Чёрная повязка

  Мы  приехали  на  кладбище  в  полдень.  Страдающий  с  похмелья  сторож  открыл  скрипящие  ворота,  и  мы  двинулись  мимо  рядов  могил.  Впереди  ехал  катафалк,  следом  -  машина  военкома,  за  ней  ещё  одна  - микроавтобус  с  родственниками.  Кресты, ограды, каменные плиты.  И  флаги,  флаги,  флаги...

- Надень,  -  кто-то  протянул  мне  чёрную  повязку.  Я  послушно  её  повязал.

Мы  свернули  на  узкую  дорожку,  проехали  ещё  немного  и  остановились.  Могила  была  уже  вырыта  -  чёрная прямоугольная  яма.  Рядом  лежала  горка  свежей  земли. Два  могильщика  в  грязных  куртках  курили  в  стороне.  Увидев  нас,  они  неохотно  затушили  сигареты  и  подошли,  держа  наизготовку  лопаты.
Из  катафалка  выгрузили  гроб.  Военком  с  двумя  помощниками  помогли  могильщикам  нести.  Я  тоже  присоединился. Гроб  был  тяжёлым.  Я  придерживал  его  и  очень  боялся  уронить. Гроб  поставили  на  толстые  доски  над  ямой.  Священник  что-то  монотонно  бормотал,  но  я  не  слушал.  Потом  заговорил  военком.  В  мае  ещё  холодно.  Ветер  треплет  полы  плащей,  рвёт  ленты на  венках.  Почти  дежурные  фразы  про  войну,  про  долг,  патриотизм.   И  мне  показалось,  что  слова  были  какими-то  чугунными.  Я  смотрел  на  крышку  гроба  и  не  мог  поверить,  что  Сашка  там,  внутри.  А ещё  казалось,  что  и  я  там  лежу. Тот,  прежний.  Который  больше  никогда  не  вернётся.

Вокруг  тишина,  слабый  ветер  в  траве,  а  в  ушах  у  меня  снова  бушует  сражение;  я  видел  взрывы;  чёрным  жаром  кипит  небо,  а  земля  от  горизонта  до  горизонта  взмывает  грохочущими  фонтанами  и  оседает  в  сернистые  кратеры.  Я  стискивают  зубы.  Нет,  это  не  разыгравшееся  воображение:  воспоминания  наваливаются  бурей,  мира  здесь  нет  и  в  помине,  даже  кажущегося  мира,  как  на  остальном  белом  свете,  здесь  всё  ещё  бои  и  война,  призрачное  опустошение,  вихри  которого  теряются  в  облаках.  Земля  не  отпускает  меня,  словно  хватая  руками;  жирная  жёлтая  глина  липнет  к  ботинкам,  затрудняя  шаги,  как  будто  мёртвые  глухими  ворчливыми  голосами  тащат  живых  к  себе.  Я  бегу  по  полям,  испещрённым  чёрными  воронками.  Ветер  усиливается,  мчатся  облака,  и  луна  по  временам  заливает  землю  бледным  светом.  Всякий  раз  я  с  захолонувшим  сердцем  останавливаюсь,  падаю  навзничь,  прижимаюсь  к  траве  и  замираю.  Я  понимаю,  что  ничего  такого  нет,  но  в  следующий  раз  опять  испуганно  кидаюсь  в  воронку.  Продолжая  видеть,  сохраняя  сознание,  я  подчиняюсь  закону  этой  земли,  а  по  ней  нельзя  идти  распрямившись.
Мы  лежим,  распластавшись,  как  кошки.  Рядом  со  мной  Сашка. В  его  сосредоточенном  лице  ни  следа  страха.  Оно  такое  же  холодное,  смертельное,  как  у  всех  здесь, - траншейное  лицо.  Его  намертво  сковало  напряжение.
 В  разбитых  траншеях  воет  ветер;  бегут,  время  от  времени  закрывая  луну,  облака.  Свет - тень.  Пять  человек  идут  плотной  цепочкой,  отряд  теней,  жалкий  второй  взвод,  выбитый  весь,  кроме  нескольких  человек,  но  это  отборные  остатки.  На  позиции  каждый  ищет  себе  уголок,  норку.  Пока  почти  ничего  не  происходит.  Отдельные  выстрелы.  Вдалеке  справа  разрывы  гранат.  И  крысы,  крысы...  Одну  Сашка  ловко  подбрасывает  ногой  и  перерубает  лопатой.

-  Может,  хоть  здесь  обойдётся, - говорит  Сашка.  -  Не  хватало  ещё,  чтобы  сейчас  мозги  продырявили.
-  Уж  если  не  везёт,  так  сломаешь  палец,  ковыряя  в  носу, - отзываюсь  я.

Колышется,  ползёт  туман.  И  внезапно  я  понимаю,  что  вызвало  в  нас  тревогу.  Всего-навсего  стало  тихо.  Совсем  тихо.  Ни  пулемётов,  ни  пуль,  ни  разрывов,  ни  свиста  мин - вообще  ничего,  ни  выстрела,  ни  крика.  Просто  тишина.  Что  же  происходит?  Граната  в  моей  руке  влажная,  я  взмок  от  волнения.  Нервы,  кажется,  сейчас  порвутся.  Проходит  пять  минут.  Десять.

