Повесть Папа Витя номер два

               
     ПРЕДИСЛОВИЕ

     В детстве и юности мой папа был для меня просто папа.

     И только с годами, опираясь на собственный жизненный опыт, я смогла рассмотреть, взвесить силу его характера, его душевную мощь.

     В памяти, как фрагменты мозаики, возникают все новые факты из нашей жизни. Только сейчас стала понятна их значимость. Они не выстраиваются в четкой хронологической последовательности. Поэтому, чтоб ничего не упустить, мне пришлось разбить свой рассказ об отце на темы.

     Так вышло, что я решила рассказать о папе, прожив равные отрезки своей жизни с ним и без него. Более того, я почти достигла того возраста, до которого дожил мой отец. И я имею моральное право, нет, не судить, а объективно рассуждать о его поступках. Какие-то из них смешные, какие-то неприглядные, они в равной степени характеризуют моего отца, как личность разностороннюю и глубокую.

     Не знаю, станет ли мое повествование кому-нибудь также интересно, как мне. Но я просто хочу сохранить память о моем отце, как о человеке.

     После смерти отца долго не решалась сесть за воспоминания о нем. Но со дня его ухода прошло ровно двадцать лет. И теперь, когда боль от его утраты немного утихла, я постараюсь рассказать о нем все, что помню и знаю.

     ПРИВЫЧКИ И ХАРАКТЕР

     Папу звали Виктор Сергеевич. Он родился за два года до начала Великой Отечественной войны, на праздник Покрова Божьей матери, 14 октября 1939 года. В семье, кроме него была еще дочь, папина сестра, Алла.

     Сразу хочу сказать, что и внешностью, и характером, я больше похожа на своего отца, чем на мать.

     Был он высоким, смешливым, талантливым, творческим, разносторонним человеком. Папу увлекали очень многие вещи. Я всегда задавалась вопросом, как в одном человеке могли уживаться умение прекрасно рисовать и любовь к автомобилям, страсть к самым разным литературным жанрам и знание физико-математических наук, увлечение рыбалкой, сбором грибов и умение смастерить и починить что-угодно. Он любил петь. И хотя слуха у него не было, делал это, не стесняясь, всегда с удовольствием. А еще он очень любил животных и детей. Во всяком случае, в отношении себя я эту любовь чувствовала всегда.

      Папа очень любил уют и чистоту. Правда, в полной мере к уборке он приступал только в экстренных ситуациях, если больше убраться было некому. Но он очень своеобразно поддерживал порядок. Увидит на полу соринки или ниточки, пройдет, все в ладошку с ковров соберет. Вот, вроде, и чистый пол. На кухне всегда после себя помоет посуду и стол вытрет. На балконе, где он оборудовал себе небольшую мастерскую, все инструменты сложены на своих местах. В гараже тоже не терпел беспорядка. И еще одна важная деталь меня всегда в нем удивляла. Несмотря на то, что он постоянно возился в гараже с машиной, у него всегда были ухоженные руки с чистыми ногтями.

      Отец умел и, главное, любил готовить. Готовил гораздо лучше мамы. Он подключал не только смекалку, если был ограничен в ассортименте продуктов, но и выдумку. Блюда всегда были настолько хороши, что хоть сейчас могли украсить праздничный стол. Специи, приправы, подливы призывали съесть все, проглатывая язык!

      А если мама готовила на скорую руку не совсем вразумительно, папа поднимал на нее глаза с вопросом: «Тома, что это?!!» Во взгляде смесь чувств недоумения и нежелания обидеть. Мама смеялась, невольно соглашаясь со своим промахом: «Кушай, Витенька! Кушай, петушочек мой голубоглазонький!» И хотя отец был зеленоглазым, эта фраза из фильма «Республика ШКИД» подходила для таких сцен как нельзя лучше. Альтернативы приготовленному все равно не предлагалось. Говорила мама ехидно улыбаясь, елейным голоском. Папа ел… Гамма чувств полнилась выражением муки на лице.

     И уж после этого в выходной день папа затевал приготовление вкуснейшего фаршмака, зраз с мясом или грибами, тыквенной каши, супа харчо, горохового супа с копчеными ребрышками, рассольника или солянки с почками. Запах на кухне стоял такой, что можно было приcытиться даже одним ароматом. Его любимым блюдом был борщ. Борщок он мог с одинаковым наслаждением есть и на завтрак, и на обед, и на ужин. Летом папа борщ даже не разогревал, жадно съедал холодным.               

     ДЕТСТВО

     Война пришла в Харьков, когда папе было два года.

     Немецкая оккупация Харькова армией III Рейха во время Великой Отечественной войны, началась 24 октября 1941 и продлилась с перерывами до Дня освобождения города — 23 августа 1943 года.

     24 апреля 1942 года пленные бойцы Красной Армии ремонтировали дорогу в Харькове. Но усилия по освобождению города позже переменили картинку на противоположную. И уже в 1945 году пленные немцы строили дорогу для харьковчан.
             
     Из послевоенного времени отец запомнил только, как бегали с соседскими мальчишками смотреть на пленных немцев, которых гнали с Куриной горы толпами. Как сердобольные старушки, сами натерпевшиеся за годы войны от врага и голода, и холода, и смертей, бросали в толпу пленных хлеб и картошку. Пленные должны были строить дорогу в Харькове.

     Только наши люди могут забыть о лишениях, издевательствах и горе при виде изможденных, раненных, голодных инородцев, и поделиться последней скудной едой, постараться облегчить их заслуженные страдания. Сострадать!!!

     В большинстве семей дети были предоставлены самим себе. И развлечения придумывали сами. У них был еще свежий в памяти пример войны и поэтому чаще всего, если выдавалось свободное время, дети из старых досок или палок мастерили ружья и играли в войну, бегали во дворах за самодельными тряпичными мячами, или гоняли палкой жестяные кольца от бочек. Но самым опасным и самым интересным развлечением было собирать патроны и бросать их в костер. Этих игрушек было везде в достаточном количестве, в городе совсем недавно шли ожесточенные бои.

     И еще запомнил мой папа желание одеться в какие-нибудь новые вещи. Очень долго после войны он и его сверстники ходили буквально в лохмотьях, латанных и штопанных. На кого-то перешивали солдатскую гимнастерку. Пальтишки выкраивали из прохудившихся одеял. И даже парашютный шелк шел в ход для пошива платьев. Но, этот материал могли себе позволить только более обеспеченные слои населения.

     Самой распространенной профессией была профессия сапожника. Обувь была в дефиците. Чинили и зашивали то, что, как казалось, уже и невозможно было починить. Поэтому, пока тепло было на улице, чаще всего детвора бегала босая. Обувь берегли. Сапожники сидели на рынке или ходили по дворам, в поисках работы.

     И голод! Не проходившее даже во сне чувство ненасытного голода, не оставляло ни на минуту. Это чувство заставляло детей и подростков идти на воровство. Обносили чужие сады и огороды, таскали заблудившихся кур.

     Однажды отца пригласила одноклассница на свой день рождения. Папа не мог ничего подарить девочке, но переборов стыд, все же пошел на праздник, в предвкушении хоть какого-то угощения.

     Там подавали самое желанное блюдо! Для измученного голодом мальчика «вароние» яйца, как смешно произносил папа еврейской девочки, были невиданным роскошным лакомством. Отец всю жизнь, потешно кривляясь, называл вареные куриные яйца «вороньими» и вспоминал, как стараясь быть культурным, пытался в гостях накалывать их вилкой, гоняя по тарелке.
 
      Эта одноклассница ему очень нравилась. Набравшись смелости он к ней подошел с вопросом, будет ли она с ним встречаться. А она, зардевшись, с насмешкой ответила: «Нет, не буду! У тебя, Витька, нос картошкой».

       У папы был абсолютно нормальный курносый задорный носик. Но он эту глупую шутку воспринял более, чем серьезно. Стащил у матери большую деревянную прищепку, и решил ночью исправить этот изъян, одев ее на кончик носа. Так и лежал, не ворочаясь, чтоб прищепка не слетела. Видимо, через какое-то время из-за нарушенного кровообращения нос потерял чувствительность, и отец крепко заснул.
 
       На утро его отчаянию не было предела. Нос распух, посинел, прищепка не снималась. Мать с ругательствами стала, как могла растирать сыну кончик носа, чтоб кровь вновь стала циркулировать. В общем, эта косметическая процедура вполне могла закончиться даже ампутацией, если б прошло еще немного времени.

      Естественно, в этот день папа в школу не попал. Но после этого случая попыток исправить свою внешность из-за малолетних дурочек больше не повторял.

      Рассказывал он такие истории из своей совсем несмешной жизни так уморительно, что мы забывали о трагедии военного и послевоенного поколения, к которому относились и мои родители.
 
       Заканчивал папа ту же трехэтажную школу №132, в которую впоследствии ходила и я. Она находилась на ул. Новгородской, д.46, совсем недалеко от дома. Школа стала принимать школьников еще до войны в начале октября 1936 года. После освобождения Харькова от немецких захватчиков в 1943 году в здании размещалось педагогическое училище, но вскоре, в 1950 году, училище переехало на улицу Ш. Руставели. А здание отдали под мужскую школу.

     У папы в школе сложились непростые отношения с учебой, особенно с математикой. Он рассказывал, что буквально силой воли заставил себя полюбить такие предметы, как алгебру, геометрию, позже тригонометрию и физику. Его старые справочники по этим предметам впоследствии и мне помогли в учебе. И так же, как и мой отец, я полюбила эти науки. Старый, в коричневом переплете с рыжими страницами, справочник стал моей настольной книгой.

     В армии с отцом случилось несчастье. Молодых бойцов перевозили, на сколько я помню из его рассказа, на стрельбы в открытых грузовиках. Один из грузовиков как-то перевернулся. В этой аварии были даже погибшие бойцы. Отец выжил, но получил в результате шока психологическую травму. Он стал сильно заикаться. Его пытались вылечить даже электрошоком. Вскоре ему стало лучше, но полностью от заикания он так и не избавился.

     Этот недуг преследовал его всю жизнь. И в нервных, стрессовых ситуациях проявлялся сильней, чем всегда. Но это его не портило.

     РОДИТЕЛИ ПАПЫ

     Вообще дед с бабкой составляли очень экстравагантную пару. Он был чаще всего сдержанным в выражении эмоций и даже немногословным, начитанным и работящим. Она тоже много читала, но в ее голове, почерпнутая информация как-то не оседала и не влияла на развитие интеллекта.

     Ее звали Мария Мироновна, в девичестве Саенко. В ее жилах текло много разной крови, в том числе польской. Баба Муся любила веселье, рюмочку, была легкой и какой-то несодержательной.

     Баба Мария родила двоих детей. И дочь любила больше, чем сына. Для Аллочки не жалели ни внимания, ни денег. Ну, конечно, семья не шиковала. Но Аллочке и вещи красивые покупали, и капризы ее терпели.
 
     Алла была очень рослой и фигуристой барышней перед окончанием школы. Внешностью ее бог не обидел. Пухлые чувственные губы, темно-русые густые волосы, выразительные зеленые глаза привлекали внимание парней. Она это чувствовала и с молчаливого согласия родителей не сильно загружала свою прелестную головку учебой. Ей внушили, что для девушки – главное замуж удачно выйти, а не над профессией корпеть. Поэтому досидев до выпускного класса, Алла стала усердно выбирать фасон выпускного платья.

     Для выпускницы было выбрано приталенное платье с открытыми плечами и с пышной юбкой.  В те времена эталоном красоты очень худые девушки не считались, наоборот, почитались женщины с большим бюстом, тонкой талией и королевской осанкой. Поэтому и одежда должна была подчеркивать все данные прелести. Талию перехватили широким поясом.

     Аллу отличала одна особенность. У нее был очень пышный бюст. Грудь шестого размера доставляла девчонке немало проблем. Вес бюста трудно было удержать обычными бюстгальтерами. И осанка у девушки тоже страдала. Спина округлилась, стала заметна сутулость. Пришлось идти на хитрость. Баба Муся к лифчику пристрочила очень широкие плотные лямки, чтоб белье не сползало по спине вверх.

     Волосы Алле собрали в очень модную прическу бабетту. Маленький белый бантик вкололи в пышный пучок. А ноги обули в узконосые лодочки.

     Широкая ступня еле втиснулась в модные лодочки. Девушка поморщилась, испытывая неудобство, но решила стерпеть его ради безупречного внешнего вида. Мать настойчиво совала дочери простые тапки, завернутые в бумагу. Однако Аллочка, оглядев себя в высоком трильяже и оставшись собой довольна, выпорхнула из дверей.
 
     Затянувшийся до утра выпускной все же принес неприятности. Жесткие бретели бюстгальтера натерли до крови плечи. Платье, утянутое до предела в талии, не давало дышать пышногрудой девушке. А белые новые лодочки словно испанский пыточный сапожок зажали в тиски ноги.

     Возвращалась Алла пешком. Пришлось пройти приличное количество километров. Расплакавшись от нестерпимой боли, выпускница плюнула на свой внешний вид. Расстегнула молнию платья на спине, сбросила жесткие туфельки и, шлепая распухшими и натертыми босыми ногами, поплелась по улице домой.
 
     На пороге воющую девицу встретила мать: «Говорила ж тебе дуре, возьми тапочки!» Алла, ввалилась в комнату, размазывая тушь с густо накрашенных ресниц по мокрым щекам.

     После школы Алла закончила курсы стенографисток и быстро выскочила замуж. Пижонистый, но в сущности пустой и бессодержательный парень больше зубоскалил, чем работал. И в этом очень подходил Аллочке. Ее избранника звали Леонид. Но во дворе его все кликали Левкой. Он по этому поводу шутил: «Я Лева Задов, со мной шутить не надо!»
 
     Я в последствии слушая рассказы про семью тетки Аллы никак не могла понять, почему дядька был Задов. Позже узнала, что кумиром нашего Леньки был Лев Никола;евич Зинько;вский (также Лёвка За;дов, настоящая фамилия Зодов; 11 апреля 1893 — 25 сентября 1938) — начальник контрразведки Революционной повстанческой армии Украины Нестора Махно, анархист. Какое-то время отсидел в тюрьме. Лев Задов после освобождения работал с братом Даниилом нештатными сотрудниками Харьковского республиканского ГПУ, стал советским чекистом.

     Литературный, а затем и кинообраз Лёвки Задова известен в интерпретации Алексея Толстого в романе «Хождение по мукам»:

     «Сейчас же вошёл, несколько переваливаясь от полноты, лоснящийся улыбающийся человек в короткой поддёвке, какие в провинции носили опереточные знаменитости и куплетисты… А ну, подивись на меня, — сказал человек в поддёвке, — я Лёва Задов, со мной брехать не надо, я тебя буду пытать, ты будешь отвечать…»

     Художественный образ Задова в виде одесского уголовника и главного помощника Батьки Махно был довольно популярен в отечественной литературе и кино.

     Конечно, в личности мужа Аллочки не было ничего героического. Но внешностью и своей полнотой он походил на киношного героя.
    
     И все же брак моей тетки с этим типом не продлился долго. Они не успели родить ребенка и развелись. Вскоре Алла встретила Александра Скрипченко. Он был военным. Муж увез Аллочку к новому месту службы в Воронеже. Там на свет появился Сережка, мой двоюродный брат.

     В семье бабки были три сестры, старшая Эльза, средняя Мария и младшая Оксана.
 
     В семьях сестер моей бабки процветал алкоголизм. Сын Эльзы дядька Анатолий Белецкий пил сильно, но иногда все же появлялся в гостях у моей бабки вместе с матерью. Высокий, худосочный, абсолютно лысый с грубым пропитым басом. Баба Эльза была полноватой, с волнистыми русыми волосами и заплывшими непонятного цвета глазами. Постоянно неуместно шутила сипловатым голосом. Она демонстрировала преувеличенную сестринскую любовь. Но всем было понятно, что она совершенно неискренна.

     Младшая из сестер, Оксана, была полностью поглощена заботой и воспитанием внука Виталия. Он хвостом везде таскался за бабкой. Звали его всегда и все только Витасиком. Хотя, начиная взрослеть, он понял, что из бабки можно не только веревки вить, но и все деньги высасывать. Бабка свое чадушко любила беззаветно, прощая ему все. Естественно такое воспитание не могло привести к положительным результатам. Витасик вырос в порочного, изворотливого и жестокого алкоголика. Впрочем, от наследственности ему тоже было не избавиться, он в точности повторил судьбу своих пьющих родителей.

     Приводила в гости Витасика баба Оксана только с одной целью, чтоб он хорошо поел, да меньше видел своих родителей. Баба Муся его не любила. Со временем стало видно, что мальчишка ни в грош не ставит свою родную бабку, и своей сестре она на это указывала. Именно на этой почве между сестрами вспыхивали ссоры и на некоторое время они расставались. Однако бабка Оксана была слабохарактерной и всегда первой шла на примирения. Да и понимала, что Мария и продуктов подбросит немного, фруктов соберет из сада. Иногда и Витасика с ней можно оставить. Так и мирились.

     Сестры собирались все вместе крайне редко. Сделают несколько снимков с лицемерными улыбками. И живут дальше каждая своей жизнью. Баба Муся всегда отзывалась о своей родне только отрицательно. А при встрече лезла целоваться и заверяла их в искренней любви.
 
     Мама свекровь вообще терпеть не могла. Но если бы она ее постаралась оценивать объективно, то и мы, внучки, не были бы так предвзяты в оценках личности нашей бабки. Только по истечении многих лет, вспоминая ее, стало понятно, что баба Мария была очень смешной, порой даже в какой-то степени клоунессой.

     Ее колоритная внешность полностью соответствовала ее характеру. В домашней обстановке мама видела ее с перманентно завитой рыжей копной, подхваченной на затылке, как у Солохи из гоголевского произведения. В лучшем случае это была косынка, свернутая руликом и завязанная концами спереди. Но чаще на голове была просто белая марля. На накрашенных бантиком ярко-оранжевых губах висела прилипшая, словно приклеившаяся, и не падавшая даже при разговоре сжатая гармошкой дымящаяся папироска. Простое ситцевое платье с вырезом каре было повязано фартуком. Разговаривала высоким, местами даже визгливым голосом. Смешок же напротив был каким-то скрипучим.
 
     Она постоянно гримасничала, иногда, изображая некоторую манерность, с претензией на интеллигентность. Иногда, кого-то передразнивая или пародируя, делала это очень смешно и очень похоже. От бесконечной смены эмоций на сухом личике образовалось множество морщин. Баба Муся много времени проводила на улице и в саду. Мама говорила, что у нее не лицо, а печеное яблоко. Загар не сходил с ее кожи.

     Бабка слыла сплетницей. Просиживая с соседками, часами трепалась с ними обо всем и обо всех. А затем приносила эти сплетни во двор, проводила политинформацию с домочадцами и соседями по двору, чем часто провоцировала в дворовом сообществе скандалы.
 
     Они ее не любили и не уважали. За бабой Мусей прочно закрепилось прозвище Машка-дурка. Но мне кажется, что иногда она глуповато смеялась не потому, что круглой дурой была, а потому что очень хотела казаться веселой, беззаботной, а потому, вроде, счастливой. Ну, и всегда ей хотелось быть в центре внимания, общительной. Она постоянно кокетничала, если приходилось знакомиться с молодежью, неважно с парнями или девушками. Рассказывала анекдоты, когда я приходила с молодым человеком. Наливала рюмочку, забегая к квартирантам.

     А соседи, сплетничая с ней наравне и улыбаясь шуткам, за спиной злобно шипели, так как у многих личная жизнь не сложилась. После войны большинство остались жить без мужиков. А ее муж жив, не воевал, да и любил ее, непутевую, всю жизнь. Хоть и утаскивал с руганью во двор, если уличные посиделки затягивались в ущерб хозяйственным делам.

     Но, не смотря на такую сущность, баба успевала не только кривляться. Ей хватало времени и убираться, и готовить вкусно, хоть и незамысловато. Ее домашнее печенье из прокрученного через мясорубку теста с вишенкой из варенья сверху мы обожали. А картошка с грибами могла кого-угодно привести в полнейший восторг. Она и заготовки на зиму всегда делала, и за садом с дедом ухаживала.

