Неправильная грудь

Вахтовый поселок за полярным кругом — здесь есть только буровые, холод и мужчины, уставшие друг от друга до зубного скрежета.

Андрей стоял у пульта, слушая вой ветра за тонкой стенкой. Начальник смены, мужик с вечным тиком на левом глазу, только что орал на него за сбой в подаче раствора, хотя сбой произошел из-за бракованного насоса. Кормили сегодня баландой, в которой плавали жирные круги. Конфликты были обычным делом.

Андрей вышел покурить. Он сунул руки глубоко в карман куртки и нащупал там старый, стертый брелок — ключ от их московской квартиры.

Ее грудь была не такой, как в журналах, которые изредка передавали друг другу мужики. Когда он впервые увидел ее, она сидела на краю его дивана в съемной квартире, нервно кусая губу. Он расстегнул ее бюстгальтер, и она попыталась прикрыться локтем, а он — он отпрянул от неожиданности. Настолько необычной была форма: тяжелая, объемная, с мягкими складками у основания, покрытая тонкой сеткой серебристых растяжек, будто струями водопада. И одна грудь явно тяжелее и крупнее другой, лежала чуть ниже, со смещенным соском, смотрящим вниз.

Она тогда побледнела, ожидая отвращения. Она всю жизнь носила в себе этот ужас — что ее тело неправильное. Она хотела быстро одеться и убежать, чтобы никогда больше не видеть его лица.

Но в ту секунду Андрей не чувствовал отвращения. Он чувствовал что-то странное. Перед ним была настоящая, живая женская плоть, которая может дарить тепло и кормить детей.

— Красиво, — сказал он тогда.

Она не поверила. Но он говорил это каждый день. Он понял, что второго такого бюста ни у кого нет — в этом его непревзойдённое великолепие и уникальность.

Теперь, стоя на ветру в минус тридцать, Андрей мысленно касался этой груди. Вот здесь, на левой, у соска, острая растяжка, похожая на молнию... На вахту его тянуло только из-за денег.

Когда парни из бригады звали его с собой в городок "снимать баб", Андрей отмахивался.

Ни одна женщина в мире не могла заменить ему жену в постели, в разговорах, в тишине... И ни у одной не могло быть даже чуть-чуть похожего бюста.

Когда начальник смены снова начал крик, Андрей спокойно выслушал, потому что в голове стоял образ большой, асимметричной груди. Крик отдалялся, становясь просто шумом.

Он вспоминал, как она подходит к нему в коридоре, когда он возвращается, уставший до смерти. Её грудь была мягкой, неудобной — и абсолютно родной. Единственной, к которой он мог прикоснуться и ни о чём не думать. Без этой простоты он бы здесь, наверное, уже сломался.

Внутри поселка, среди грубости и скудной еды, он оставался человеком именно благодаря этому воспоминанию. Это был его личный талисман, его символ домашнего тепла, покоя, принятия  —  душевности.