-  Уже  пятнадцать  минут, - говорит  Сашка.  В  тумане  его  голос  звучит  приглушенно,  словно  из  могилы.  Руки  разжимаются  и  сжимаются  ещё  сильнее.  Это  непереносимо!  На  фронте  мы  привыкли  к  постоянному  грохоту,  и  когда  он  вдруг  не  давит,  такое  чувство,  что  мы  сейчас  лопнем,  взлетим  воздушными  шариками.
  Тишина  заканчивается,  опять  глухие  выстрелы,  опять  вдали  стучат  дятлом  пулемёты.  Мы  успокаиваемся  и  почти  рады  снова  слышать  такие  знакомые  звуки  смерти.  Мы  и  моргнуть  не  успели,  как  оказались  под  шквальным  огнём.

  К  нам  в  опорник  спрыгивает  сержант.

-  У  вас  всё  есть? - перекрикивает  он  грохот.
-  Патронов  маловато, - кричит  Сашка.
-  Отобьётесь  так, - отмахнулся  сержант.  Он  знает,  что  отобьёмся.

 До  нас  добирается  огонь.  Защититься  особо  нечем.  Руками  и  лопатами  мы  расковыриваем  в  траншее  углубление  и,  тесно  прижавшись  друг  к  другу,  укладываемся  туда  головами.  Метрах  в  двадцати  разрывается  снаряд.  На  свист  этой  дряни  мы  раззявливаем  рты,  чтобы  уберечь  барабанные  перепонки,  но  всё  равно  почти  теряем  способность  слышать,  земля  и  грязь  забиваются  в  глаза,  чёртов  дым - пороховой,  сернистый - дерёт  горло.  Градом  сыплются  осколки.  Кого-то  точно  накрыло,  потому  что  к  нам  в  траншею  вместе  с  горячим  осколком  мины  летит  оторванная  рука.  Опять  запрыгивает  сержант.

-  Это  соседний  опорник, - объясняет  он. - Прямое  попадание,  в  кашу.  Опять  всё  грохочет,  гудит,  жужжит,  сыплются  градом  железо  и  грязь,  гремит  воздух,  содрогается  земля.  Затем  завеса  приподнимается,  отодвигается,  и  в  то  же  мгновение  с  земли  встают  люди,  обожжённые,  чёрные,  с  гранатами  в  руках,  они  внимательны,  они  готовы.

Мы  отбились.  Я  выжил.  А  Сашка  нет.

Могильщики  взялись  за  верёвки,  и  гроб  медленно  поплыл  вниз  -  в  темноту.  Верёвки  натянулись,  скрипнули.  Послышался  глухой  стук.  Могильщики  вытянули  верёвки  и  взялись  за  лопаты.  Первый  ком  земли  глухо  бухнул  о  крышку.  Горько. Как горько. Сашка  погиб,  а  я...

Военком  тронул  меня  за  плечо:

-  Отойдём?

Мы  отошли  в  сторонку.  Военком  закурил,  прищурился  и  спросил:

-  Что ты решил?

Я  осматриваю  кладбище.  Час  назад  оно  ещё  было  чужое,  а  теперь  я  всё  здесь  узнаю - каждую  могилу,  каждый  холм,  каждый  овраг,  каждую  лощину.  Я  просто  не  уходил  отсюда,  в  пламени  воспоминаний  месяцы  коробятся  тлеющей  бумагой,  сгорают  и  улетучиваются  дымом.  Я  вновь  вижу  ошмётки  пробитые  каски,  бронники,  котелки,  ложки,  гранаты,  на  которые  налипли  грязь,  серо-зелёный  мокрый  платок,  истлевший,  наполовину  превратившийся  в  глину,  останки  солдата.  Я  лежу  на  земле,  уткнувшись  в  неё  лицом.  Из  земли  поднимается  жуткий  глухой  гул,  прерывистое  дыхание,  гудение,  опять  гул,  стук,  треск.  Я  впиваюсь  в  землю  ногтями,  плотнее  прижимаюсь  головой,  мне  кажется,  я  слышу  голоса,  крики,  я  хочу  спросить,  поговорить,  окликнуть,  я  слушаю,  жду  ответа,  ответа  на  свою  жизнь...Но  только  ветер  всё  сильнее,  только  облака  всё  быстрее  и  ниже,  и  тени  гонятся  друг  за  другом  по  полю.  Я  встаю  и  иду  дальше,  не  разбирая  дороги,  долго,  пока  не  дохожу  до  чёрных  крестов,  стоящих  длинными  рядами,  как  рота,  батальон,  полк,  армия.
И  вдруг  я  всё  понял.  На  фоне  этих  крестов  рушится  всё  здание  высоких  и  громких  слов.  Только  здесь  ещё  война,  не  в  головах,  не  в  запрятанных  воспоминаниях  тех,  кто  уцелел.  Здесь  призрачным  туманом  над  могилами  стоят  потерянные,  не  исполнившиеся  годы,  здесь  в  гулких  молчанием  вопиет  к  небу  непрожитая,  не  находящая  покоя  жизнь,  здесь,  подобно  нестерпимой  жалобе,  наполняет  сила  и  воля  молодости,  погибшей,  прежде  чем  она  начала  жить.
Мы  молча  долго  смотрели  друг  на  друга.  Потом  военком  отвёл  глаза.  А  я  быстрым  шагом  двинулся  среди  могил.  Чёрная  повязка  туго  стягивала  руку.