     Работала, правда, дворником, да и то не всю жизнь. И к другой работе просто не стремилась. Мама называла ее ленивой иждивенкой, не заработавшей даже пенсии нормальной. Но и в этом для себя старушка находила плюсы. Во-первых, работа было недолгой и несложной. Она позволяла довольно рано возвращаться домой. Во-вторых, частенько попадались весьма ценные находки: деньги, украшения. Однажды бабка даже золотые часы во время уборки нашла. В-третьих, благодаря тому, что она работала в парке отдыха, мы с сестрой могли бесплатно посещать любые аттракционы.

     И потом, она в люди, как говорится, выходила всегда стильно и красиво одетой. Дед ей даже модные брюки дудочкой сам сшил. Она мне ими с восторгом похвасталась.

     Волосы на голове она укладывала в крупные волны и закалывала головными гребнями по моде послевоенного времени.

     Натура бабки была какой-то сорочьей. Увидит какую-нибудь блеснувшую в траве побрякушку и тут же тащит домой. У бабы Муси была масса всяких украшений. Бусы из граната, горного хрусталя и янтаря, браслеты, серьги, броши были сложены в две шкатулки, стеклянную и деревянную с ракушками.
 
     Ее красота была яркой и гротескной, отличавшейся от скромной и сдержанной красоты бабушки Паши. Баба красилась хной, была всегда рыжеволосой и поэтому предпочитала украшения из янтаря. У деда тоже были зажимы для галстуков и запонки из янтаря. Этот камень был очень популярен в Советское время.

     Периодически я охотилась на симпатичную бижутерию. Бабка не возражала. В конце шестидесятых в моду вошли прозрачные небольшие платки и косынки из прозрачного капрона с блестящим цветным люрексом. Их называли газовыми. Разноцветные легкие, как облака, они окутывали головки самых продвинутых модниц и мелькали на колхозницах в огородах и полях. И цыганские женщины их тоже носили, включив в свой национальный колоритный костюм.  Позже они снова вернулись на пик моды в восьмидесятых. И я позаимствовала в качестве шейных платков несколько штук из бабкиного гардероба.
    
     А на память о бабе и деде мне остались потертый черный кошелечек, чехол для очков, кулон с аметистами, запонки и заколка для галстука из янтаря и коллекция брошей с искусственными камнями.

     В комнатах при скудном интерьере все же было всегда чисто. Маленькая столовая начиналась с белых глухих филенчатых двустворчатых дверей. Они запирались на массивный ключ. Правая створка открывалась внутрь. А левая, всегда закрытая на шпингалет, служила для того, чтоб на ней висели грубые деревянные вешалки для верхней одежды и шляп с деревянными и металлическими крючками.

     Справа у двери стоял деревянный стул. Его во время еды приставляли к столу. Слева у небольшого простенка поместился маленький холодильник. Одновременно он служил еще и полкой для бабкиной косметики. На нем всегда валялась россыпь ее бижутерии и стояли, как солдатики, тюбики губной помады, кто в пластиковых мундирах, кто в металлических доспехах. А над холодильником висело небольшое зеркало в деревянной раме.

     Дальше начиналось окно. Спинкой к холодильнику стоял стул, после него стол. Всегда накрытый клеенкой в клеточку, он был совсем небольшой. На перпендикулярной стене умещалась почти такая же, как моя крохотная панцирная кроватка. На ней спал внук, Сережа, когда у стариков появлялись гости, дочь с зятем. Кровать застилали множеством перин, одеял и подушек, чтоб хватало всем приехавшим. А когда баба Муся читала, сидела на этой кроватке, подложив за спину подушки. Под кроватью хранились и чемоданы и разная утварь, необходимая в быту. На окне висела короткая гардина. Так что окна всегда были на виду. И было видно, что происходит в маленькой столовой.

     Простенок над изголовьем кровати занимало радио. На длинной стене у кровати висел затертый плюшевый коврик. Он был весь прокурен папиросами бабки. Над ним висела корявая то ли от сырости, то ли от старости репродукция какого-то пейзажа. А напротив окна над изножьем помещалась небольшая полочка с какой-то непонятной черной статуэткой и пара книг.
 
     Вход в большую комнату тоже венчали двустворчатые двери, но уже со стеклом. Их можно было зашторить простыми белыми штапельными занавесками, на которых были изображены березовые стволы вперемешку с черными елочками. Сразу у двери стояла этажерка с книгами деда. Под  большим окном у перпендикулярной длинной стены поместилась тумба с телевизором. У следующей стены стоял трехстворчатый шкаф, трюмо и диван, над спинкой которого висели два больших портрета любимой Аллочки. Угол был занят печкой, облицованной белой кафельной плиткой. Напротив окна старики поставили небольшой сервант с зеркалами и красивой посудой. Оставшееся место в образованной нише занимала кровать. Рядом с ней роль прикроватной тумбочки выполнял стул с мягкой обивкой.

     А в середине комнаты царствовал большой стол под гобеленовой жаккардовой с бахромой скатертью в окружении пяти стульев с красной мягкой обивкой. Такие скатерти были почти в каждом доме и считались признаком респектабельности в пятидесятые годы. Сидеть ни на стульях, ни на диване в обычные дни не разрешалось. Бабка переживала за обивку. Лишь по праздникам, если не позволяла погода воспользоваться столом и лавками в саду, скатерть убирали, оставляя прозрачную пленку, лежащую под ней, и усаживали за стол гостей. Я же иногда демонстрировала свои потешные гимнастические упражнения бабе с дедом, сворачиваясь в кольцо вокруг стула, одиноко стоявшего у кровати.

     Бабка очень любила свою дочь Аллу. И деньги ей высылала, и посылки с продуктами, и вещи покупала.

     Тетка состояла во втором браке с военным, Александром. С мужем переехала в Воронеж. А когда родился внук, Сережа, дочка для нее превратилась в Мадонну. Баба без конца хвасталась новыми фотографиями и успехами Сереженьки.

     Мальчишка рос капризным и избалованным. И проявлял даже черты садизма по отношению к маленьким детям или животным. Помню, как приблудившийся маленький котенок подошел к тетке, выгуливающей брата во дворе. Я сидела рядом у забора. Пушистый комочек тоненько мяукал и терся о ноги.
 
     Сережа наклонился к котенку, пришептывая: «Кися, кися!» Ничего не подозревающее животное далось в руки. Мальчишка внезапно схватил котенка за горло и стал душить со злобным рычанием. Мать закричала, что так нельзя животных обижать, надо отпустить котика. Ребенок с наслаждением шваркнул придушенного несчастного хвостатого малыша о землю. Котенок жалобно запищал. Тетя Алла попыталась объяснить сыну, что котенку больно, его надо пожалеть, и сунула животину снова в трясущиеся ручки маленького чудовища. Сцена повторилась в точности. Я не выдержала выхватила тщедушное обмякшее тельце и убежала за гараж.

     Но все поступки любимчика умиляли и его мамашу, и бабку. Сережа в возрасте четырех лет очень любил петь. Причем учить с ним песни было занятие бесполезное. Он тексты и стихи не запоминал. Зато сочинял свои. Конечно, песни были без рифмы, да и мелодия хромала. Брат просто с завыванием, протяжно описывал все, что видел вокруг. Как чукча, что вижу, то пою.

     Особенно запомнился его шедевр, вдохновенно исполненный на весь троллейбус, когда мы возвращались с прогулки домой. Серега, уткнувшись лбом в стекло, уныло наблюдал за проезжавшим за окном транспортом, за пешеходами. Внезапно происходящее на улице его заинтересовало, он оживился и выдал: «Ше-е-е-л самосва-а-а-л по гора-а-а-м, по дола-а-м. И звезды-ы-ы светили ему на небе-е-е». Произошла заминка. На слух обнаружив, что рифмы все же не хватает, Сережка добавил, театрально потряхивая чубом: «Парура-а-а-м, палала-а-а-м!». Дальше в сюжет вплелись люди, которые бежали рядом. А для пущей драматургии пацан добавил: «Они-и-и не хотели ехать в самосва-а-а-ле!» Концовка логично напрашивалась сама собой, естественно: «Парура-а-а-м, палала-а-а-м!» Скучавшие до этого слушатели в троллейбусе благодарно наградили нашего барда аплодисментами, надеясь, что унылое завывание вскоре прекратится. Но не тут-то было. Поощрительные хлопки в ладоши только подстегнули творческий всплеск юного поэта. Пение продолжилось, и пассажирам пришлось его слушать аж до нашей остановки.
   
      Когда тетка с мужем и сыном приезжали в гости, они были обласканы и отстранены, от любых трудов.
 
      Такое отношение и окружение заботой никогда не перепадало моему отцу. И именно эта разница в отношении к своим детям злила мать и обижала папу. А к нам баба Муся относилась как к чему-то неизбежному в своей жизни. В лагерях пионерских и в больницах навещала, иногда дарила подарки или деньги, брала на прогулки в парк, на покос травы для кролей. Так что мы не могли жаловаться на какое-то плохое к нам отношение, хотя оно, конечно, отличалось от обожания младшего внука. Мама нам категорически запрещала называть бабу Марию «бабушкой». Так и повелось, она была для нас бабой Мусей, бабкой Марией. А бабушкой мы называли мамину маму, Прасковью, Пашу.
 
     Но бабка Муся к бабушке Паше относилась с каким-то подобострастием. Она ее, вроде и не любила, но уважала за силу характера, за стойко переносимое одиночество. Собирала для нее подорожник, узнав, что есть проблемы со здоровьем. А затем и в больнице навещала после операции. На больших торжествах, где собиралась вся семья, бабке и бабушке Паше все равно иногда приходилось общаться. Разговаривали или о внуках, или о хозяйстве. Мамина мать не любила сплетен, сплетниц и бездельников. А именно таковой она считала бабу Мусю. И отношение было соответствующее. В отличие от бабки, ей некогда было просиживать на улице с соседками.

     Деда звали Сергей Иванович. В его роду были казаки. Он был очень красивым, хоть и небольшого роста. С годами стал похож на актера Вячеслава Тихонова. Сколько помню, трудился слесарем всегда на одном и том же месте, на механическом заводе. В окне первого этажа, которое выходило на улицу, была выставлена доска почета с фотографиями ветеранов труда и передовиков производства. Очень много лет там красовалось его фото. Когда мне нужно было дойти к маме на работу, я, проходя мимо этого окошка, всегда останавливалась, чтоб убедиться, дед на месте. И всем знакомым показывала его фото, если мы шли по этой улице.

     Дед не служил в армии, не был на фронте. По рассказам мамы, он нашел у местного то ли лекаря, то ли ветеринара, какой-то препарат, который спровоцировал отек всего тела. И сославшись на то, что он опух от голода, был освобожден от военной повинности.
 
     Этот позорный факт из его биографии маме не давал покоя. В любом скандале, если в ее сторону метали копья, мать использовала этот аргумент, чтоб закончить перепалку. Папа, которого очень коробило это упоминание о, фактически, дезертирстве отца, просто для себя нашел ему оправдание. Его отец не пошел на фронт, так как не хотел оставлять жену с двумя маленькими детьми. Но мама слышать этих оговорок не желала. В ее семье, в семьях ее теток все мужчины шли защищать Отечество, какие бы большие семьи не оставляли на произвол судьбы. Ее отец ушел на фронт от шестерых детей и молодой жены. А дед с ее слов просто струсил.
 
     Я предпочитала в этом вопросе не занимать ничью сторону. С расспросами к деду не приставала. И глядя на его жизнь, думаю, что он тоже собой не гордился, избежав фронта таким способом. Он просто постарался принести пользу обществу и семье, работая не покладая рук всю оставшуюся жизнь.

     Дед Сергей очень любил работать. Он имел две трофейные машинки времен Великой отечественной войны. И прекрасно ими орудовал. Одна из них, с деревянным чехлом, позже досталась мне. А вторая, меньшего размера, но украшенная богатой инкрустацией из перламутра, попала к моей сестре Юле.

     Он редко находился в состоянии покоя. Чаще всего что-то мастерил даже после работы. То клетки для кролей, то крышу латает. Проходя мимо строек или свалок, всегда подбирал валявшиеся доски, куски рубероида. Если находил выброшенный кирпич, не ленился сгонять домой за тачкой, отсортировать бой и привезти домой целый.
 
     Сад был его особым пристрастием. Все на этом, в общем-то небольшом, участке земли цвело, росло и плодоносило, благодаря его заботливым рукам.

     А в баталиях между мамой и бабкой принимал участие не от ненависти к снохе, а просто потому, что семья должна в спорах выступать одним фронтом, поддерживая друг друга. Баба Муся деда тоже в обиду не давала. Она в молодости была не только скандалисткой, но еще и драчуньей. В моей памяти остался эпизод драки во дворе. Бабка не поделила тропинку с Бачулей (происходит от украинского слова бачити, т.е. видеть). Соседка, обновив забор, подвинула его, сузив проход до критического размера.  Высказал претензию дед, а подрались бабы.
 
     Бабка с дедом друг друга любили. Я сделала этот вывод, вспомнив о том, что они всегда и всюду были вместе. В гости, в магазин, на прогулку, в поле за травой для кролей, на отдых к морю отправлялись вдвоем. Как-то в конце августа их пригласили отдохнуть в Ялту какие-то приятели. С воодушевлением старики стали собираться в путешествие. Немного принарядились. Бабе пошили новый сатиновый раздельный купальник и сарафан, деду купили летнюю шляпу и белые брюки. Собрались, поехали.

     В Ялте их ждал неожиданный сюрприз, о котором хозяева забыли предупредить. Жили, пригласившие деда с бабкой в гости, в квартире. Поднявшись на третий этаж, старики позвонили в дверь. Почти сразу им открыли. И только переступив первым порог квартиры, дед подвергся нападению. С верхней полки вешалки для одежды в прихожей с диким воем на него прыгнул огромный кот. Усатый страж пытался вцепиться в шею деду. Спасла от серьезных ран только новая шляпа, в которую и запустил острые когти котище.

     Оказывается, приятели завели вместо сторожевого пса, большого и свирепого сиамского кота, который нисколько не хуже справлялся с обязанностями сторожа. И чужих был готов в прямом смысле слова разорвать, как Тузик грелку. Его наблюдательный пункт располагался на верхней полке мебели. Прогулки с этим чудовищем тоже выглядели весьма впечатляющими. На него надевали практически такой же ошейник и поводок, как на собаку. Только намордника и не хватало.
 
     Каждый раз, входя в дом и выходя из него, дед ловил на себе горящий ненавистью взгляд. Дедуля поглубже втягивал голову в плечи и старался юркнуть в дверь как можно скорей. Ощущения были не из приятных, но выбирать не приходилось. Ведь за проживание с них не брали никакой платы. За неделю их пребывания в гостях характер пушистого монстра так и не смягчился.

     Но дед с бабой Мусей использовали свое отсутствие в полной мере, отдаваясь интересным прогулкам и путешествиям. Они сходили в горы за кизилом. Здоровенные сочные красные продолговатые ягоды сумели привезти домой для варенья. Конечно, нарвать много у них не получилось, доставать ягоды было трудно. Но они были довольны и тем количеством, которое собрали. Сваренное экзотическое лакомство разлили по маленьким майонезным баночкам. Одна и мне перепала.

     Побывали на прогулке в Никитском ботаническом саду. Деду кто-то посоветовал приобрести странные плоды, названные адамовым яблоком. И они их где-то раздобыли. Позже из этих, приличного размера шаров, сделали настойку для растирания суставов от ревматизма.

     Крупные круглые плоды этого дерева с рельефной морщинистой кожурой похожи на апельсины, только зеленого цвета. Это маклюра, которую еще называют китайским апельсином, лжеапельсином и адамовым яблоком.

     Никак невозможно было не посмотреть знаменитый замок Ласточкино гнездо. Старики не осилили поход на самую вершину, но были довольно близко у подножья скалы, чтоб можно было рассмотреть все великолепие этого дворца.

     На память об этом прекрасном месте дед Сергей и баба Муся привезли открытку. Вечера проводили с друзьями за столом, пригубив вкуснейшее южное винцо. Поездкой остались очень довольны и много раз по приезду успели похвастаться всем родственникам.
 
     Дед частенько грешил хвастовством. Однажды дочурка Алла одарила его плащом. Это был тканевый серый плащ с поясом. Не было в этой вещи ничего примечательного, кроме бирки. На ней было написано Кутаиси.

     Не очень разбираясь в географии, дед решил, что произведен плащ в Китае. Получив такой ценный «заграничный» подарок, дед всем домочадцам и соседям раструбил, как дочь потратилась на дорогущую импортную вещь, всячески преувеличивая ее достоинства. И только, когда похвастаться осталось только перед моим папой, вранье было изобличено. Папа просветил деда, что город Кутаиси – вовсе не заграница, и находится он в СССР, в Грузии. Обиделся дед страшно! Он предпочитал находиться в счастливом неведении.

     В свободные вечера, особенно зимой, дед с бабкой прирастали к столу с книгами. Они их просто проглатывали! Баба перелистывала страницу за страницей, не выпуская изо рта папиросу. Сидя в густой завесе из дыма, периодически чиркая спичками, поджигала цибарку за цибаркой. И читала, читала, читала! Они могли даже не есть, забыв про ужин. Дед сам не курил, но терпел всю жизнь курящую бестию, только иногда протестуя, чтоб она форточку не забывала открывать.
 
     Для бабки жанр произведения значения не имел. Положив перед собой пачку Беломор-Канала и поставив полную миску жареных семечек, она коротала зимние вечера. А деда увлекали исторические и научно-фантастические книги. Он мне обязательно что-то рекомендовал почитать или даже давал с собой уже прочитанную книгу.

     И все же, никакие литературные шедевры и изысканный слог писателей не смогли искоренить из лексикона моей бабы особый диалект, характерный для харьковских послевоенных дворов в рабочих кварталах. Он, конечно, был не такой своеобразный, как в Одессе. Но пестрота и многонациональность проживающих бок о бок людей, со временем родила особенный стиль и колорит общения. Странные жаргонизмы, словечки, обороты речи, понятные только в этом самом дворе, врезались в мою память.

     Жителя Харькова ни с кем не спутаешь из-за специфических словечек в разговоре. Харьковский диалект - это особый суржик, смесь российских слов и украинской лексики с частым добавлением немецких слов. Вряд ли вы услышите слова «стулка» и «тремпель» в каком-то другом городе.

      Например, вот такие словечки.

Клаптики материи. Перевожу, маленькие лоскуты ткани.

Телепается на ветру - треплется на ветру.
 
Досточка – дощечка.

Быльца – спинка кровати.

Скользанка – раскатанные ногами участки голого льда на заснеженной дороге. Дети делают специально, чтоб разгоняясь прокатиться на ногах.

Тремпель для одежды - плечики для одежды, по легенде, приспособление для развешивания одежды происходит от фамилии владельца швейной фабрики в Харькове. Фабрика Тремпеля свой товар продавала с надписью «Тремпель», поэтому плечики так и стали называть. Согласно второй версии, слово появилось от немецкого термина «Trempel» (Drempel), означающего стропильную конструкцию, похожую на плечики. Также тремпель и вешалка являются немного разными приспособлениями. Тремпель имеет нижнюю перекладину для брюк и юбок, вешалка же может быть без нее и использоваться для кофт, свитеров и других вещей.

Кулек - от устаревшего слова куль, обозначающее небольшой пакетик (ранее из бумаги) для хранения круп. Поэтому и сейчас пакет называют кульком, чтобы не выговаривать это сложное название материала, из которого он сделан.

Стулка - маленькая подставка для ног. Однако слово стало использоваться для обозначения стульев любых размеров. Видимо, понравилось это слово харьковчанам. Звучит куда милозвучнее, чем просто «стул».

