Сказка про туризм

В стольном граде, где терема в небеса упираются, а улицы шумом гудят, раскинулось чудо невиданное — метрополитен подземный. Не просто дорога железная, а целое царство под землёй, с дворцами дивными да переходами хитрыми.
Спустишься по лестнице-чудеснице — и будто в иной мир попадаешь. Каждая станция — будто княжеские хоромы: колонны мраморные, словно богатыри стройные, стоят да своды держат; потолки расписные звёздами и узорами горят, будто небо ночное в ясную ночь. Мозаики из цветных стёклышек складываются в картины дивные: то поля бескрайние, то города златоглавые, то птицы райские крыльями машут. А светильники, что под потолком висят, льют свет мягкий, тёплый — не тьма подземная, а сияние праздничное.
Идут по этим дворцам толпы людские — как реки полноводные текут. Тут и стар, и млад, и купцы богатые, и мастеровые простые, и гости заморские, глаза таращащие на диво подземное. Кто торопится, будто за ним волки гонятся, кто шагом степенным идёт, на красоту налюбоваться хочет. Шумит народ, перекликается, сумки да котомки несёт, а всё равно сквозь гомон слышно, как где-то вдали поезд грохочет.
А вот и он, красавец стальной, к перрону подкатывает — состав новый, гладкий, будто из серебра отлитый. Двери его распахиваются с лёгким вздохом, и впускает он народ к себе, как добрый хозяин гостей в терем. Внутри — чисто, светло, сиденья мягкие, а на стенках — карты да указатели мудреные, чтоб ни один путник не заплутал. Трогается поезд — и мчится стрелой по тоннелям тёмным, только ветер свистит да искры мелькают. То в гору взбежит, то под реку нырнёт, то среди каменных стен промчится, будто птица подземная.
Мимо мелькают станции-дворцы — одна другой краше. То зал просторный, как пиршественный, с люстрами огромными, что солнце подземное напоминают; то уголок тихий, с барельефами да статуями, будто стражи каменные стоят; то галерея длинная, где узоры на полу сплетаются в дорожки волшебные. И на каждой — своя душа, свой голос, свой узор неповторимый.
Так и живёт это подземное царство: шумит, гудит, мчится, везёт миллионы путников из конца в конец стольного града. Не просто дорога — а чудо людское, силой разума и труда сотворённое, чтоб людям легче жилось да путь короче казался. И всякий, кто хоть раз по этим дворцам прошёл, навсегда в сердце своём свет их сохранит да про диво подземное сказывать будет.
И вот однажды, нежданно-негаданно решил метро сам царь;батюшка;ампиратор посетить. Инкогнито!  Дабы посмотреть, что за люд теперь там ездит. Специально для этого замаскировался под местного, ну, как получилось.  И охраны взял минимум, чтоб не мешала уединится с народом.  Роту, не больше.
Выстроились плечом к плечу, тридцать богатырей — не простых ратников, а стражи верные царь;батюшки;ампиратора. И ростом они все как на подбор — высоки, статны, грудью широкой воздух меряют; и статью крепки, будто из дуба выточены, а духом — твёрже камня.
На каждом — броня ладная, чешуйками серебряными отливающая: при каждом шаге она тихонько позванивает, словно колокольцы малые поют. Шлемы у них остроконечные, с гребнями высокими, а на гребнях — пучки конского волоса алого, что пламенем трепещут. Щиты круглые, тяжёлые, с гербом державным посредине: солнце золотое на поле синем, а вокруг — молнии резные. Копья у стражей длинные, наконечники острые, будто иглы стальные; древки гладко обтёсаны, под крепкую ладонь пригнаны.
Стоят они, не шелохнувшись, будто вросли в землю: брови сурово сдвинуты, взоры зоркие вдаль устремлены, ни птица мимо не пролетит, ни тень не скользнёт — всё подметят. Дыхание у них ровное, спокойное, а рука на древке копья лежит твёрдо: чуть беда — и сомкнётся строй железным кольцом, не прорваться ни врагу, ни лихому человеку. А меж собой держатся ладно, по-товарищески: хоть и суровы с виду, а друг за друга горой, плечом к плечу стоят, как одна стена живая. И если надобно — шагом тяжёлым, мерным двинутся, и земля под сапогами гудеть начнёт, будто гром по небу катится.
И вот царь;батюшка;ампиратор во главе сей немногочисленной почти незаметной группы спустился самолично в метро. И по странному стечению обстоятельств, хоть сие мероприятие и было тайным, но на платформе его ждал радушный прием с хлебом и солью, все управление городом стольным, метрополитеном столичным и других бояр около сотни. Видимо тоже куда-то ехали по своим делам.  Не иначе.
Пообнимавшись и налобызавшись, словно давно не видевшие друг друга друзья детства, вся эта кавалькада направилась в подошедший поезд. Смотрит царь;батюшка;ампиратор на людей там едущих и диву дается. Все тут есть, кто в его державе живет.
В вагоне подземном собралось люду всякого — будто на торжище столичном сошлись народы из дальних краёв. И среди них — люди восточные, каждый со своей сказкой за плечами, с узором судьбы неповторимым.
Сидит у окошка старец с бородой седой, густой, словно шёлк серебряный; на голове — тюбетейка узорная, нитками золотыми расшитая. Глядит он спокойно, будто всю мудрость пустыни в глазах хранит, а в пальцах держит чётки гладкие, перебирает их тихо, без суеты.
Рядом — юноша стройный, быстрый взглядом и лёгким движением, будто ветер степной в нём живёт. На нём куртка простая, но на воротнике — вышивка тонкая, цветами диковинными да птицами невиданными. В ушах у него — наушники волшебные, из которых льётся музыка чудная: то звонкая, как ручей горный, то тягучая, словно песня каравана в ночной пустыне.
У дверей стоит женщина в платке пёстром, будто лоскутки зари в нём сплелись: алый, бирюзовый, золотой. Платок накинут так, что и лицо чуть прикрывает, и взор остаётся ясным, зорким. В руках у неё сумка тяжёлая, но несёт она её легко, будто привыкла и горы переходить, и города обходить.
Чуть поодаль — парень в кепке модной, городской, но в глазах у него — отблеск далёких аулов, будто помнит он тропы горные и голоса предков. На плече — рюкзак, набитый, как сума странника, а из кармана выглядывает книжка с буквами непривычными, словно страницы шепчут на языке древнем.
А в углу, прижавшись друг к другу, сидят двое ребятишек — глазищи большие, чёрные, как угольки в костре ночном. Они шепчутся тихонько, смеются беззвучно, а пальцы их бегают по экрану коробочки маленькой — будто колдуют над картой целого мира. Мать их рядом сидит, рукой их порой погладит, а сама смотрит вперёд, спокойно и твёрдо, будто знает: куда бы ни мчал этот стальной конь подземный, дорога выведет к добру.
Тут же, у поручня, замер мужчина в пальто строгом, но с шарфом ярким, в полоску, как дорожка через пустыню. Лицо у него серьёзное, собранное, будто он и в вагоне этом продолжает вести дела великие, решать вопросы непростые. В руке — стаканчик с напитком горячим, от которого пар вьётся, словно дымок от костра кочевников.
- Енто кто это таете в метро то ездят?  - спрашивает царь;батюшка;ампиратор у губернатора столичного.
- А енто твое светлейшее величество видимо туристы, понаприехавшие любоваться красотой нашего града столичного, не иначе, - отвечает тот.
- Туристы енто хорошо, - кивает царь;батюшка;ампиратор, - странно что в одеждах рабочих и теперь местных в метро нет, а туристы — это хорошо.