     И темпераментные выяснения отношений между соседями, не испытывающих никаких теплых чувств друг к другу, вполне заменяли просмотры сатирических и юмористических передач. Они пестрили и отборной руганью, и еврейскими шуточками: «Тю, ля, та ты шо себе думаешь? От, курва! Та шо ты своима зенками клыпаешь?» Посмотреть это представление собирался весь двор. А иногда над соседскими заборами вырастали головы любопытствующих из других дворов.

     Такие сцены были достойны кинематографа. Вставшие друг против друга противоборствующие стороны сначала находились на приличном расстоянии. Затем, по мере накала страстей, они постепенно сближались, энергично жестикулируя или уперев руки в бока. А на последней стадии голоса повышались до ультразвука, в противника летели не только оскорбления: «Ах ты холера! Пусть тебя халепа примет!» - но и плевки.
 
     Но с общего двора не улетишь. И чаще всего по прошествии некоторого времени соседям все равно приходилось обращаться друг к другу за помощью в хозяйственных делах. То перетащить что-то, то отремонтировать, а то и за лекарством сходить.

     УВЛЕЧЕНИЯ ЮНОСТИ

     Отец не получил высшего образования. Он, правда, учился недолго в Горном институте.

     Но по каким-то причинам институт то ли переводили в другое место, то ли перепрофилировали, и отец его бросил. Поступал он в Горный институт неслучайно. Его привела туда любовь к природе и к камням. За время учебы он собрал небольшую коллекцию камней и минералов. Но впоследствии, связав свою жизнь с другой профессией, сам эту коллекцию раздал.

     Я, его дочь, унаследовала с генами горячую любовь к камням. Боже мой!!! Как я злилась узнав, что он раздал коллекцию! Это богатство могло быть моим! Пришлось самой начинать все заново. И собирать, собирать, собирать камни.

     В детстве я часто возвращалась домой с булыжниками, набитыми в карманы. Грязная, с содранными коленками и обломанными ногтями, но довольная своими находками. Как только видела на улице свежую кучу угля или щебня, меня, как магнитом, затягивало на самую вершину. Я часами рылась и рылась в поисках сокровищ. Мне попадались интересные отпечатки древних растений в угле. Даже в детском саду, сидя в песочнице, я старалась, просеивая песок сквозь пальцы, отыскать самые крупные, красивые песчинки из кварца. Чтоб не потерять находку, я самые ценные экземпляры засовывала в рот, за щеку. Так несла домой, а там рассматривала.

     Когда строился Мемориал Славы в Харькове в 1977 году, я с подружкой доезжала до строительной площадки и собирала остатки облицовочного камня. Это был лабрадорит с его причудливой игрой света, загадочными бликами перламутра, глубиной оттенков, полутонами. Вулканическое происхождение породы лабрадорит дарит камню лабрадор его неповторимый облик.

     Вид камня завораживал. Я очень была довольна и дорожила этой находкой. Могла долго сидеть с камнем в руках и, вращая его под лучами света, вызывать сполохи почти магического или потустороннего холодного огня.

     Отец, заметив мою увлеченность геологией, не стал, как мама, ругать за грязную одежду и складирование булыжников. Он решил меня как-то направлять в моем собирательстве. С работы принес мне несколько коробочек с ячейками. В них на заводе хранили мелкие радиодетали. Помог мне сделать на них таблички с названиями минералов. Так у меня в возрасте 6-7 лет появилась своя собственная коллекция. А в школе на уроках природоведения я уже с видом знатока рассказывала про медный колчедан, магнитный железняк, полевой шпат и кварц.

     Папа всегда внимательно и серьезно рассматривал мои находки. Иногда помогал мне обточить или отшлифовать камень, чтоб лучше увидеть фактуру и рисунок.

     Наше общее с ним увлечение подогревалось еще и дружбой с папиным приятелем. Его звали дядя Анатолий. Он был профессиональным геологом. Ездил в экспедиции за находками. Потом самые красивые минералы привозил на выставки в Харьковский Музей природы.

     Мы дружили семьями. Близки были еще и потому, что папа и дядя Толя вместе служили в армии. Но чаще ездили в гости к семье геолога-любителя я и отец.

     Это было восхитительное времяпрепровождение! Квартира дяди Толи была похожа на волшебную пещеру из сказки. Каждая полка, каждый уголок в ней были заняты прекрасными сверкающими кристаллами. Я не понимала, как тетя Дина, жена дяди Толи, может ругать его за то, что камни заполонили весь дом. С ее слов было невозможно прибраться толком. Я про себя думала, зачем здесь прибираться, когда такую хрупкую красоту в руки страшно взять!

     Мы с папой могли часами наслаждаться рассказами о походах, о камнях, запоминая их названия. Каждый раз, бывая в гостях у геолога, я, прощаясь и стоя в дверях, с замиранием сердца ждала, что мне дядя Толя подарит хотя бы крошечный и ненужный ему осколочек кристалла. Сама я никогда ничего не просила. Но, перед тем, как войти в их парадную, папу предупреждала, чтоб он как-то тактично намекнул другу про подарок для меня. Тетя Дина была всецело за то, чтоб отдать мне больше камней, облегчив ее усилия по уборке.

      Еще до женитьбы папа с молодыми ребятами отправился на Целину. Освоение целинных и залежных земель в 1954 году началось главным образом с создания совхозов. Эта земля располагалась на правом берегу Волги на границе Северного Кавказа, Западной Сибири и Северного Казахстана.

     Была разработана программа привлечения новых работников для освоения. Выглядела эта реклама, как социалистическое приключение для советской молодежи. Агитации проводились в школах, среди учащихся выпускных классов, и в других учебных заведениях. И первые целинники – это триста тысяч комсомольцев-добровольцев. Летом 1954 года они отправились на освоение новых земель.

      На целину отправляли значительное количество производимых в стране тракторов и комбайнов, мобилизовали студентов на время летних каникул, отправляли в сезонные командировки механизаторов. Всего в 1954-56 годах на целину было отправлено около 50 тысяч человек.

      В то время было намечено распахать в Казахстане, Сибири, Поволжье, на Урале и в других районах страны не менее 43 миллионов гектаров целинных и залежных земель. Когда уже распахали большое количество гектаров целины, в Казахстане случились страшные пыльные бури. Поднимались в воздух тучи земли, почва выветривалась. Жить при таких ветрах было сложно, а нужно было еще и работать.

     В степи жили в палатках и вагончиках. Условия кошмарные, спали на деревянных нарах, вода привозная. Вихри такие, что палатки продувались насквозь. Днем стоял невыносимый зной, а ночью почти зимние заморозки.
 
     Но молодежный азарт заражал всех, помогая переносить неудобства и лишения в быту с шуткой и каким-то пофигизмом. Пели песни у костров, делали фотографии, одевались в смешные шаровары, растянутые свитера, грубые ботинки или сапоги. Не особенно задумывались о здоровье, заработке, работали на износ. А вспоминали об этом поколении шестидесятников, как об увлекательной авантюре.

     СТРАСТЬ К ЧТЕНИЮ

     Нужно сказать, что помимо рассказов отца, его друга и изучения школьной литературы, я свои знания черпала из газет и журналов. Я уже говорила, что отец очень любил читать. Кроме художественной литературы, которую мы читали по очереди взахлеб, папа выписывал журналы. Любимыми были «Роман газета», «Юность», «Вокруг света», «Наука и жизнь». Для меня специально выписывали детский журнал «Юный натуралист». И я, и отец, вырезали интересные статьи для меня про минералы, собирали и другие интересные факты.

     Вообще, ради справедливости, нужно сказать, что книги в нашей семье любили все. Мама очень долго и с усердием собирала библиотеку.

     В советское время почему-то с книгопечатаньем в стране случилась беда. Книги с прилавков магазинов исчезли. Трудно стало раздобыть классические произведения, собрания сочинений, популярную литературу. Поэтому был брошен клич по сбору макулатуры в обмен на книги. Наша мама в этом преуспела, и в доме полки стали заполняться вожделенными переплетами.

      Уже упоминала, читать любили и дед с бабкой. Я регулярно ездила к ним за интересным изданием фантастики или историческим романом. У деда всегда можно было откопать что-то новенькое. На этажерке у моего деда Сергея всегда находилась какая-нибудь интересная книженция. Он охотно делился со мной новинкой. Но только, если сам уже успел ее прочесть. Так же, как и я в свободное время он проглатывал фантастику, книги о войне, исторические романы. Рассказывал мне о содержании прочитанного. И если меня сюжет заинтересовывал, доставал с полочки томик.

     Мама очень любила мелодраматические сюжеты и любовные романы. Позже, когда появилась и подросла моя сестра, эта страсть передалась и ей. Я перечитала всю школьную библиотеку, наши книги, дедовские, у всех соседей. Обмен происходил и среди одноклассников. Папа частенько мои книги подворовывал. И тогда у нас происходили несерьезные ссоры по поводу того, что он стащил недочитанную мной книгу. Мы соревновались за право прочитать новинку первым. Шли на разные хитрости. Это было смешно!
 
     Ну, а уж когда заветный томик оказывался в безраздельном владении, с упоением отдавались нашему увлечению. Читали все на кухне, сидя за столом друг против друга. Глядя на отца, который во время этого процесса без устали потирал лоб и почесывал голову, мы (я и сестра) невольно переняли его привычку. И теперь уже все сосредоточенно запускали руки в свои шевелюры и чесали макушки. Со стороны это смотрелось уморительно.

     Если книга попадалась очень увлекательной, иногда читали запоем до трех утра. Но никто из нас ни в школу, ни на работу не опаздывал, хотя вставать нужно было в шесть. Я просыпалась сама под звуки Гимна Советского Союза, который передавали по радио, висевшему у меня в комнате.

     ПАПА И МОДА

     Папа летом загорал очень быстро. Его даже называли негром. Был он атлетического телосложения, высокий, с вьющимися каштановыми волосами, с прекрасной озорной улыбкой и зелеными глазами. Отбоя от прекрасных дам у него не было. Поэтому и мама, и я всегда считали его красавцем. Он очень любил элегантность в одежде, одевался всегда франтовато. И в модных вещах знал толк. Позже этому немало способствовала мама, которая для него всю жизнь шила хорошего качества брюки, пиджаки, плащи, куртки, пальто.

     Однажды мама у кого-то из приятельниц с рук купила старое, военного времени производства кожаное пальто. Оно было очень потертым сверху, немодного силуэта из толстой кожи. Но мама разбиралась в качественных и практически не снашиваемых вещах. Пальто она показала папе, тот сначала от удивления покрутил у виска пальцем. А потом все же выслушал ее грандиозный план по реставрации этого предмета одежды и превращению его в предмет ультрамодный, на зависть всех его приятелей.

     Во время примерки, пальто топорщилось и походило больше на старый чемодан или саркофаг, только не на верхнюю одежду. Нужно было, конечно, немало потрудиться над ним, но обещанный результат того стоил. Сначала мама распорола это пальто на отдельные детали, потом каждую вычистила и протерла маслом, потом всю оставшуюся грязь и жир удалила растворителем. Затем выкроила по папиным меркам новое пальто. Отнесла все детали кроя, включая пояс, в мастерскую, где их заново покрасили. И только после этого, подобрав новую подкладку, сшила пальто.
 
      Вещь получилась убойная! Отец радовался, как ребенок. И всем вокруг хвастался обновкой. Он специально не говорил, из чего и с каким трудом, его сшила любимая жена – мастерица на все руки. Пусть соседи и знакомые думают, что родители смогли отвалить приличную сумму на покупку для папы.

     В гардеробе у отца было множество любимых головных уборов. Он носил и шляпы, и кепки, и вязаные шапки, и шапки ушанки. Конечно, менялся достаток в семье, менялись и шапки.

     Я очень хорошо помню образ молодого папы в залихватской твидовой кепке, с папироской во рту, с задорной улыбкой, в белой майке алкоголичке и мешковатых черных штанах. Именно так и ходило первое послевоенное поколение в домашней обстановке, во дворе.

     Родителям посчастливилось стать обладателями только вошедшими в моду плащами «болонья». Коричневого цвета два абсолютно одинаковых плаща носили мама и папа в середине шестидесятых. Только мама подвязывалась пояском, подчеркивая талию. А папа носил ровный плащ, без пояса.

     К этому же периоду относилась и шапка ушанка шоколадного цвета из кролика. Она долго служила, уже даже потеряв свой первоначальный вид и форму, когда папа работал в гараже. А еще запомнился серый твидовый в черную крапинку пиджак, пахнувший крутым табачным дымом и одеколоном. Отец его носил с клетчатой рубашкой. Ворот был расстегнут. Папа галстуки отвергал. Он их надевал только в самых исключительных случаях. На свадьбу или похороны.

     В конце шестидесятых в моду стали входить шубки из искусственного меха. После очередной папиной командировки родители отправились в универмаг и приобрели маме комплект: коричневую шубку до колена с воротником шалька и берет с помпоном. Это был писк моды.

      Мама счастливая порхала. Эти вещички верой и правдой служили ей много лет. Затем мех, конечно, потускнел, и шуба стала выглядеть не так презентабельно, как раньше. А берет и вовсе перекочевал в разряд ненужных вещей. Позже из него мама сшила попонку для нашей собаки.
 
     От безысходности мать попробовала вернуть вещь к жизни. Отдала эту шубейку на реставрацию. Мех отполировали, расчесали, подравняли, убрали потертости. И шуба еще какое-то время пожила после реанимации.

     Но папа решил маму порадовать. Получив зарплату и премию, он взял ее с собой в комиссионный магазин, ни слова не говоря, о цели поездки. Оказывается, он предварительно уже побывал в этом магазине и присмотрел обновку для мамы. Купили мутоновую черную шубу с отложным воротником, с манжетами на рукавах. Короче, богатую!

     Шуба сидела по фигуре отлично. Мама в горячке примерки не обратила внимания на утеплитель внутри. Но в процессе носки выяснилось, под подкладкой шуба еще утеплена ватином, что делало ее непомерно тяжелой. Уже после первого часа прогулки в новой шубе плечи как будто наливались свинцом и начинали ныть. Но мама долго не признавалась, что шуба тяжелая, не желая обидеть отца. Он был неимоверно горд, что так удачно и красиво приодел жену.

     В начале семидесятых молодые люди перестали носить длинные пальто, которые долго донашивали после войны. Ткани были такого качества, что эти вещи доставались от родителей в наследство подраставшему поколению. Время наступало более динамичное. Многие уже обзаводились своими авто. И длиннополые пальто уходили в прошлое из-за своего неудобства. Появились короткие модели из плотного сукна или драповой ткани, с хлястиками сзади или с поясом на пряжке, иногда с меховым воротником из цигейки (овчины) или каракуля. Назывались «москвички». Чаще всего были двубортные, черного цвета.

     Вот такое пальто появилось и у моего отца. Он его очень любил. Это была довольно демократичная вещь, доступная рабочему классу. Кто был позажиточней, гонялся за верхней одеждой из таких тканей как бостон или габардин в диагональный рубчик, коверкота, ратина. Но ратиновое пальто было очень долго только мечтой для родителей.

     Вязаные шапки надевались исключительно, когда родители зимой выбирались на каток или в лесопарк. Папа из командировки привез маме и себе мохеровые свитера. Это были вещи, о которых молодые модники мечтали все без исключения. У папы был красный свитер с синими полосками, а у мамы нежно розовый, из меланжевой пряжи с тонкой красной ниточкой. Пушистый, с широким модным воротником, он впоследствии перекочевал в мой гардероб. Несмотря на то, что длинный ворс мохеровой пряжи вытерся со временем, этот свитер и до сих пор является самой любимой винтажной вещью.

     Мама все старые вязанные вещи распускала на нитки. И собранную пряжу комбинировала по цвету. Нитки стирались и выравнивались, снова пускались в работу. Так из моей детской шапки розового цвета и шарфика позже мама связала мне модную шапочку с отворотом и варежки. Очень нежный комплект мне полюбился сразу. Я в нем выглядела мило, казалась немного взрослей. Тем более, что украсила эти вещи ручной вышивкой гладью. Нежные белые и красные цветочки с черными серединками и зелеными листиками мама вышила такими же шерстяными толстыми нитками. Вышивка получилась объемной, выпуклой и очень выразительной.

     Родители пробовали приучиться кататься на лыжах. Но в нашей семье этот вид спорта абсолютно не прижился. И я этому тоже немало способствовала.

     Я каталась на лыжах только до пятого класса. Были у меня красные, довольно широкие и не очень длинные лыжи. И было мне на них очень удобно кататься. Я как-то не задумывалась, что их уже пришло время менять, пока надо мной не стали похихикивать мои одноклассники, с которыми мы катались с горы на Яру. Папа решил лыжи обновить и купил длинные, спортивные. Бог мой! Как я их ненавидела! Я честно пробовала с ними сжиться. Но ноги мои меня не слушались, я постоянно цепляла лыжей за лыжу и валилась набок с лыжни. Короче, с моими красненькими лыжами окончилась эра удовольствия от катания с горок. А какие пируэты я на них могла выписывать! И даже с самодельных трамплинов (утрамбованной насыпи из снега) могла прыгать. А новые лыжи с ботинками, палками, купленные для всей семьи, так и простояли на балконе без дела.

     Лучше всего у отца получалось носить шляпы. Они тогда еще были широкополыми. Он с каким-то шиком умел это делать, по-гангстерски надвигая их на одну бровь и чуть набок. В комплекте со светло-бежевым плащом с поясом, кашне и кожаными перчатками фетровая коричневая шляпа смотрелась очень сексуально.

     Летние шляпы тоже водились. Сетчатые проветриваемые шляпы с узкими полями и рубашки на выпуск очень подходили к жаркому лету. В такой комплект у отца входила еще и сетчатая тенниска с трикотажным воротничком.

     Кепку из твида сменила кепка из кожи с ремешком и маленькой пряжечкой сзади.

     А кроличью ушанку папа сменил на шапку из нутрии.

     Как-то мы были в гостях то ли у дальних родственников, то ли у приятелей отца. Они разводили нутрий. Мы долго стояли у клеток со зверьками с нескрываемым восторгом наблюдая, как эти огромные крысы, совершенно непривлекательной внешности, с рыжими клыками, очень тщательно перед едой мыли морковку. Они, стоя на задних лапках, сначала у моркови обгрызали кожуру до оранжевого цвета, потом полоскали ее в мисочке с водой. Эта картина нас просто поразила.
 
     Потом папа стал интересоваться, куда хозяин девает излишки мяса. И выяснилось, что и мясо, и выделанные шкурки он продает. Тогда родители загорелись мыслью купить у них мех и пошить шапки для мамы и папы. Шапки пошили на заказ, но мастер все же с мерками ошибся. И одна из шапок маме была мала. Родители практично решили, что добру пропадать, доча сносит. Но я тоже в моде была девочка продвинутая. Я знала, что мех нутрии не очень подходит девушкам, это больше мужская пушнина. И на отрез отказалась носить эту шапку. Потом они ее кому-то продали.

     Только однажды я своего отца видела в вязанной шапке «петушок». Шапка по своей форме напоминает петушиный гребешок. На верху есть изящная кисточка или помпон на веревке, которые, с течением времени, отрывались и оставалась только веревочка из шерсти.

     Родители в девяностые возвращались с заработков в Заполярье. Развал СССР и перестройка заставили многих отправиться в поисках работы в самые суровые края. Моих родителей занесло лихое время на стройку в Надым.
 
     Внезапно зимой, без предупреждения, на пороге моего дома в Подмосковье появился бородатый мужик, с коричневым обветренным лицом. На голове был нелепый «петушок», надвинутый на глаза. Я с трудом в нем узнала папу. И то только потому, что из-за широкой спины вдруг вынырнула улыбающаяся мама в норковой шляпке.

     ДОМ

     С чего начать рассказ о доме? Наверное, с места, где мы жили, после того, как родилась я. С этим местом связаны и самые ранние, и самые яркие воспоминания о папе.

     Город Харьков. Это сейчас на Украине, в другом государстве, за границей. За границей чего? Да всего! Теперь всего… За границей общей истории, за границей семьи, за границей детства, за границей любви!!!

     А когда-то, давным-давно, мы жили с родителями в одном доме с дедом и бабкой, отцом и матерью моего папы. Его сестра Алла, тоже жила в этом доме до замужества.

     Есть в Харькове такой райончик, раньше его называли «Шатиловка».

     Название происходит от Шатиловой дачи, когда-то здесь находившейся, это бывшее предместье города.

     История Шатиловки прекрасно изложена в замечательной книге Игоря Николаевича Жуковского «Моя старая Шатиловка», вышедшей в серии «Харьковская старина» в трех изданиях, начиная с 2011 г. Это бывшая окраина Харькова, вошедшая в черту города в начале прошлого века, ставшая ныне одним из наиболее престижных районов. Он ограничен с запада проспектом Ленина, с юга – улицей Культуры, с востока – улицей Динамовской и с севера – Саржиным яром.
 
     Название свое Шатиловка получила от имени профессора медицины Петра Ивановича Шатилова. Согласно легенде, изложенной Натальей Шубенко, владелец земли харьковский фотограф и предприниматель Василий Сергеевич Досекин завещал свой кирпичный завод и участок мужу дочери – П.И. Шатилову. Последний, будучи блестящим врачом, оказался никудышным предпринимателем. От долгов и банкротства его спас управляющий завода, который имел дом на Досекинской (ныне ул. Ленина, 19), в котором жил Шатилов со своей красавицей женой, доставлявшей ему массу проблем своей популярностью у мужского пола.

     Петр Иванович Шатилов, потомственный дворянин, родился в 1869 г. в Курской губернии. Шатилов был автором более 30 трудов по вопросам диагностики и терапии, микробиологии и эпидемиологии, проблемам иммунитета, антропологии и рентгенологии. Профессор медицинского факультета Харьковского императорского университета, он обладал блестящим лекторским даром. В историю вошли "шатиловские схемы" и "шатиловские методы", а маленькая книжечка его лекций была, как говорили ученики, "томов премногих тяжелей". Но главное - он явился создателем самобытной терапевтической школы (историческая справка взята из интернета).

     Район был очень зеленым. И, наверное, именно поэтому, много улиц назывались, как деревья.

     Липовая, Берестовая, Кленовая. Вот на Кленовой, в доме номер 13 мы и жили. Это недалеко от источника Харьковской минеральной. Или, как говорили в народе, рядом с Яром. Саржин Яр – это довольно крутой спуск к обмелевшей речушке Саржинке. На самой верхней точке холма над яром стоял храм. Позже его отреставрировали. С крутых склонов змейкой вилась тропинка. Она приводила нас к ручью. Вдоль его берега можно было дойти до еще необустроенного в то время хлипкого мостика. Мы перебирались через ручей и шли по асфальтовым дорожкам к источнику.

     Мы любили ходить за питьевой водой к Яру. За водой мы ходили иногда вдвоем, я и папа, иногда всей семьей. Решив пополнить запасы воды, туда мы резво сбегали с горки с пустыми баллонами. А вот назад подниматься в горку с грузом было нелегко.

     Но какое удовольствие было выпить свежей прохладной шипучки, добавив в нее ложечку смородинового или вишневого варенья! Получалось не хуже, чем газировка с сиропом из автоматов в парке.
 
     В моем детстве невозможно было купить в магазине газированную минеральную воду в бутылках, как сейчас. Поэтому мы покупали газовые баллоны, «сифоны», в специальном пункте на Яру заливали их минеральной водой и заправляли газом.

     Вода была вкусная, холодная! Поход за водой всегда был развлечением, причем, довольно частым. Ведь жили недалеко. Дети, облепив высокий прилавок, всегда с восторгом наблюдали за процессом заправки сифонов. Тетенька в белоснежных кружевном чепчике и халате вставляла шланг в сифон, который после заполнения газом смешно и оглушительно пшикал.

     Павильон над источником был выполнен в виде морской звезды. Стекающая из кранов вода сбегала по каналам, которые были вымощены камнем. Летом отдыхающие босиком ходили по дну ручьев, охлаждаясь водой. Через каналы были перекинуты металлические мостки.

     На обширной территории, кроме краников минеральной водой с под навесом, были и краны, размещенные вкруговую. Так что толп никогда в Яру не собиралось. Даже, если было очень жарко и желающих ополоснуться в холодной воде прибавлялось, места хватало всем.

     Однажды я со своей одноклассницей Ленкой, жившей неподалеку на одной улице со мной, решила после школы прогуляться на источник. Дело было зимой в очень морозный день.

     Неожиданно для нас ручьи в Яру затянуло льдом. Мы решили проверить крепость и толщину ледяного панциря и вдвоем провалились под лед. Верней, сначала рухнула моя подруга, а я полезла ее выручать, но и подо мной лед треснул.
 
     В общем, в мороз градусов шестнадцать мы вымокли по пояс. Опрометью понеслись вверх по улице домой к однокласснице. Дома ее ожидала бабушка. Я к себе вернуться в таком виде не рискнула, избегая порки. Бабулька нас стала обсушивать у печки. Дело двигалось медленно, я все равно домой шла в сырых вещах. Да еще и на тренировку по плаванью опоздала.

     Отдельно нужно описать сам дом, в котором мы жили.

     Как рассказывали дед и бабка, весь дом до революции принадлежал одному владельцу, какому-то купцу. Но после революции собственник то ли сам бежал, то ли его насильно выселили в пользу пролетариата. И в доме прорубили дополнительные входы, заселив несколько семей в этот особняк.

     В то время жилищный вопрос для всяких переселенцев решался очень просто. Не знаю, сколько семей жило вначале, но на момент моего рождения их уже проживало в этом муравейнике целых семь.

     Семья моего деда с бабкой и сестрой; мы с папой и мамой ( потом еще и моя сестра Юля прибавилась); слепая баба Нина (с издевательской кличкой Бачуля) с дочкой-разведенкой Светланой, внуком Олежеком и сожителем Бачули Мыколой Бандеровцем ( прибился после войны недобитый вояка Бандеры с Западной Украины); тетя Тамара и дядя Вася-полицай Шуховы (он отсидел за пособничество немцам во время войны); дядя Сеня с полногрудой женой тетей Тоней (ее бюст колыхался, как два полных ведра); дядя Вадик ( ровесник отца) со своей матерью, теткой Проскуриной (Лэпетей прозвали за манеру быстро говорить, от слова лепетать), баба Даша Кондакова с внучкой Катей (очень известной пловчихой медалисткой). Позже дядя Сеня умер, про его жену не помню ничего. А в их квартиру въехала внебрачная дочка Миколы бандеровца, которого к тому времени выгнала за пьянку баба Бачуля.
 
     Бачуля, слепая бабка, всегда была в курсе всех последних сплетен. Она ничего не видела, но все про всех слышала. Внуку Олегу ничего не стоило спрятаться у нее под носом, выводя бабку из терпения и заставляя призывно орать во дворе часами. «Олежа, иди обэдать!» - а в ответ тишина. И это «обэдать» мы слушали многократно. В это время стервец, присев под окном собственной кухни или вообще рядом со ступеньками, затаившись, как мышь, тихо смеялся в кулак в двух метрах от бабки. Правда, потом его настигала заслуженная кара, но охоту издеваться над старухой у пацана это не отбило.

     Наш дом был удивительным местом! Практически все семьи между собой плохо ладили. Конфликты вспыхивали регулярно. Но молодежь и дети умудрялись дружить, и устраивать совместные игры, так как общий двор объединял.
 
     Вот в таком улье протекало мое детство. Я могла заходить в любой дом. Вражда взрослых меня не задевала. Меня угощали вкусностями, расспрашивали о новостях в саду, школе.
 
     Особым лакомством стала жареная картошка в пакетиках.  А пока именно ее чаще всего покупали к пиву. Да и просто так похрустеть вечером у телевизора было в радость. В 1960-м году на прилавках некоторых магазинов г. Москвы появился еще незнакомый покупателям продукт — обжаренный в растительном масле хрустящий картофель, расфасованный в целлофановые пакетики. Затем стали такие пакетики появляться везде. Позже картошке на смену придут чипсы.

     Когда папа женился, ему с мамой родители отдали маленькую долю квартиры. Раньше в этой части дома располагалась господская душевая. Квартирка имела г-образную форму. На изгибе помещения находилась большая газовая печь, облицованная белой плиткой. Перестроенная в свое время из обычной дровяной, она имела два поддувала и отапливала две части дома, нашу и дедовскую.

     Папа с мамой очень рано научили меня ее поджигать. Так как мама работала до поздней ночи, а папа частенько отсутствовал из-за командировок, я оставалась сама на хозяйстве с семи лет. Чтоб поджечь печь, мне приходилось почти по пояс залезать в отверстие с зажженной спичкой, где располагалась газовая горелка, предварительно повернув газовый ключ на трубе, и пустив немного газ. Как только он начинал шипеть, нужно было быстро поднести спичку к горелке и моментально высунуться обратно. Поначалу мои манипуляции с огнем заканчивались обожженной челкой, сожженными бровями и синяками. Потом я привыкла это делать очень ловко и быстро.

     Г-образная обжитая комната была полтора метра шириной и три на четыре метра длинной. В короткой части комнаты с крохотным окошком проходила моя жизнь. Под окном стоял маленький столик со стульчиком (позже его заменил польский пластиковый столик на тонких ножках, служивший мне письменным), комод для моих вещей и полуторная кровать с панцирной сеткой.

     Я в детстве очень плохо ела. Старалась улучить момент и выбросить в форточку то котлету, то тефтели. Все это попадало на наклонную крышу над ступенями, ведущими в подвал моего деда. И однажды, решив подсмолить крышу, он обнаружил груду объедков. Пришел к отцу и выдал меня с потрохами. Досталось мне за эти проделки крепко.

     Зато я с удовольствием поглощала все, что произрастало в нашем дворе и на улице.
 
     Какие-то мелкие цветочки, после цветения, обзаводились семенами, похожими на молочно-зеленые диски. Они были по вкусу очень похожими на орехи. Еще не созрели грецкие на огромном дереве на уличной обочине. А я уже находила им замену.

     Бабка научила меня есть молочай. Он был ужасно горький! Но стоило с его стеблей снять тонкую горькую кожицу, потереть, вращая, стебелек между ладоней. И молочай был вполне съедобен, становясь слабо соленым на вкус.

     Молодой весенний щавель можно было найти в саду или на лугах, где мы с дедом и бабкой траву для кролей заготавливали.

     Я охотилась за самыми жирными натеками прозрачного янтарного клея на вишне или абрикосе. Вязкий, он прилипал к небу и зубам, но очень долго жевался. И был ничуть не хуже заграничной жевательной резинки.

    Седая маслина перед зимой осыпалась созревшими белесо-желтыми ягодами. Жесткая, шершавая кожица скрывала неповторимый вкус маслин, сладких, душистых и терпких. Они вязали рот, если много съешь. Я собирала их со снежных сугробов, пока птицы не склевали это угощение.

     Молодые побеги кленовых веток пользовались популярностью не только у меня. Мальчишки ломали упругие ветки для изготовления луков и стрел. Для красоты сдирали кору длинными полосками, а выступивший сок обгладывали зубами. Похожий на кленовый сироп, только не такой сладкий, он выступал на белой молодой древесине.

     Липовые почки на молодых ветках перед самым роспуском, были сладкими, скользкими и очень нежными.
 
     Во дворе в большом количестве зрели ягоды черного паслена. Они, конечно, сильно пачкали зубы. Но их вкус перевешивал этот недостаток.

     Сюда еще нужно приплюсовать побеги аира, но его можно было найти только у реки или ручья. И цветы красной комнатной герани, постоянно подвергавшейся набегам детворы. Она чахла на подоконниках в нашем детском саду, потом в классах. И не успевала отрастать, так часто ее объедали из-за ее кисленького вкуса.

     Я ела все, как коза! Все, что росло, и до чего могла дотянуться. И делала это не от голода. Просто именно так я сближалась с природой, чувствовала себя частью ее, неотъемлемой, равноправной.
 
     Моя мебель во время игры превращалась, то в средство передвижения, то в секретный штаб, то в шалаш, когда я накрывала перевернутый ножками к верху столик покрывалом или залезала в перевернутый стул и брала в руки воображаемый руль.

     Пол из старых досок с крупными щелями в жилой части мама устлала ковровыми дорожками. Эти дорожки, совсем узенькие, красные с горчичной и черной полосой в виде каймы, прослужили нам верой и правдой до самого переезда в новую квартиру. В средней части ворс на них уже порядком вытерся. Но дорожки по-прежнему защищали нас от холода. Такие же мама достала и бабе с дедом, еще когда их отношения были почти нормальными.

     Светильники самые дешевые, но достаточно стильные, представляли собой одиночные абажуры. Розовые с принтом в виде чешуи или овалов. Один располагался в родительской части, другой - в моей половине комнаты. Сейчас такие подвесы вообще считаются самым писком моды. Стиль 60-х снова набирает обороты в мире модных интерьеров. Что-то вроде этих.

     У дивана родители повесили изящное бра с латунным основанием и двумя узкими плафончиками из белого матового стекла с выключателем-шнурком с бусиной на кончике.

     Переднюю пластину с красивым гравированным узором папа почему-то перевернул оборотной стороной наружу и прикрепил декоративным винтиком . Так и провисело это бра все пятнадцать лет. А обнаружилась красота лишь после переезда на новую квартиру. И старое винтажное бра поселилось в большой и светлой гостиной.

     Диван застилали немецким жаккардовым покрывалом. Одна его сторона была светлей, другая - темней.

     На повороте комнатухи стояла швейная машинка, служившая одновременно и тумбой для маленького телевизора. Получалось так, что телек находился у меня в ногах.

     Интересное кино транслировали, как правило после программы Время. В эти часы мне уже полагалось быть в кровати. Но, если смотреть через занавеску телевизор я никак не могла, то уж слышать мне его никто не мешал. Даже, если родители до минимума уменьшали звук. Когда фильм был очень интересным, я, конечно же, заснуть не могла. Начинала интенсивно ворочаться на скрипучей панцирной кровати и громко вздыхать. И сама не смотрела кино, и родителям фильм спокойно досмотреть не давала. Тогда, сжалившись, мама звала меня на их половину.

     Однажды мне позволили посмотреть одну из серий Анны Карениной. Была весна. Как я вдохновилась главной героиней! Меня поразила ее грация, наряды, манеры. Решила во чтобы то ни стало быть на нее похожей.
 
     Начала с головного убора. Перерыв все свои шапки, нашла довольно поношенную, но как мне показалось, наиболее подходившую для трансформации в головной убор, похожий на шляпку той эпохи. Это была вязаная розовая шапка с зелеными полосками. Главным ее достоинством было наличие широких атласных лент, которые в нормальном состоянии завязывались под подбородком. А после превращения поля шапки я скатывала до ушей, а ленты с макушки свободно спускались на спину. Правда шедевр портило наличие пушистого помпона на макушке. И его пришлось безжалостно ликвидировать.

     Проверив свою неотразимость в зеркале шифоньера, я решила на следующий день покорить всех одноклассников своим неимоверным преображением. Утром я пошла в школу в пальто со складкой и хлястиком сзади, и в розовой шапке.
 
     Мама очень удивилась такому утеплению. Погода уже не предполагала ношение теплых шапок. Но я ж не могла открыть ей свой план. А вот после уроков я из раздевалки выплыла аристократкой с горделивой осанкой, медленным шагом, в элегантной шляпке.
 
     Народ оглядывался. Я была довольна, не понимая, что их оторопь брала при виде симпатичной второклашки в пальто, топорщившемся на заднице, и в идиотской шапке. Дело в том, что я для пущей правдоподобности часть юбки от формы сложила и засунула в колготки, чтоб сзади было похоже на турнюр, как носили в кино про Анну Каренину. Турнюр (от франц. tournure — осанка — манера держаться) -модное с 70-х по 90-е гг. XIX в. приспособление в виде подушечки или сборчатой накладки, располагавшееся чуть ниже талии на заднем полотнище нижней части юбки, что формировало характерный силуэт с нарочито выпуклой нижней частью тела. Его изобретение принадлежит первому кутюрье – Чарльзу Фредерику Ворту. Сам он рассказывал, что идея турнюра пришла ему в голову, при виде женщины подметавшей пол и подобравшей юбку назад.

     Ленты на шапке от ветра развевались, попа торчала, взор мой хранил какую-то страшную тайну. Коричневый портфель я держала в одной руке. А холщовый серый мешок для сменной обуви, стянутый сверху тесьмой, я держала на запястье другой руки, представляя, что это ридикюль. И на прохожих я производила неизгладимое впечатление!

     Папа и мама моего преображения не видели, они еще не возвращались с работы. А вот соседка вслед крикнула: «Ирка, ты что на пожар опаздывала? Шапку поправь и юбку на жопе одерни!». Вся магия в момент разрушилась, Анна Каренина куда-то подевалась, а я опрометью понеслась во двор. Мой вдохновенный образ не оценили. Соседи меня родителям не сдали, а вот помпон, обнаружившийся в мусорном ведре, вызвал у них вопросы. Я что-то промямлила, что уже большая, чтоб с помпонами ходить. На том и закончилось мое превращение в киношную героиню.

     Еще немного о нашей комнатушке.

     Мама обшивала всю нашу семью. И левую подработку часто брала на дом. Поэтому очень ценным приобретением была немецкая швейная машинка Kohler с тумбой. Она выполняла много полезных операций, даже вышивку делала.

     Как-то раз ко мне в гости после школы пришла моя лучшая подружка Оксанка Гаврилек. Девочка она была очень хорошая, талантливая, из хорошей семьи дипломатов. Она училась в художественной школе, в музыкальной школе, была с хорошим чувством юмора, подвижной и спортивной.
 
      В таком описании не было бы ничего необычного, если бы не внешность подруги. Она была очень высокой для своего возраста и очень толстой. Ко всем насмешкам над ее внешностью добрые одноклассники еще и над фамилией поработали. Придумали прозвище от Гаврилек сначала Горилек, а потом и просто гориллой обзывали. Короче, с девочкой никто, кроме меня и небольшой компании мальчишек, не дружил. А нам с ней было весело. И на велосипеде, и на коньках, и на лыжах моя толстуха рассекала, ничуть не отставая от меня.
 
     В тот злополучный день мы решили здорово повеселиться дома в отсутствии родителей. Мы играли в прятки, в пятнашки, прыгая по дивану, гонясь за собакой и носясь в крохотной коморке. И вдруг наше веселье прервал громкий грохот. Мы застыли от неожиданности, словно в игре «фигура на месте замри». Оглядевшись, совершенно не поняли, что грохотало, что вообще произошло.

     После нескольких минут размышлений мне пришла в голову мысль заглянуть внутрь тумбы швейной машинки. Оказалось, что от вибраций, связанных с прыжками моей слоноподобной подруги, петли, удерживающие машинку в сложенном подвешенном состоянии, оборвались, винты раскрутились. Машинка рухнула вниз со страшным грохотом. Я перепугалась, что меня непременно сильно накажут, и, выпроводив долго и виновато мявшуюся на пороге подругу, попыталась поднять машинку.

     Ничего не вышло! Я понеслась за помощью к деду. Он, увидев поломку, чесал макушку и удивлялся, как это могло произойти с надежным немецким механизмом. Услышав, что мы играли с Оксанкой в доме, стал смеяться: «Конечно, с такой подружкой и до землетрясения недалеко!» Но мне было не до смеха. Дед все починил. И все же я с опаской ждала момента, когда маме необходимо будет сесть за шитье.

     Родительская половина комнаты от моей отделялась занавеской. В более длинной части комнаты стоял диван-книжка и трехстворчатый с зеркалом шкаф. В сложенном состоянии диван был невелик. Поэтому для просмотра кино папа и мама располагались на сидении, а я залезала на спинку дивана. Могла там и сидеть, и лежать. А еще сверху делала массаж плеч и головы или чесала спину папе. Он охал, постанывал и кряхтел от удовольствия, ворочаясь и подставляя поудобней спину. Эта процедура повторялась каждый вечер, доставляя удовольствие нам обоим.

     Дальше филенчатая со стеклами дверь вела в малюсенькую то ли кухню, то ли столовую, то ли прихожую. Это помещение было настолько крохотным, что в нем под одной стеной с трудом вмещались кухонный стол-тумба и два табурета. А на противоположной стене висела только вешалка для одежды. Сесть нормально за столом не получалось, т.к. элементарно некуда было деть ноги. Поэтому позы, в которых нам приходилось обедать, были весьма экзотичны. Папа, повернувшись к столу перпендикулярно, сидел на торце, мама заплетала ноги в причудливую косичку. А я сидела на дополнительно принесенном из коридора табурете, подогнув ноги под себя и изогнувшись в вопросительный знак. Позже эта поза сказалась на моем здоровье, вылившись в сложный сколиоз.

     Старые обшарпанные предметы мебели родители обновили, выкрасив масляной краской розового цвета. В такой же цвет была выкрашена и старая вешалка с уродливыми крючками.
 
     В предбанник, или сени, вела еще одна двустворчатая дверь. Раньше это было общим пространством для нашей и дедовской половин жилья. Но затем, в результате нараставшей вражды, родители решили отделиться окончательно. Была возведена перегородка и сооружен проем с входной дверью. После в интерьер добавился маленький холодильник. Ну и к тому же я стала подрастать, и, так как удобства находились на улице, нужно было организовать место для выносного туалета, культурно выражаясь. На самом деле это было просто ведро с крышкой, служившее нам нужником.

     Здесь же стоял стол для приготовления пищи, над ним висели маленькие полки для посуды, стояла двухкомфорочная газовая плита и табурет для ведра с питьевой водой. На маленькой плите стоял зеленый эмалированный чайник.

     Противоположную стену занимал рукомойник с крошечным зеркальцем. Он гулко звенел, когда кто-то мылся. Наполнять его приходилось довольно часто.    

     Возле двери весело цинковое корыто, в котором, стирали белье и мылись все, включая папу. Его длина составляла всего около 70-80 см., а высота – 35-45 см.

     Процесс купания в нашей комнатушке было очень непросто осуществлять. На том месте, где обычно кушал папа, ставились два табурета. Лежащую на полу модную вьетнамскую циновку, сворачивали под стену.

     На табуреты водружали корыто. В корыто наливали два ведра теплой воды. А затем в воду погружали меня.
 
     Мыли долго и тщательно! Смывали мыло, черпаком набирая из ведра оставшуюся нагретую воду. Волосы споласкивали слабым водным раствором уксуса, чтоб волосы легче расчесывались.
 
     И, если я помещалась в эту посудину без труда, то со взрослыми было сложней.
 
     Меня на время запирали в комнате. Табуреты наоборот все выносились. Папа скрючивался в корыте в позе эмбриона. Его коленки смешно прижимались к ушам, спина округлялась, как у черепахи. Голову следовало нагнуть как можно ниже, чтоб вода не натекла на стол. Кляксы мыльной пены, брызги воды все равно разлетались в разные стороны. Мама почти, как при стирке белья, с усилием терла и терла папину спину. А папа громогласно фыркал и отплевывался от мыла, стекавшего в рот. Погружая поглубже мизинцы в уши, папа умудрялся извлекать смешные попискивающие звуки. Потом мать поливала его чистой водой погорячей, вызывая у папы довольное урчание и оханье.

     Когда мылась мама, родители часто купание превращали в игру. Сидя в комнате, я вдруг слышала визг, смех, возгласы: «Ой, Витька дурак, перевернешь меня! Ой, ай! Витя, Витя, Витя!» Папа ее щекотал, вызывая хохот, мазал мылом глаза и, вообще, всячески издевался. Конечно, в шутку.

     Это было так заразительно, что, не удержавшись, я отдергивала занавеску на стеклянной филенке, стучала в окно, и в унисон им тоже повизгивала. Мама, смущаясь, своей наготы, молила папку остановиться, но он все продолжал ее пощипывать и щекотать.

     Это были минуты счастья и любви! Их только со временем стало возможным оценить. Щемящее чувство подсказывает, что такие моменты никогда уже не вернуть, но в памяти удержать необходимо.

     Вообще вся эта процедура носила очень комичный характер. Как-то сжились в семье с такими неудобствами. Хотя, конечно, мечты о новой просторной квартире часто высказывались.

     Корыто отдыхало только два раза в месяц, когда мы всей семьей, собрав мочалки, мыло и полотенца, весело бежали в ближайшие душевые, расположенные в Парке культуры и отдыха им. Горького. После душа чистые, в тюрбанах из полотенец на головах, с песнями мы возвращались вечером домой. Папа меня заворачивал в свой пиджак, терпко пахнущий табаком.

     Крыльцо нашего дома было довольно широким, для двух входов. На нем стоял столик с большой вываркой, наполненной запасом чистой воды.

     Нужно было следить, чтоб запас этой воды никогда не кончался, за ней ходили на улицу к колонке. Это и в мои обязанности входило. Зимой пригорок, на котором располагалась колонка, покрывался льдом. И необходима была определенная сноровка и ловкость, чтоб не поскользнуться и не грохнуться с ведром воды в обледеневший желоб. Кроме того, нельзя было забывать накрыть крышкой выварку, иначе туда падали ночью мотыльки и пауки.

     Как-то летом, после прогулки я, разгоряченная игрой с ребятами, вбежала на крыльцо и сходу припала ртом к краю выварки, захотев напиться. Но не заметила, что крышка прилегала неплотно, оставляя предательскую щель. Первым большим глотком я утолила жажду, а вторым с водой в рот втянула огромного паука коси-ножку.

     С жутким воплем я его выплюнула. Меня обуял ужас! Но когда я этого паука, хромого беспомощного, со сломанной ножкой увидела на полу, мое сердце разрывалось от жалости. Он, такой большой и страшный на первый взгляд, оказался безобидным и хрупким существом. Я успокоила себя тем, что у него вырастет другая нога. С тех пор я совсем не боюсь пуков, никаких, ни больших, ни маленьких, ни огромных.

     ЛЮБОВЬ К ДЕТЯМ

     До моего рождения родители после того, как решили жить вместе, разместились у моей бабушки Паши, маминой мамы. У нее был маленький дом.
 
     К тому времени старшая мамина сестра тетя Алла вышла замуж за военного и уехала с ним в город Червоноград, Львовской области. А старший сын бабушки, Георгий, дядя Жора, с женой и старшей дочерью тоже жили в этом доме. Как-то места хватило всем.
 
     При помощи нехитрых перегородок каждой молодой семье был выделен крохотный, но отдельный уголок.

     Моя сестра, тоже Ирина, была в детстве очень смешным и любопытным ребенком. Частью перегородки между двумя половинками дома служил шкаф, который не очень плотно примыкал к стене, образуя довольно широкую щель. В возрасте трех лет Ирочка частенько заглядывала через эту щель в комнату к моим родителям и шепелявила: «Томоцька ты меня видись?». Вот в такой изолированной комнате я и появилась на свет.

     После рождения встал вопрос о выборе имени. Моя бабка очень хотела отличиться оригинальностью и предложила имя Анжела, в честь американки, борца за права цветных женщин, Анжелы Дэвис. У мамы был какой-то свой вариант имени. А папа был так очарован маленькой племяшкой, так много возился с ней, что предложил и меня тоже назвать Ириной. Девчушка была растрогана тем, что меня назвали в честь нее. Несколько раз подходила к папе и, смущаясь спрашивала: «Та со, ты меня так любись, сто доцецьку Илоцькой назвал?»
 
     Ее смешные выражения и фразы, папа часто вспоминал на протяжении всей жизни. Бабушка укладывала мою сестру поспать днем, она долго капризничала, а потом, пожав плечиком и коверкая украинский язык сказала: «Ба, давай не спать, давай краще помордуемось!» Это означало, что сон отменялся и начиналась веселая возня с визгами и щекотанием на кровати.

     Ирочка подрастала, становилась более рассудительным ребенком, училась на серьезные вопросы отвечать по-взрослому. Ее научили правильно называть свою фамилию и имя с отчеством. Она выучила, что зовут ее Ирина Георгиевна. Мой папа решил над ней подшутить, поколебав незыблемость истины, вложенной в маленькую головку девочки родителями.

- Девочка, как тебя зовут?
- Ира.
- А как твое отчество?
- Георгиевна.
- Как так Георгиевна? У тебя же папа Жора?
- Да.
- Значит ты Жоровна!
- Нет, я Георгиевна!!!
- Ну, как же так? Ты папу как называешь?
- Папа Жорик.
- Вот, правильно! Значит ты Жориковна.
- Да нет же, я Георгиевна.

     Ирочка начинала хлюпать носом после десятого круга спора. И тут папа соглашался, успокаивая племянницу.

- А-а-а, я все понял! Раз твой папа Георгий, значит ты Георгиновна!
Ребенок переставал плакать, и с открытым ртом пытался осмыслить сказанное. На первый взгляд, дядя с ней, вроде, согласился. Да и отчество очень созвучно догме, от которой нельзя отходить. Но все же что-то смущает. Озадаченная, она уходила в дом, утирая нос.

     В следующий раз состоялся еще один занятный диалог. Папа угощает племяшку фруктами.

     - Ирочка, хочешь яблочко?
     - Хочу.
     - А ты мне взамен что дашь?

     Оглядевшись по сторонам, девочка под деревом подобрала тоже яблоко.

     - Я тебе яблоко дам.

     Начинается спор.

     - Нет, это не яблоко, это – тыблоко.
     - Да нет, же, дядя Витя, это – яблоко.
     - Это когда я тебе его даю. Я, значит, яблоко. А если даешь ты, значит, тыблоко.

     Девочка спорит с упорством, пытаясь вразумить взрослого дядьку. Папа понимает, только бы не улыбнуться. Ребенок начинает расстраиваться. И здесь главное - вовремя найти смешную, устраивающую ее аргументацию, чтоб шутка в конце выглядела наиболее эффектно.

     Отцу это всегда блистательно удавалось. Его чувство юмора было тонким, но необидным ни для детей, ни для взрослых. И те, и другие к нему тянулись. И в любой компании он был ее душой и центром внимания.

     На память об этом времени осталась одна единственная фотография, где запечатлена семья. Там есть дед Иван, родной брат бабушки Паши, однорукий инвалид. Руку он потерял на фронте. Там же стоит дядя Георгий, бабушкин старший сын, с женой Раисой и дочерью Ирочкой. Еще очень моложавая и красивая бабушка Прасковья. А рядом молодые, счастливые, несмотря на такие условия жизни, очень стройные, мои родители. А меня нет… Пока нет!

     Ну, вот появилась я. Очень большая скученность людей под одной крышей заставила моих молодых родителей обратиться к бабке, матери отца, с просьбой разрешить жить у них. К тому времени решался вопрос о разводе папиной сестры Аллы с первым мужем.

     В общем, количество жильцов должно было уменьшиться на одного человека, а увеличиться на троих. Бабка с дедом, конечно, от такой постановки вопроса были не в восторге, но жить пустили. В отведенном пространстве молодые, как могли на тот момент, абсолютно безденежные, постарались обустроить свой быт. Отец откуда-то приволок полуторную железную кровать, со скрипучей сеткой. Бабка расщедрилась на лишние табуретки. Благо мастеровитый дед мог их сделать за час. В комнатушке появился кривой перекошенный стол. Ну, а потом и для меня какую-то коляску раздобыли. Недолго, но все же, пили из банок. А на свадьбу, которой и не было по сути, родня и знакомые подарили молодым целых три одинаковых будильника. Не сговаривались, просто в то время это был самый дешевый, но как все думали, для новобрачных самый необходимый предмет.
 
     Постепенно мама с папой обзаводились утварью и от бабы с дедом к ним перекочевал красивый стеклянный графин. Потом я его забрала себе. Жаль, но резная пробка как-то потерялась. По праздникам он очень украшал наш стол.

     Я родилась 23 февраля. Все вокруг говорили, что это самый дорогой подарок моему папе на День защитника Родины. Да к тому же и внешне была очень на него похожа. Поэтому за мной закрепились прозвища «папа Витя номер два» или «копия папы Вити». Он смеялся, ему нравилось! А еще меня называли «китаезой». Потому что, когда я улыбалась, глаза превращались в щелочки. И у папы тоже. Мы походили на китайцев.

     Утром мы все вместе выходили из дома. Родители поначалу определили меня к няньке, потом я попала в ясли, позже в сад. А еще чуть погодя, я смогла заслужить доверие для самостоятельных походов в детский сад. Папа с мамой провожали меня до угла улицы, где стояла колонка. Они шли налево в сторону парка к троллейбусу, а я направо. Чувствовала себя страшно взрослой, самостоятельной и ответственной.

     И все же теснота, в которой мы вынуждены были жить почти тринадцать лет, иногда оказывала негативное воздействие на взаимоотношения в семье.
 
     Я очень любила классическую музыку и балет. Но уединиться и наслаждаться любимыми видами искусства было негде. Поэтому, как только по телевизору показывали балет, я неслась надевать свои любимые коричневые домашние тапки, и с вдохновением исполняла партию из «Лебединого озера». Почему в тапках? Ну, пуантов у меня не было, а мои волшебные тапки прекрасно гнулись и давали мне возможность танцевать на пальцах.
 
     Часто я сама находила по радиоле Харьков 63 симфоническую музыку и подпевая, танцевала перед приемником.

     Эта радиола была практически самой первой дорогостоящей вещью, приобретенной родителями. Бабка с дедом ворчали: «Спать не на чем, а они музычку слушать захотели!»

     Часто после работы родители устраивали домашние концерты. Папа открывал радиолу, доставал микрофон, устанавливал бабину (катушку) с пленкой и записывал песни в исполнении мамы. Я тоже, подражая взрослым, пела детские песенки и читала стихи. Было смешно слушать совсем неузнаваемые голоса в записи. Мы веселились, кривлялись. На пленках, которые еще долго хранились дома, остались совершенно глупые, и от того еще более забавные, семейные диалоги.

     Позже, когда я стала увлекаться современной зарубежной музыкой, мы с нетерпением ожидали трансляции концерта Евровидения. Подключив провод, приготовившись к записи, всей семьей усаживались у телевизора, включенного на всю громкость. Нужно было ловко нажать клавишу, не захватывая комментариев ведущих, и не пропустив начала популярного шлягера.

     А еще мы периодически пополняли свою фонотеку пластинками счастливо выуженными в магазине «Мелодия». За такими известными вокально-инструментальными ансамблями (ВИА), как «Лейся песня», «Самоцветы», «Песняры», «Веселые ребята», «Поющие гитары», нужно было не один день потолкаться в очередях.

     Я росла, но любовь к радиоле не увядала. Я под нее и пела, и танцевала, и радио спектакли слушала, и пластинки крутила.

     Однажды и мои нескончаемые танцы, и мои арии так взбесили отца, что он схватил меня за руку и стал выволакивать из комнаты. На мои вопли влетела мама и стала меня защищать. Вспышка гнева была нешуточной. Мама схватила с радиолы большую из чешского толстого стекла голубую вазу и замахнулась на отца. «Если тронешь ребенка, я тебя пришибу!» - крикнула в сердцах она. И, наверное, была права. Развиваться детям было нужно. Только делать это было совершенно негде.

     Однако в моем воспитании отец был чаще всего гораздо справедливей при выяснении степени вины и выборе наказания. Очень редко прибегал к физическому воздействию. Мама была более категоричной и скорой на расправу. Действовала под влиянием эмоций. Если ей казалось, что я виновата, значит наказание должно было настигнуть меня в ту же минуту. Жаловаться и ябедничать было категорически запрещено. Чужая вина не учитывалась.

     Папа не стеснялся меня хвалить. Делал это своеобразно. Смешно коверкая слова, произносил: «Ты вумниц!». Или переврав фразу с немецкого: «Ну, ты вообще у нас киндер вуден!» Это вместо правильного вундеркинд, что означает Одарённый ребёнок, или вундерки;нд (от нем. Wunderkind, дословно — чудесное дитя), — ребёнок, который признан образовательной системой превосходящим уровень интеллектуального развития других детей своего возраста.

     Я отчаянно защищала честь мамы. И однажды поставила соседскому мальчишке живописный фингал под глаз за оскорбления в адрес моей матери. Мальчишка пожаловался родителям. Дома меня ждало суровое наказание за драку. Я не стала посвящать в подробности отца с матерью, стойко снося порку ремнем. Меня грела мысль, что маленький поганец получил по заслугам. Но он вынашивал план возмездия.

     В другой раз на прогулке подлый сосед таки нашел способ мне отомстить за подбитый глаз. Возле соседских ворот рос огромный старый орех. Дождавшись наконец его созревания, детвора из близ лежащих дворов высыпала на улицу собирать падавшие орехи. На всех не хватило. Тогда я предложила, что полезу наверх и потрясу ветки. Семилетний обиженный мститель дождался, когда я окажусь в поле его зрения наверху и запустил в меня толстой палкой. Я получила в лоб и рухнула в низ. Благо, не успела взобраться высоко. Упала удачно, ничего себе не сломав. Конечно, он на обвинения в дурости стал оправдываться, что просто хотел помочь и сбить дубиной больше орехов. Но, когда я поднялась, то увидела в его прищуренных глазах довольное злорадство.
 
     В отличии от этого подлеца, Валерика, я жаловаться не стала. Про свою шишку на лбу и ссадины рассказала, как про случайность, не упоминая действующих лиц.

     Этот маленький гаденыш с малолетства подстраивал мне пакости. Я регулярно страдала от его неуемной подлости, не взирая на то, что он был младше на два года. Звали его Валера. Эта еврейская семья граничила с нами через забор.

      Забор был довольно старым. Вывалившиеся со временем сучки образовали множество разнокалиберных дыр, в которые за происходящим у соседей с обоюдным интересом наблюдали то я, то Валерка. И вот, увидев, что я появлялась во дворе, маленький хитрец принимался приветливо звать меня. Я подходила к забору и мальчишка, еще не выговаривающий половину букв, просил: «Илочка, Илочка, посмотли в дылочку!». Я, не ожидая подвоха, прислонялась к дырке одним глазом. В этот момент хулиган быстро тыкал мне пальцем в глаз и довольный своей выходкой с хохотом убегал в дом.

      В другой раз Валерка снова принялся упрашивать меня приблизиться. Но я уже опасалась. Он сулил дать мне что-то интересное. В конце концов, любопытство перебарывало. И, найдя в заборе дырку побольше, я наивно снова подходила. «Илочка, Илочка, не бойся, плосунь пальцики в дылочку, сто-то вкусное дам тебе» - сюсюкал сосед. Я просовывала два пальца в надежде получить конфетку. Но вместо конфеты, в пальцы впивались острые зубы маленькой пираньи. Я с криком отдергивала руку. А пацан, захлебываясь счастливым смехом прятался в убежище.

      Так, натерпевшись неоднократно издевательств от маленького садиста, я решила отомстить ему тем же способом. Только более изощренно и не сразу. Моя месть требовала подготовки.

      Дождавшись приближавшегося дня рождения Валерки, я приготовила ему подарок. В коробочку из-под леденцов я набрала червяков и жуков. Уговорив подойти к забору, чтоб отдать ему подарок на день рождения, взобралась на бревна, лежавшие у сарая бабы Нины Бачули. Валерке из-за небольшого роста тоже пришлось со своей стороны вскарабкаться на клетку с кроликами. Встретились на заборе. Я вручила ему коробочку. Сосед попытался открыть ее сразу, но она была очень плотно закрыта, требовались усилия. Тогда я с невинным выражением лица предложила открыть подарок. Жестянка со скрежетом открылась в моих руках, и я с удовольствием высыпала кишащую массу прямо на голову малолетке.
 
       Я знала, что он жуков боится! Как я злорадствовала, что наконец за все свои подлости ему воздалось по заслугам. Он с визгом рухнул с клетки и стал кататься по земле, стряхивая насекомых. Я даже готова была понести наказание в случае, если ябеда снова прибегнет к помощи родителей, только бы он больше никогда ко мне не приближался.

     Уж не знаю почему, но отец всегда был обо мне лучшего мнения. То ли мама боялась, что при наличии плохого влияния в дурной компании я могу пойти по кривой дорожке, то ли примеры живущих рядом неблагополучных семей и проблемных детей, то ли из-за моего жесткого и упрямого характера, она всегда была готова подозревать меня, при том очень быстро и без особых на то оснований, во всех смертных грехах. Я не давала для этого ни малейшего повода. Просто с детства меня всегда окружали мальчишки. Потом с ребятами постарше я чувствовала себя гораздо комфортней, чем с глуповатыми и завистливыми девчонками. Но тянулись ко мне чаще всего хулиганистые, разбитные пацаны и плохие, но характерные парни, и меня тянуло к ним.

     Родители с младшей сестренкой собирались в цирк. Я оставалась дома, так как мне предстояло перегладить кучу чистого белья. В коридоре стояла гладильная доска с утюгом. Справа в тазу на полу сложено сухое белье.
 
     Я гладила, наблюдая за их сборами. В какой-то момент отец, достав деньги, почему-то положил их на гладильную доску. Я прыскала на белье водой, набранной в рот. Отглаженную часть белья мне приходилось относить в спальню, в шкаф, чтоб под руками не мешала.
 
     Уже открыв входную дверь, родители вспомнили про десятирублевую купюру, которую они приготовили для развлечений. Но ее не обнаружили. Стали искать, денег нигде не было.

      И тут мать сорвалась и стала обвинять меня в воровстве. Меня! Ту, которая даже копейки сдачи после похода в магазин никогда себе не оставляла. Меня, ту, которая найдя кошелек в магазине, бегала по всему гастроному, спрашивая, кто потерял. И, кстати, когда я с гордостью рассказала дома эту историю, родители спросили, уточнила ли я содержимое у нашедшегося хозяина кошелька, прежде, чем его отдать. Я ответила, что сразу отдала находку. Они обозвали меня дурочкой. И вот по мнению мамы, я могла у собственных родителей на глазах стащить десять рублей, испортив маленькой сестре воскресный поход в зоопарк.

     Это было ужасно! Так меня мало кто обижал и оскорблял до этого момента. Я безутешно разрыдалась. Папа пытался всех успокоить и поискать логическое объяснение таинственному исчезновению денег. Юлька, не понимая, что происходит, тоже стала плакать. Внезапно мне пришла в голову перерыть белье. В шкафу в сложенной стопке вещей денег не оказалось. А нашлись они за тазом, стоявшем на полу. Их просто сдуло с доски, когда я на белье брызгала. Завалившаяся десятка нашлась, а обида за несправедливое обвинение осталась на всю жизнь. И выходной был безвозвратно потерян и испорчен. Конечно, мама постаралась извиниться. Но это как-то нелепо прозвучало. Да и значения для меня уже никакого не имело. Моя мама посчитала меня воровкой. Какие извинения могут это исправить?

     Когда в нашей семье появилась Джера, прогулки с ней чаще всего ложились на мои плечи. С овчаркой нужно было ходить на прогулки далеко, на старый аэродром, где оборудовали площадки для больших собак. Рядом располагалась военная часть. Работал стройбат.
 
     Вечером на прогулке ко мне подошел солдат. Разговорились о собаках. Он рассказал, что у него тоже есть собака дома. Слово за слово, познакомились. На следующий день он снова подошел ко мне. Наблюдал за нашими занятиями с Джеркой, как она команды выполняет. Нормальный парень, нормально к нам относится, почему не поддержать разговор. Ему было 18 - 19 лет. А мне всего пятнадцать. Никаких посягательств на мою честь у него и в мыслях не возникало.
 
     Но мою маму насторожило мое регулярное желание выходить с собакой на прогулку в одно и то же время. Взяв на себя роль шпионки, мать проследила за моим маршрутом до самой площадки.

     Мы с парнем, ничего не подозревавшие мирно прохаживались, выгуливая собаку. Вдруг он предложил посидеть на деревянных бухтах с кабелем, сложенных у забора. Я отказалась. Он взял меня за руку и потянул, уговаривая присесть. Я стала упираться. Но не потому, что не хотела с ним рассиживаться, а совершенно по другой не очень приятной причине. Именно в том месте моя молодая собака обнаружила там кучу дерьма, и каждый раз старалась туда удрать. И чтоб ее не провоцировать этой вонючкой, мне просто приходилось это место обходить десятой дорогой. Но ведь молодому человеку я не могла этого рассказать. Было как-то неловко за служебную овчарку, интересующуюся дерьмом.
 
     Вот в этот самый момент, когда я упиралась и твердила, что не пойду туда, что не хочу, из кустов вылетела с ругательствами моя бдительная мама. Выхватив у меня из рук поводок, не слушая никаких объяснений, она стала хлестать им несчастного солдатика. Дальше пуще! У нее хватило ума еще и собаку на него натравливать командой: «Фас!»

     А это были уже не шутки, так как Джера училась в кинологической школе на курсе служебного собаководства, и была приучена подчиняться безоговорочно. Но моя умная овчарка все же в отличии от мамы взяла себе пару минут на раздумья. Она ведь знала этого человека. Он к ней и ко мне относился хорошо. Поэтому она немного промедлила, смотря то на беснующуюся маму, то на меня, то на солдата. И все же потом вцепилась в его сапог.
 
     Проклиная все на свете, я оттащила сначала собаку, потом за локоть схватила маму и поспешила убраться домой. Если бы вышел кто-то из его начальства, не знаю, чем могла закончиться эта история.

     По пути домой мать поносила меня всякими оскорблениями и награждала тычками в спину. Войдя с криками в квартиру, она втолкнула меня в кухню со словами: «Полюбуйся на свою дочечку!» «В чем дело?» - спросил отец. Я ответила, что его дочь всего на всего разговаривала с солдатом. «Нет! - заорала мать, - она таскается с солдатней из стройбата!»

     Это множественное число и уничижительное «солдатня» подразумевало, что я шлюха, это в пятнадцать-то лет. Что я не с одним, а со всем стройбатом таскаюсь. Вот такое мнение обо мне было у моей мамы. Ну, потом, прозвучало классическое: «С таким успехом скоро в подоле принесешь.» С маленькой оговоркой: «Как проститутка Удова с седьмого этажа.» Мама ставила знак равенства между мной, отличницей в одной школе и хорошисткой в другой, и лечившейся от сифилиса, выгнанной со школы, шлюхой. Я даже возразить ничего уже не могла.
 
      Отец грубо оборвал ее возмущенную речь одной фразой: «Ну, хватит! Знаешь, я тоже в армии служил, солдатом был и на свидания бегал. Но от меня не шарахались, как черт от ладана!» А потом обратился ко мне: «Он к тебе приставал?» Я папе рассказала, что произошло на самом деле. Что собака просто не должна была в том месте оказаться. И парень нормальный, какие-то факты из его жизни рассказала. Папа просто попросил: «Не ходи туда больше, не надо! Мать нервничает». Я пообещала, но объяснила, что постоять за себя могу, да и Джера не дала бы в обиду.

      Всякий мужчина хотел иметь наследника, мечтал о мальчике. Только не наш папа. Он прекрасно ладил с девочками и со своими, и с племянницами. А когда у меня родилась дочь, сосед его попытался поддеть: «Ну, что ж ты, Витя, с наследниками подкачал, ни сына у тебя не получилось, ни внука!» Это было за столом, отмечали юбилей папы, ему исполнилось пятьдесят лет. Захмелевший отец, держа в руке рюмку и благодушно улыбаясь, ответил: «Что вы понимаете в девочках? Маленькая девочка – это такое счастье!»

      И он действительно любил внучку. Он ее уморительно смешил, катал верхом на спине, гулял часами в парках, зоопарке. Катал на санках. Приехав к нам в гости зимой, папа и моя дочь оправились кататься с горки. Немного неправильно направленные сани въехали в фонарный столб. Дочь ноги успела убрать, но от столкновения качнувшись вперед, набила огромную шишку. Схватив орущего ребенка на руки, папа понесся в дом. Шишка буквально за несколько минут налилась и покраснела. Папа, чуть не плача сокрушался, что приехал в гости внучку родную убить. И уже не Аню, плачущую, надо было успокаивать, а его. Все обошлось. Но на горку он с ней больше не ходил.
 
     Развал очень значимых предприятий назвали переориентацией отраслей военно-промышленного комплекса на выпуск гражданской продукции. Благодаря новым процессам перестройки в военно-промышленном комплексе, называемой конверсией, предприятие, на котором и продолжал работать папа, стали выпускать не только продукцию для обороны страны, но и игрушки. Игрушки электромеханические на радио управлении. Ваз 2109, БТР «ГНОМ 3», Луноход 7 «Интеркосмос», Нива выпуска конца 80х до конца 90х годов.

     Чтоб народ не оставался без работы и предприятие могло держаться на плаву во время становления рыночной экономики, отсутствие государственных заказов восполняли возможностью выпуска ширпотреба. Какие-то заводы выпускали кастрюли и сковородки, а наш стал производить радио игрушки.

      Папа мог в счет зарплаты приобрести красивые и на тот момент очень дефицитные радиоуправляемые модели машин. Он дарил любимой внучке то луноход на гусеницах, то автомобиль Ниву. И дочь была на седьмом небе от счастья. Так как в возрасте 3-х лет куклы у нее были не в чести. До этого она с успехом сначала приватизировала всю коллекцию моделей автомобилей моего мужа, а потом и разобрала ее до винтиков.

     А в моем раннем детстве было много деревянных игрушек. Они на мой взгляд были приятней на ощупь. Хранили какое-то тепло. Конечно, краска со временем облупливалась и дерево трескалось, побывав под дождиком. Но… такие игрушки передавали энергетику тех, кто их выпиливал, вытачивал, зачастую и красил вручную. Ассортимент был богатым, разнообразным, рассчитанным на любой возраст вплоть до школы.

     ДВОР

     Папа очень любил транспорт. Сначала у нас был мотоцикл. Красная «Ява» без коляски, потом появилась «Ява» с коляской.
Ява (Jawa) — марка дорожных мотоциклов, производимых в Тинец-над-Сазавоу (Чехословакия) одноимённым концерном. Мотоциклы Jawa были доступны в продаже на территории СССР.

     Название мотоциклов «Ява» является сокращением от имени владельца фабрики Франтишека Яничека (чеш. Franti;ek Jane;ek) и от названия фирмы «Вандерер» (Wanderer), у которой предприниматель купил оборудование и лицензию на производство первых мотоциклов под маркой «Ява» (историческая справка взята из интернета).

     Затем, когда мы стали очень «богаты», родители купили автомобиль. Правда, не без материальной помощи бабушки Паши. Все же некоторую суммы пришлось у нее одолжить на время. Но мечта всей жизни, небесно-голубой «Москвич-407» стал предметом гордости и одновременно тайной зависти и членов нашей семьи, и соседей.

          Бабка не упустила случая уколоть родителей, мол, на трусы денег нет, а машину купили. Но тихая зависть не помешала ей вместе с дедом напроситься с нами в поездку за грибами. На глазах у недружелюбных соседей, она с горделивым видом, поджав накрашенные губки, с лукошком и зонтом наперевес прошла к машине, шлепнулась на переднее сиденье и по-хозяйски хряпнула дверцей авто. Папа при этом звуке скривился, как от зубной боли. А мама попросила бабу Мусю пересесть назад. Бабка, вовремя сориентировавшись в неловкой ситуации, сослалась на боязнь сквозняка и перебежала к задней двери.

     Для того, чтоб понять, какие чудеса вождения нужно было проявить папе, въезжая во двор, и выезжая из него, я постараюсь описать наш двор.
 
     Наша улица Кленовая никогда не знала асфальта. Всегда ее проезжая часть, ничем не отделенная от пешеходной, была засыпана перегоревшим угольным шлаком. Его почему-то называли жужелицей. Я не знаю, что это слово означало. Редкие участки сохранили старое дореволюционное мощение булыжником. Кое-кто из соседей подъезд ко двору засыпал щебнем, но это было дорого. Не все себе могли позволить такую роскошь. У нас перед въездом во двор была насыпь из песка с камнем.

     Улица довольно круто спускалась вниз к Яру. Поэтому весной и осенью во время дождей по ней бежали потоки и ручьи воды. Конечно, для нас, детей, это были бесконечные источники развлечений. Сбегая вниз по улице, можно было довольно долго наблюдать за бумажными корабликами или на худой конец самодельными плотиками из коры или щепок. Можно было в прозрачных ручейках находить красивую округлую гранитную гальку. Часто устраивали соревнования после школы, кто перепрыгнет, не угодив в воду, самое широкое место потока, сбегающего по щебню. И многое другое можно было для детской радости придумать на улице во время дождя или таянья снега.

     Однако автомобилистам столь необустроенная улица доставляла немало хлопот. Нескончаемые осенние потоки воды смывали насыпь и оставляли на проезжей части довольно глубокие выбоины и промоины, которые нужно было виртуозно объезжать. Кроме того, улица была узковата для разъезжающихся встречных автомобилей. А по бокам от дороги росли толстые старые каштаны, клены, яблони, орехи, сливы.
 
     В начале улицы с противоположной стороны, почти упирался в детскую площадку дом еврейки тети Лели. Маленькая, темноволосая, с тонкой полоской черных усиков на верхней губе, тетя Леля запомнилась квочкой, следящей за своей единственной радостью. Этим счастьем был ее малолетний внук Боба. На самом деле его звали Роберт. Но серьезный очень развитый для своих трех лет мальчишка на вопрос о том, как его зовут, отвечал насупившись и спрятав ручки за спину: «Я Боба!» Он произносил свое имя так громко и грозно, что сразу становилось понятно, растет большой начальник.

     Боба любил копаться в куче песка, сваленной у их ворот и заменявшей ему песочницу. Тетя Леля, считала, что сидеть у края проезжей части с лопаткой и набором формочек внучку гораздо безопасней, чем на расположенной в двух шагах детской площадке.

     Несколько раз Боба неожиданно выскакивал из-за кучи песка почти под колеса проезжавших по улице соседских машин. И тогда тетя Леля с кудахтаньем подлетала к мальцу, подхватывала его на руки и влетала во двор.
 
     В наш двор вели деревянный забор с калиткой и дощатые ворота. Их никогда не красили. От ветров и осадков деревянные доски стали красивого серебристо-седого цвета. Ворота были крепкими, с массивными металлическими скобами, в которые проходил толстый деревянный засов. По сколоченным накрест и прибитым со стороны двора доскам я взбиралась на ворота и, держась за стволы растущей рядом сирени, усаживалась на толстый опорный столб. Это было пунктом наблюдения за моей частью улицы. На этом насесте я дожидалась компании для прогулок.
 
     На торце соседствующей с нашим забором постройкой висел номер дома с названием улицы, написанный вручную черной краской. Странная конструкция с крышкой и подсветкой, уже изрядно изъеденная коррозией и ржавчиной, периодически подновлялась кем-то из жильцов. Подобные номера еще сохранились кое-где в старых, еще не познавших перестроек и реставраций райончиках, нашей некогда общей страны.

     Чтоб открыть ворота, необходимо было сначала войти в калитку. А затем выдвинуть засов и распахнуть створки. Сразу у въезда во двор стояли мусорные баки. Так что их нужно было не задеть, продвигаясь внутрь двора. От забора палисадников до забора соседнего двора было немногим больше трех метров. Причем, соседский забор был укреплен насыпью высотой с полметра. Поэтому, когда появилась машина, папе приходилось очень аккуратно буквально протискиваться к нашему гаражу.

     Должна сказать, что машины, кроме нас, никто из соседей не имел. По этой причине и гаражом обладали только мы. Все остальные довольствовались хлипкими деревянными сарайчиками для всякой хозяйственной всячины и для садовой утвари.

     Наша же семья выстроила кирпичный, крытый рубероидом гараж. О нем нужно рассказать отдельно чуть позже.

      Пока продолжу рассказывать про наш двор. Как я уже говорила, во дворе жили семь семей. У каждого из жильцов были или свои грядки, или палисадники с фруктовыми деревьями, ягодными кустами, беседками, скамейками со столами, цветники. Двор еще был засажен сиренью. Она была разных видов и всех возможных цветов.
 
     Подворье имело г-образную форму. На изгибе, делящим его на два равных отрезка, была вырыта одна большая выгребная яма с лядой. Это такая массивная деревянная крышка, которая защищала нас от неприятного запаха вылитых помоев.

     Место это было для меня самым опасным и ненавистным. Поскольку хозяйничать мне пришлось с малолетства, то и помои выносить нужно было регулярно. Мне почему-то казалось, что зыбкая земля вокруг ямы может провалиться, и я утону в вонючей густой жиже. А еще там искали себе пропитания здоровенные крысы. Особенно часто их можно было встретить вечером. Я думала, что в зарослях травы не замечу одну из них, и она вцепится мне в ногу с жутким визгом. Конечно же, это были всего лишь детские страхи. Никогда бы взрослые не заставили детей так рисковать. Сделана яма была добротно. Но я все равно каждый раз проявляла свое мужество, отправляясь к помойке.
 
     За поворотом после ямы была наша территория. Гордость деда и бабы. Волшебный сад, в котором было все. Шикарные пионы, белые и розовые, были высажены вдоль низкого штакетника, являясь визитной карточкой нашего участка. Рядом были раскидистые круглые кусты крыжовника. Когда он созревал, то ягоды, доходили до неимоверных размеров около трех сантиметров. В углу под соседским забором росла малина, самая вкусная на свете. Чуть подальше от первой линии пионов была высажена всякая зелень: петрушка, укроп, морковь, свекла, лук. Потом возвышались фруктовые деревья. Они были особой гордостью деда. Старый чернослив густо плодоносил каждый год. Огромные с сизым налетом душистые сливы обожали все в нашей семье. Яблони, белый налив, антоновка, ранет, образовывали из крон почти сплошной шатер. Поэтому сад был достаточно тенистым. А еще в саду росли две груши. Это были без преувеличения чудо-деревья. Дед очень любил прививать новые сорта. Умудряясь на одном дереве вырастить урожай из четырех-пяти разных сортов груш, он вызывал восторг, восхищение и у членов нашей семьи, и у соседей.

      Позже, когда мы переехали на новую квартиру, то я, то папа приезжали к деду за фруктами. Он высадил в углу участка молодую яблоньку, привив к ней побег необычного сорта. Через какое-то время на тоненьком молодом деревце созрели два яблока. Всего лишь два… Но какие! Это были огромные плоды величиной с детскую голову, ярко-желтого цвета с красноватыми боками. Я приехала к старикам в гости после техникума. А их не оказалось дома. Не особенно задумываясь о последствиях, я сорвала одно яблоко. Чудом удержалась от того, чтоб не сорвать и второе и не сожрать его прямо у дерева.

       Всю дорогу я бережно держала яблоко в руках, оно из-за своего размера даже в сумочку не влезло.  В троллейбусе пассажиры удивленно охали и ахали. Яблоко действительно больше походило на чудо.  Везла я эту невидаль своей маленькой сестричке. Она так обрадовалась!

       Через несколько дней папа навещал отца с матерью. Бог мой, что там творилось! Дед изрыгал ругательства и проклятия в адрес подлого вора, который покусился на его драгоценность. «И главное, выбрал же ворюга время, когда нас дома не было!» - сокрушался дед.
 
      Отец, конечно понял, о ком и о чем шла речь. Молчал, как партизан, поддакивая праведному гневу деда. Приехав домой, он предупредил меня, чтоб я ни в коем случае не давала признательных показаний! Мне это преступление перед талантом мичуринца в жизни не простят. Да я и не рвалась. Успокоила себя тем, что яблоко с удовольствием слопала сестрень.
 
      Под штакетником росла красная смородина, паричка. Это украинское название. Правильней, поречка. Называется так, потому что росла обычно по берегам рек. Ее гроздья были прозрачными, и сверкали на солнце, как драгоценный рубин. Меня каждый год просили собрать ее на компот или варенье пятиминутку. Когда из смородины делали сезонные заготовки, запах стоял такой густой, что разносился по всему двору.

     На небольшом светлом пятаке в саду стоял деревянный стол со вкопанными скамьями. Рядом дед соорудил для внуков железные качели. На толстых веревках крепилась дощатая перекладина.

     Эти качели иногда превращались в разделочное место крольчатины. Я ненавидела эту казнь! Не могла слышать страшный визг животного! Поэтому, дед старался забивать кролей поздно вечером, когда я уже спала.

     Край садика граничил с нашим гаражом. У стены росли огромные кусты сирени, которые почти заслоняли крохотное окошко в гараже. Через него папа иногда посматривал за мной, если меня оставляли в саду поиграть. Из сада можно было через микроскопическую калитку пройти в гараж. Но со двора въехать на площадку к гаражу, нужно было круто повернув напротив соседского крыльца.

      Вообще, когда начинаешь вспоминать, сколько всего помещалось в нашем дворе, включая душевые, туалеты, сараюшки, погреба и все остальное, создается впечатление, что двор был просто огромен. Впрочем, в детстве мне так и казалось. На самом же деле, все размещалось в нем так компактно, что буквально от одного строения или предмета до другого можно было дотянуться рукой или пройти пару шагов.

     Поэтому виртуозность вождения моего отца до сих пор вызывает у меня неподдельное уважение и удивление. Ведь надо было еще во время маневрирования развернуться, не задавив при этом идущих соседей. Они правда во избежание несчастных случаев все же предпочитали прижаться плотней к низеньким заборчикам, уступая место автомобилю.

     Площадка перед гаражом, такая же, как и перед нашим крыльцом, была окаймлена железным уголком и вымощена битым кирпичом.

     Ворота гаража были обиты железными листами. Летом они раскалялись на солнце, даря нестерпимый жар, работающему внутри отцу. Поэтому в теплый период почти всегда гараж был открыт.

     Рядом с ним располагалось хозяйственное царство бабки. В деревянной халабуде стояла железная кровать с подушкой и пестрым лоскутным покрывалом. Она служила прибежищем для уединенной дневной сиесты кому-нибудь, кто решил вздремнуть в прохладе. А также была незаменима, как гостевое спальное место, если вдруг заявлялись гости, или родственники приезжали с ночевкой.

     В халабуде стояли стеллажи с рукоделием. В углу сгрудились сачки для рыбы, тяпки, грабли, ведра, лопаты. На стенах висели коромысла, старые керосиновые фонари, корзины для ягод и грибов, соломенные шляпы. Стояла старинная швейная машинка на тумбочке. И вообще, место это было страшно уютное, несмотря на то, что немного пахло плесенью и старой одеждой.

     На балке под низким потолком висели пучки засушенных лекарственных трав, укропа, целые засушенные головы огромного спелого подсолнуха и макуха. Их приятный, даже несколько аппетитный, запах перебивал запах прели.

     Собранные уже опадающие, иногда с червоточиной или побитые яблоки и груши баба Мария никогда не выбрасывала, все остатки фруктов перебирала, обрезала с них поврежденные участки. Она тонко нарезала в алюминиевый таз груши вместе с яблоками. Затем нанизывала дольки фруктов на суровую нить, протыкая цыганской иглой. Готовые фруктовые бусы подвешивались сначала где-нибудь на улице. Первая влага из них уходила от естественного проветривания. А когда заготовка подвяливалась, ее переносили все в тот же сарайчик. И уже там в полумраке сухофрукты доходили до высушенного состояния, оставляя после себя сладковатый ни с чем не сравнимый запах. Позже все бусы из сморщенных коричневых колючих долек бабка ссыпала в полотняные мешочки из старых наволочек. Зимой стол украшали граненые стаканы с золотистым и до одури пахнущим компотом из сухих яблок и груш. Зачастую в него же еще и дичка добавлялась. Бабка с дедом и ею не брезговали. Бережно собирали в походах за грибами маленькие невзрачные корявые яблочки и грушки, попавшиеся случайно на пути. Терпкие и кислые до слез, выворачивавшие челюсти свежие дикие плоды после сушки придавали аппетитную кислинку и аромат домашнему компоту. Этот напиток до сих пор для меня в тысячу раз вкусней всяких иноземных соков.

     Следующее примыкающее строение всецело принадлежало деду. Оно было повернуто перпендикулярно, отделено калиткой, образуя еще один внутренний крошечный дворик. Это была его маленькая мастерская. Он был рукастым, как и отец. Имел множество разного инструмента. Плотничал, столярничал, был токарем. Мог починить мне старый, найденный на свалке велосипедик, послевоенного производства, швейную трофейную немецкую машинку. Был доморощенным скорняком, выделывая шкурки кроликов, шил вещи.
 
     В его сарайчике чаще всего пахло машинным маслом и деревом. Свежая стружка всегда валялась под ногами. Пилы разного размера, молотки, рубанки, все лежало на своих местах. И дед страшно раздражался, если баба или кто-то из родных ходил без его ведома в мастерскую что-то взять. Отец мой от него перенял и любовь к ручному труду, и любовь к инструменту.

     Рядом с мастерской располагался ряд клеток для кролей, закуток для сена, висели рогатки для выделки и сушки шкурок. Я нередко напрашивалась сходить с дедом и бабкой на покос. Заготавливали свежую траву для кролей. При кормежке кроликов необходимо было строго следить, чтоб в порцию свежего корма не попадала полынь. После нее кормящие крольчихи кормили малышей горьким молоком. Те могли все сдохнуть. Крольчат трогать было нельзя, а посмотреть, как копошатся маленькие клубочки шерсти, мне разрешали. Только следовало помнить, что клетка должна быть плотно закрыта после этого.

     На противоположной стороне этого пятачка стоял летний душ. Назывался он летним, но служил почти до самых заморозков. Родители умудрялись нагревать воду в ведрах и кипяток носить в душ, сливая его несколько раз в бочку, стоявшую наверху. Правда купаться нужно было почти со скоростью звука, чтоб двоим хватило теплой воды помыться под тонкой струйкой.

     Следующим через узкую тропинку был расположен участок бабы Нины Бачули. За ним находился ряд погребов. В том числе и наш. Самым любимым делом, которое мне поручали по хозяйству, был поход в погреб. И дело это было совсем непростое.

     Отец все хозяйские постройки возводил очень основательно. Погреб был глубокий, метра два, кирпичный, оштукатуренный. Папа в нем мог стоять, не пригнув голову. Прикрывался толстой крышкой с подпоркой и навесным замком. Крышка была тяжелой, обитой сначала досками, потом старым ватником, и сверху рубероидом. Вокруг его также обложили листами рубероида и засмолили, чтоб не было ни промерзаний, ни весенних протечек.
 
     Вниз нужно было спуститься по деревянной лестнице. Перекладинки были узкие и немного скользкие от сырости. А вот внутри было, конечно, холодно, но сухо. Несколько рядов полок вмещали всю консервацию, которую на зиму заготавливала мама. Там стояли деревянный короб для картошки и моркови, ящики с яблоками, большая кадушка с солеными помидорами и огурцами, выварка с засоленными грибами.

     Никакого освещения проведено не было. Поэтому с собой всегда нужно было брать папин фонарик. Требовалась определенная ловкость, чтоб, держа фонарик в одной руке, второй держаться за перекладины и не рухнуть вниз. Затем нужно было взять и поочередно поднять то, зачем меня послали в погреб. Потом следовало вернуться за фонариком, лежавшем на картошке, и выбраться наружу, не забыв все прикрыть внутри, как надо, и захлопнув крышку. В конце навешивался замок.

     Напротив погребов, были окна той части дома, где жили дед с бабой. Под окошками, огороженный деревянным штакетником, красовался цветник. Бабка очень любила цветы! И хоть размеры клумбы не позволяли сильно разгуляться, все же цветов было много разных. Пестрели тюльпаны, лилии, ромашки, гвоздики, георгины, матиолы, левкои, душистый табак, майоры. Клумба была в цветах до заморозков. Самыми стойкими были ноготки и бархатцы (на Украине их называют чорнобрывцями, от слов черные брови). Они продолжали цвести, даже когда первый снег укрывал двор. Золотые шары с ярко-желтыми цветами стояли на страже этого царства, гордо выправив стебли вдоль забора. Некоторые из них вытянулись выше человеческого роста, и их пришлось подвязать к колышкам. Богатырский густой куст жасмина был начальником среди этой растительности. Когда он зацветал, его невообразимый нежный аромат проникал сквозь окна в дом. В самые знойные дни куст жасмина облепляли бабочки капустницы. Тронешь ветку и рой с тихим шелестом поднимался над зеленью. Было непонятно, то ли бабочки улетели, то ли некоторые цветы осыпались. Детвора любила ловить бабочек. Но бабка моя их гоняла, так как увлекшись игрой они нечаянно залезали на территорию цветника и вытаптывали цветы.

     За низкими раскидистыми ветками жасмина была незаметна тропа, ведущая к крыльцу бабы Даши. Это была самая древняя обитательница нашего двора. Она была какая-то сгорбленная, иссохшая, с темным морщинистым лицом, с кустистыми бровями. Они нависали над маленькими колючими глазами. Одета она была вечно на деревенский манер в долгополые темные юбки и такие же темные кофты. На голове всегда был черный платок. В общем, на первый взгляд, персонаж не очень дружелюбный. Многие, в том числе и дети, считали ее ведьмой. Видимо, в ответ на такое о себе мнение, она была нелюдима, с соседями враждовала.
 
     Но каким-то необъяснимым образом я смогла с ней найти общий язык. И безбоязненно могла проникать в ее часть дворика. С другой его стороны у бабы Даши был даже отдельный выход на улицу с нормальной калиткой. Но я часто заходила к ней полюбоваться на ее цветы перед тем, как родители меня должны были отвести в детский сад. Мама меня одевала первой и выставляла на крыльцо дожидаться, когда они соберутся на работу. Она боялась, что я в доме вспотею и простужусь на улице.
 
     Но это было так скучно, просто торчать на крыльце. Другое дело незаметно, вопреки папиному запрету, куда-либо уходить, пробраться к бабе Даше. А там необыкновенного цвета стрелы гладиолусов завораживали детский взгляд. Они были и темно-бордовые, почти до черноты, и голубые, и желтые. Поражали белые с красной каймой на лепестках. Я таких даже на цветочном базаре никогда не видела. А какие огромные шапки георгин чудом удерживались на толстых стеблях, выше человеческого роста. Соцветия без преувеличения достигали размеров с детскую голову и были цвета пламени, с красными, желтыми и оранжевыми переливами.

      Естественно, вид такой красоты заставлял меня забыть о времени. Когда все же приходила в себя и вспоминала, что меня ждут родители и пора отправляться в сад, я, как приличная девочка выходила на улицу через калитку бабы Даши и стояла, ожидая мать и отца. Их почему-то долго не было. Я мысленно начинала их ругать. Сколько можно собираться, на работу опоздают! И они действительно опаздывали… Но по другой причине…

     Оказывается, потеряв счет времени, за рассматриванием цветов я провела час с лишним. За это время, не найдя меня во дворе, где приказано было их дожидаться, родители оббегали всех соседей, где жили мои приятели, заглянули к бабе с дедом, потом пробежались по улице до угла и обратно. И вот в этот момент их фигуры я заметила, стоя уже у своей калитки. Приближающийся отец, на бегу выдрал из соседского куста сирени пучок молодых побегов, и по чем зря ругаясь, с этими розгами подлетел ко мне. Это был один из немногочисленных случаев, когда отец меня наказал физически.

     Отходили меня по мягкому месту нешуточно. Вот только я в тот день не очень поняла, за что. Ведь формально я запрет не преступила, все время находясь в своем дворе. А не нашли они меня только потому, что были с бабой Дашей не в ладах, и не допускали мысли, что я с ней могу общаться.

     Мама в экзекуции участия не принимала. Отец насупившись смотрел на меня, желваки у него ходили по скулам. Ведь он работал на режимном предприятии, где опоздание приравнивалось к расстрелу. Поэтому, схватив ревущую меня одной рукой и задыхающуюся от возмущения маму другой, потащил нас вверх по улице. Питая хрупкую надежду на то, что папа может вовремя примчаться на работу, наша троица вихрем домчалась до переулка, где был мой сад. Отправив меня одну, родители умчались к троллейбусной остановке.

     После этого случая я не переставала забредать в запретную зону. Только хитренько чаще выглядывала из-за угла, в ожидании родителей. Когда они появлялись на пороге, я уже была надежно защищена ветками жасмина. И только он знал о моих тайных походах к соседке.

     Она умерла странно и неприятно через несколько лет, в полном одиночестве. Ее обнаружили соседи. И к моменту их проникновения в дом в комнатах стоял удушающий запах смерти и разлагающегося тела. Хоронили бабу Дашу соседи, с которыми она конфликтовала столько лет. А вот внучка, такая прославленная и успешная на похороны, да и после них, так и не явилась.

     Остальная часть нашего двора вмещала не менее интересные для детского исследования объекты. За погребами был небольшой пустырь, там были сложены старые бревна. В них поселилась семья ежей. Большая, толстобрюхая, неповоротливая ежиха в вечернее время выводила выгуливать около четырех ежат. Мы часто встречали их во дворе. Кроме того, в этих сложенных одно на другое бревнах уродились шампиньоны. Стоило только откатить верхнее бревно, как взору открывалась целая плантация свеженьких толстеньких аппетитных грибов. Мы регулярно с мамой их собирали, держа нашу находку в тайне от соседей.
 
     Еще дальше под забором рос огромный старый тополь. Он в обхвате имел ствол около двух метров. Тополь был такой древний, что со временем у его основания образовалось дупло, в которое я могла, согнувшись, поместиться целиком.
 
     Тополь каждую весну засыпал наш двор пухом. Пух был в глазах, во рту, в пище, на одежде. Но никому никогда в голову не приходило от него избавиться. Он был тоже полноправным жителем нашего двора, причем, самым старшим, а потому авторитетным.

     В его корявых ветвях поселилась горлица. Однажды голубка горлица так низко свила свое гнездо, что я, будучи очень ловкой пацанкой, лазающей по деревьям, смогла до него добраться и посмотреть на яйца. Они были такие крохотные!
   
      Про свою находку я рассказала папе. Он тоже захотел взглянуть на гнездо. Когда голубки не было, мы залезли на ветку. Папа сказал, что руками ни яйца, ни птенцов трогать нельзя. Иначе птица испугается чужого запаха и бросит гнездо.
 
     Я птицу не беспокоила, с нетерпением ожидая появления птенцов. Они вылупились очень некрасивыми, с какими-то приплюснутыми, почти утиными клювами, совсем непохожими на грациозную сизую голубку. Пух у новорожденных был редким, всклокоченным, непонятного цвета. Выглядели птенчики просто отвратительно! Но они так быстро росли, что их прожорливость не давала матери ни сна, ни отдыха. Она часто бросала их одних.

     Однажды ночью начался сильный ливень, с порывами ураганного ветра. Я еле дождалась утра. Залезла на дерево и увидела, что размокшее от ливня гнездо опасно накренилось. Край его уже стал разрушаться, грозя сползающему птенцу падением. Помня предупреждение отца, я постаралась как-то спасти ситуацию, выровнять гнездо, не прикасаясь к птичкам. Получилось не очень хорошо. Когда я вернулась со школы, обнаружила трупик одного из птенцов под тополем.

     Моя скорбь была безмерна! Это была моя первая встреча со смертью. Тяжелей всего переживать гибель существа, которое ты видел живым и полным сил. И которое, благодаря злому року, превратилось в бездыханный, холодный, съежившийся, искалеченный комочек. Я похоронила несчастного малыша под деревом. Второй птенец счастливо вырос и вылетел из гнезда. Оно постепенно окончательно разрушилось. И сизая голубка в него больше не вернулась, хотя и прилетала во двор. Она садилась на верхушку тополя и заводила свою немного тоскливую песню, то ли оплакивая не выживших детей, то ли призывая пару. Но выводить потомство, видимо, решила все же в более безопасном месте.

     К тополю примыкал туалет. Он был двойным, для мужчин и женщин. Периодически в наш узкий двор протискивалась машина ассенизаторов и выкачивала содержимое через гофрированный шланг, спущенный в дырки. Шланг извивался по тропинке от автомобиля до туалета и был похож на гигантскую вонючую гусеницу, которая еще и страшно ревела. На время этой процедуры всех детей со двора выгоняли на улицу, чтоб они не дышали смрадом, распространявшемся вокруг.

     Как ни странно, но я любила туалет. Во-первых, в нем можно было, нашкодив, спрятаться от наказания. Во-вторых, в нем можно было спокойно подумать о своих детских, но страшно серьезных проблемах. В-третьих, в нем можно было петь, не рискуя получить от соседей нагоняй: «Чего ты орешь под окнами?» А петь я любила! И потому, из любви к искусству и к этому месту, я в нем часто убиралась. То вынесу ведро с использованной бумагой и сожгу ее. То подмету дощатый пол. То нарву на аккуратные кусочки ненужные газеты. Ведь туалетной бумаги в моем детстве не было. Я и двор подметала. Правда не весь, а наши площадки перед крыльцом и гаражом.
 
     Но в непогоду и морозы мне приходилось пользоваться ночным горшком с крышкой. Он был неприятного темно-зеленого цвета. Но куда деваться?

     Однажды мой самостоятельный ночной поход в туалет закончился печально. Я оступилась, и одна моя нога угодила мимо дырки в полу. Конечно, в коричневую вонючую субстанцию я окунулась. Вылезла сама, дошла до дома, и стала тихонько выть у ступеней крыльца, боясь подняться к двери и испачкать все вокруг. Кричать и звать родителей я тоже не могла. Совсем не хотелось, чтоб меня такую «красивую» дед с бабкой или соседи увидели. Насмешек в нашем добром соседском обществе потом было бы не избежать. Ну, вот так и стояла я, тихо подвывая, минут двадцать, пока мама все же меня не хватилась. Завела, нагрела в чайнике воды и вымыла в тазу. Сначала меня, потом пол.
 
     Но ночная ваза своей вонючей подлой натурой меня все же опозорила как-то. Да не просто в будни, а на мой день рождения.
 
     Сей предмет служил мне довольно долго. Мой последний отмечаемый в старой квартире день рождения пришелся на 10 лет. Зеленая посудина находилась на дежурстве под кроватью. Приглашая своих одноклассников и друзей на день рождения, я как-то совсем про нее забыла. Столько было других приятных хлопот и приготовлений в этот день.

     Папа на производстве заказал огромный высокохудожественный торт ручной работы. Это была лесная поляна. С зелеными елками из сахарной глазури, шоколадными деревьями, грибочками из бисквита и смешными ежиками с иголками из сливочного крема. В общем, такой неописуемой красоты я еще никогда в жизни не видела! Мне даже подарки не нужны были. Есть этот торт было жалко до слез. Но сохранить мне на пару дней удалось только одного ежика.

     Пришли мои гости, человек пять. Сидеть пришлось на диване. Составленные в ряд, накрытые скатертью три табурета, служили столом. Расставленные стаканы с ситро «Буратино» и блюдца заняли почти все место. Но торт необходимо было еще неразрезанным все же куда-то водрузить. Иначе ребята никогда бы не увидели и не оценили его великолепия. Поэтому телевизор перенесли на мой письменный столик у окна. А на швейную машинку поставили торт.

     К тому времени в нашей комнатушке появился еще один страшно модный и уже необходимый предмет. Радиола. Вращая две ручки, можно было найти даже зарубежные станции и слушать современную музыку. Можно было крутить на проигрывателе пластинки. А можно было, подключить смешной на откидывающейся ножке микрофон, и записывать песни и декламацию собственного исполнения. Это было любимым развлечением.

      Вот под звуки этой волшебной радиолы мы с ребятней и стали танцевать. Это все происходило в моей половине комнаты перед кроватью. Кто-то из мальчишек неудачно споткнулся и упал на пол. Заглянув под кровать и обнаружив там мерзкий темно-зеленый сосуд, маленький подлец не только вытащил его на середину комнатушки, но и крышку открыл. Правда, горшок был чистым, но немая сцена застывших друзей вокруг ночного горшка до сих пор у меня перед глазами.

     Такого позора я давно не испытывала. Мне ведь было уже целых десять лет! И сестры младшей у меня еще не было, чтоб можно было наличие этого предмета списать на нее. Я представила, как эта история разойдется на следующий день не только во дворе, в классе, но и по всей школе. Стала лихорадочно в мозгу выдумывать разные варианты оправдания. И сочинила, что на днях приезжал младший троюродный брат Виталик, а такой и правда был, и старый горшок доставали из сарая для него. Да вот в суматохе перед праздником забыли отнести обратно.
 
     Поржали мы все же надо мной все вместе вдоволь. Но мой авторитет в дворовой и школьной среде не позволил насмехаться надо мной за пределами комнаты. Вот такой курьез случился.
 
     Между туалетом и моим сараем была небольшая клумба. Она принадлежала мне. На ней росла небольшая вишенка, недавно начавшая плодоносить, любовно собственноручно высаженная молодая рябинка, тигровые лилии и астры. Я обожаю астры! Всех цветов пушистые головки распускались на самой неблагодарной почве.

    Так вот о моем сарае…Точнее о моем персональном гараже. Ведь у папы был гараж? И мне надо. Кстати, я считала, что у меня, как и у папы, должно быть и свое транспортное средство. Как я уже рассказала, первый велосипед для меня и моего двоюродного брата Сережи дед нашел на свалке. Это был старый, ржавый, с остатками зеленой краски довоенный велосипед. Дед его, конечно подремонтировал, но прослужил он не долго. Трехколесного велика у меня не было никогда. Поэтому папа посадил меня на двух колесный «Школьник».

     Росла я, и транспорт с возрастом становился все солидней. Потом мне приобрели большего размера «Орленок» со звонком и блестящими хромированными спицами.

     Я и моя подруга любили на великах отправиться к стадиону Динамо на велотрек. Там можно было погонять на приличной скорости.

     Однажды нам пришла в голову мысль заняться трюками на ходу, почти как в цирке. Моя толстая подружка с лихостью развернулась на сидении и ехала спиной вперед. Я решила ее перещеголять и стала, стоя на одной коленке делать ласточку. Но мне показалось это не очень впечатляющим трюком. Поэтому я попыталась, двигаясь на скорости, встать ногами на сиденье. Потеряв баланс, перекувыркнувшись через голову, я рухнула под колеса собственного новенького велика.
 
     В тот момент меньше всего меня заботили мои ушибы, ссадины и кровь. Больше я переживала за велик. Мой конь был сильно поврежден. Цепь порвалась, спица выпала, педаль согнулась и отвалилась. Моя подружка в немом сочувствии собрала разбросанные по треку детальки и сунула мне в руки. Прогулка, конечно, была окончена. Мы расстались.
 
     Оставшись наедине со своей бедой, я с ревом поплелась домой. Велик не ехал. Я тащила его плашмя за собой, держась за руль одной рукой. В другой были зажаты запчасти. На мое счастье меня нагнал молодой парень, шедший с тренировки. Он участливо поинтересовался, что со мной приключилось, и почему я плачу. Заикаясь я рассказала о горе. Он присел на бордюр и стал осматривать велосипед. Достав из кожаного футлярчика, висевшего под сиденьем, набор инструментов, мой спаситель приладил спицу, педаль, даже цепь соединил. Только погнутое колесо выпрямить не смог. На следующий день я подговорила деда, починить велосипед в тайне от отца.

     Затем за хорошую успеваемость в школе родители раскошелились мне на спортивный велосипед. Голубой красавец, с ножными и ручными тормозами, с несколькими скоростями радовал глаз!  Во время езды он издавал характерный тихий треск. И был таким маневренным.

     Да, папа еще несколько раз давал попробовать прокатиться на мотоцикле по двору. Но дальше этих редких экспериментов не разрешила заходить мама.

     Вот для моего коня и служил гаражом старенький сарай. Вообще-то этот сарай был очень интересным и полезным строением для всей семьи. Конечно, он не принадлежал мне совсем уж безраздельно.

     В нем хранилось множество нужных и уже не очень нужных, но которые жалко выбросить, вещей. Как водится, мама хранила там вышедшую из моды одежду, прохудившееся постельное белье, пустые банки, пожелтевшие стопки газет. Папа содержал в нем рыболовные снасти, складную мебель для пикников, складную же металлическую лодку, весла, резиновые сапоги, удочки, брезентовые рюкзаки, керосиновый примус и туристическую газовую плиту с баллонами в специальном металлическом чемоданчике. А в центре сарая под потолком, как и у деда, висели кругляши макухи для прикормки рыбы. Рамы маленьких окошек были утыканы гвоздями, на которых висели разные веревочки, цепи, старые рыболовные сети.
 
     Когда у меня появился свой велосипед, родители доверили ключ от сарая. Я самостоятельно перед прогулкой брала из сарая свое средство передвижения, а вечером ставила его на место. Главное было, не забыть запереть сарай и не потерять ключ.
 
     Дупло в тополе увеличивалось с каждым годом. Соседи предрекали, что с увеличением дупла, тополь должен завалиться. Но вопреки этим страхам, он все стоял и стоял.

     Однажды вечером мой дед увидел возле тополя огромную крысу. Этой новостью он поделился со мной. И я стала с опаской проходить к сараю мимо этого дупла. По правде говоря, я думала, что дед немного преувеличивает, рассказывая, каких размеров была крыса, чтоб напугать меня. Но проверять его рассказ я бы ни за что не стала.

     В один из летних вечеров, довольно поздно, я оправилась ставить свой велосипед в сарай. Неспешно распахнула широкую дверь. Наполовину уже вкатила велик… И застыла от неожиданности. В середине помещения на дощатом полу на задних лапах стояла крыса. Она была непросто большой, она была фантастических размеров, величиной с жирного кота. Наглая тварь даже с места не сдвинулась, когда я вошла. Я таращилась на нее, в немом крике открыв рот, а она -на меня. Игру «кто кого переглядит» прервала крыса. Она мерзко взвизгнула и шмыгнула в темный угол под стеллажи. Вид ее огромного лысого хвоста вывел меня из ступора. Швырнув велосипед, я выскочила с криком из сарая и понеслась домой с сумасшедшей скоростью. Я бежала, а мне казалось, что крысиное чудовище вот-вот меня настигнет и схватит за пятку. Сарай в этот вечер запер отец.

     А на следующий день при свете родители провели расследование, как туда попала крыса. И надо сказать, ревизия поспела вовремя. Мы нашли и прогрызенные доски, через которые животное проникло в сарай, и готовое гнездо. Его крыса соорудила в старой большой картонной коробке. Она разодрала старые тряпки в клочья, натаскала ваты и тополиного пуха, нагрызла газет. И приготовилась в этом гнезде вывести свое потомство.

     Мой сарай показался ей раем, чудным укромным местечком, в которое ее привлек запах макухи.

     Родители убрали сооруженное крысой логово, наставили ловушек и насыпали отравы. Но крыса не попадалась. Она оказалась умней, и просто ушла. Только страх встречи с ней еще долго меня преследовал.

     Зимой мой двор тоже вполне устраивал меня для игр. Отец или дед брали большую лопату и в глубоком сугробе под нашим штакетником вырезали мне из снега дом. Стены были высотой до колена. Снежную мебель, стол и стулья, утрамбовывали, чтоб не рассыпалась. На стулья укладывалась фанерка.  Из снега же я лепила посуду.
 
     Мне даже без компании во дворе было нескучно. Я любила созерцать мир, наблюдала за звездами на небе, собирала незанесенные снегом сухие травинки и соцветия в зимние букеты. Могла одна проводить время до темноты. Папа привез мне лыжный костюм. Из толстой серой меланжевой пряжи с зелеными полосками. Был он не продуваемый и непромерзаемый никакими ветрами или морозами. Вот в нем и в цигейковой шубе я гуляла зимними вечерами.

     ЛЮБОВЬ К ТРАНСПОРТУ

     Папа всегда был лихачом в вождении. Надев шлем, не застегивая на нем ремешков, кожаную потертую черную куртку, он лихо рулил на мотоцикле, как заправский байкер, колесами поднимая фонтаны брызг из луж.

     Если папа долго отсутствовал, я, ожидая его приезда, чутко прислушивалась к звукам улицы. Когда он возвращался, рев мотоцикла сигнализировал о его прибытии. Я бежала ему на встречу в надеже немного прокатиться. Он подхватывал меня и сажал впереди за руль. Это было здорово, мотануться в конец двора до туалета и обратно!

     Папин гараж притягивал меня как магнит! Там мне нравилось все. И множество полочек со странными и интересными приспособлениями и инструментами. И баночки с гвоздиками, винтиками, гаечками. И запах краски, бензина, растворителя, масла.

     А еще я обожала наблюдать, как он работает. О привлекал меня в помощники. У меня даже в животе щекотало от ощущения нужности отцу! Часами я проводила рядом с ним, дожидаясь просьбы подать тот или другой инструмент. Мне доверялось разобрать и отсортировать кучку крепежа, скопившегося на рабочем месте, по баночкам. Винтики к винтикам, шурупчики к шурупчикам, гаечки к гаечкам и т.д. Еще я могла убрать у него на верстаке, смести стружку и подмести пол.

      Обедать тоже было гораздо приятней в саду за гаражом. Еду выносили на свежий воздух и расставляли на деревянном столе. Летом двери гаража не закрывали, и на свет фонаря слетались разные мотыльки. Было приятно наблюдать их танец вокруг лампы, слушая взвизгивания напильника в руках отца.

     Папа все машины ремонтировал и обслуживал сам. Погружаясь в яму под днище автомобиля, он колдовал там, периодически выныривая за нужным инструментом, и вытирая испачканные руки промасленной ветошью.

     Он не терпел лишнего украшательства в салоне авто, считая это лишним пижонством, но был требовательным к домочадцам, чтоб они соблюдали чистоту в машине. Любовно, с усердием, мыл до блеска свою ласточку, выгнав ее на площадку перед гаражом. Так как я никуда, кроме фар и фонарей дотянуться не могла, то помощь моя и заключалась в их протирке.

     Я частенько в своей жизни попадала в экстремальные ситуации. Несчастные случаи меня просто преследовали.
 
     Вот и в отцовском гараже случилась неприятность.
 
     Когда в очередной раз я решила подмести, то не заметила, что удлинитель был разбит. Слева оголенные контакты не были замотаны изолентой. Решив передвинуть, мешавший мне провод, я рукой схватилась за разбитый корпус удлинителя.

     Конечно, тряхнуло меня нешуточно, пронизавшими через все тело двумястами двадцатью вольтами. Сцепив зубы, я отбросила провод. И на удивление не побежала в дом жаловаться и плакать, а чуть передохнув, продолжила уборку.

     Уж очень не хотелось, чтоб папа, в целях безопасности, навсегда запретил заходить мне в гараж.

     Автомобильных аварий в нашей семье было немного. Серьезную помню только одну.
 
     На майские праздники мы вчетвером отправились в Змиев к маминым теткам. Накануне шел сильный дождь. Но перед дорогой распогодилось.

     Нарядные, веселые мы ехали в гости, поглядывая на пейзаж за окном. Мама с Юлей сидели сзади. А я рядом с папой на пассажирском сиденье. Машин было еще не очень много. Движение было свободным.

      На трассу с полей выехал огромный трактор. Он ехал где-то впереди нас. С его толстых гигантских колес на полотно дороги отваливались большие комья мокрой глины.

       И, пока светило солнце, они не представляли опасности для автомобилистов. Но через какое-то время вновь заморосил дождь. Вся глина размокла, и трасса стала похожа на бутерброд с маслом.

      Вот на этом масле нас и закрутило. Отец успел крикнуть: «Держитесь!» Он, естественно, попытался выровнять машину, удержать ее на дороге. Но нас все равно понесло сначала на встречную полосу, а потом на противоположную обочину.

       Вдоль трассы были высажены молодые березы и тополя, со стволами диаметром около 10-15 сантиметров. «Витя, Витя, Витя!», - закричала мама. Но было поздно, от столкновения было не уйти. Скользкая от дождя трава не удержала нас на склоне обочины, и мы слетели в кювет, попутно срубая молодые деревца. На третьем стволе мы остановились.
 
      От удара левое крыло, фара пострадали. Но самое странное, что деформировалась левая задняя дверь и перестала закрываться.

       Никто из нас не плакал. Мы были немного ошарашены, конечно, но как-то вместе вышли из машины и стали осматриваться. Нам очень повезло, что не было встречных машин.
 
      Прошло совсем немного времени, когда появилась машина, следующая за нами. Так же, как и нас, ее сильно занесло. Но водитель не смог ее удержать, не справившись с управлением. И на наших глазах автомобиль подбросило и перевернуло. Сделав сальто, машина сначала упала на крышу, а потом снова встала на колеса.
 
       Все это произошло чуть впереди. И упали они на противоположной стороне дороги от нас. Мы понеслись к этой машине. Из нее вышли мужчина и женщина, без единой царапины и ушибов. Это было чудом! Они молча озирались, мне кажется, даже не слыша наших объяснений про то, что произошло. Женщина обошла машину и в траве нашла целое выдавленное лобовое стекло. Она его обняла, и так и ходила с ним вокруг автомобиля.
 
      Мужчины стали думать, как предотвратить очередное происшествие, пока не подъехал еще кто-нибудь. Соорудили вместе треногу из сломанных веток, с какой-то картонкой, перед большими кусками грязи.

       Потом мы толкали машину на трассу, чтоб продолжить путь. Слава Богу, она оказалась на ходу. А вот перевернуть машину друзей по несчастью не смогли. Им пришлось дожидаться грузовика самостоятельно.

      Мы решили все же доехать до пункта назначения. Нас там ждали. Поэтому рассаживаться в машине пришлось по-другому. Мама держала Юлю на коленях сзади. Я перебралась к ним, так как нужно было удерживать незакрывающуюся дверь. Мама сняла свой красивый шелковый платок, сделала из него петлю и привязала к ручке двери.
 
      Ехали в Змиев медленно, притихшие. Разговаривать совсем не хотелось. Но в гостях взрослые напряжение сняли сорокоградусным лекарством. Все равно собирались и праздновать, и ночевать. И вечером, когда за большим столом собралось много родни, рассказывали об этой аварии уже с юморком. Тем более, что посчастливилось избежать жертв и увечий.

      Потом, когда я и сестра уже были довольно взрослыми, папа Ладу продал. Но без транспорта было не прожить. И у него снова появился мотоцикл. Черный Урал был брутальным и вместительным.

     Папа про него говорил, что это танк. Ездил на нем за овощами на зиму, перевозил всякие тяжести. Но в итоге и его пришлось продать. Свою последнюю машину папа приобрел не за долго до болезни. А пока был без транспорта с завистью смотрел, как соседи подруливают к подъезду на своих авто. Его натура прирожденного автомобилиста просто не терпела отсутствия транспорта.
 
     И вот, когда мой муж решил купить старенькую копейку, отец его в этом начинании с удовольствием поддержал. Поехал помогать выбрать машину, затем они ее отремонтировали вместе.

     И в один прекрасный день подлатанная, отрегулированная, вымытая и оттого страшно родная старушка бежевого цвета стояла под балконом и ждала первой полноценной поездки. Муж сел за руль, отец рядом. Они поехали прокатиться по району.
 
     Молодой еще неопытный водитель, ехал не так быстро, как хотелось бы папе, и не так уверенно, как казалось ему. Он стал проситься за руль. А зять сказал, что жену и машину не одолжит никому. Конечно, сказано это было в шутку. Но отец страшно обиделся. И от поездки уже никто такого удовольствия, на которое рассчитывали, не получили.

     Домой вернулись, едва разговаривая друг с другом. Домочадцы поинтересовались, какая кошка между ними пробежала. Папа, гоняя желваки на скулах, с обидой проворчал: «Представляете, я ему помогал отремонтировать машину, а он мне за руль так и не дал сесть».

     Папа с моим супругом сдружились именно благодаря общему пристрастию. Они любили машины. Ходили вечером в гараж, проводили там выходные. Я носила им бутерброды перекусить. И встречала довольных, раздетых по пояс, измазанных мазутом и маслом, за общим делом.
 
     Редко, но все же родственнички позволяли себе расслабиться после праведных трудов, выпив пару рюмок в гараже.
 
     Однажды подвыпивший отец стал демонстрировать зятю приемы карате и самбо. Но не рассчитал свои силы и получил сдачи от более трезвого и молодого спортсмена. Дело в том, что мой муж действительно какое-то время занимался единоборствами. А папа, хорохорясь, решил ему преподать урок. Зять тоже не от большого ума, не сделав скидку на возраст отца, применил к тому какие-то приемы. Закончилось тем, что папка улетел в кусты. Мой супруг полез за нетрезвым родственником туда же. И в итоге домой вернулись оба злые, насупившиеся и поцарапанные.

     ПАПИНА РАБОТА

     Папа работал на предприятии, от которого его часто отправляли в командировки. Две-три недели отсутствовал. Объездил весь союз. Он был высококлассным электромонтажником, потом слесарем. Но всю жизнь проработал на одном предприятии. Получал знаки отличия за хорошую работу, был ударником труда, его фото постоянно висело на доске почета.

     Но и по жизни его работоспособность, смекалка, технически развитый ум поражали и вызывали уважение у всех, у сотрудников, соседей, родни.

     Его несколько раз посылали в командировки в Казахстан на Байконур. Фотографировать, конечно, там не разрешали. Но папа часто вспоминал эти поездки. И, честно говоря, мы и тогда, и сейчас гордимся его причастностью к космической отрасли. Ведь он налаживал оборудование ни где-нибудь, а на космодроме.

     В конце концов папин ударный труд был оценен и поощрен. Ему, как отличившемуся, была предоставлена возможность вне очереди приобрести автомобиль Жигули. Я слышала разговоры родителей про будущее приобретение машины. Обсуждали и цвет. Но я не знала стоимости автомобиля.

     Как-то я полезла в шкаф к родителям за красивым маминым поясом и обнаружила увесистый газетный сверток. Любопытство не позволило мне положить его обратно, не разворачивая. Отогнув уголок газеты, моему взору предстала огромная пачка денег. Стало страшно интересно, какова спрятанная сумма. Немыслимые девять тысяч советских рублей явно были предназначены для покупки машины. Я аккуратно свернула их и положила обратно. У меня хватило ума никому из друзей и подруг ни словом не обмолвиться про этот тайник. А через два дня папа подогнал к подъезду новое авто. Невообразимо красивого, красного цвета, выполненный на экспорт с особой комплектацией, с приемником в салоне.

     Ну, а еще, мы все же после рождения моей младшей сестры получили квартиру от предприятия.

     На заводе Электроприбор, где работал отец, а потом и я, была большая хорошая столовая. Начальство уделяло большое внимание разнообразию блюд и закусок как входящих в комплексные обеды, так и продававшиеся отдельно. Кормили очень вкусно! Богатый витаминный стол включал в себя салаты из свежих и отварных овощей, соления, квашенную капусту. В общем, все то, что обожал отец, он ел на обед в столовой на работе.

     Однажды, присмотрев в емкости с солением огромный аппетитный огурец, папа с подносом стал продвигаться в сторону раздачи. Наколол его на вилку и отправил на тарелочку.

     Какая-то расфуфыренная мадам еще в очереди стала бросать призывные взгляды отцу. Он, не обращая на нее ни малейшего внимания, выбрал свободный столик напротив окон и приготовился кушать. Мадам, виляя бедрами, направилась в его сторону: «У Вас не занято? Можно присесть за столик?» - спросила она грудным сексуальным голосом. Отец, уже во всю жующий котлету, промычал, что можно расположиться рядом. Поощренная его ответом тетка, кокетливо улыбаясь, пожелала приятного аппетита.

     Папа продолжал поглощать обед. Грудастая соседка, напрочь игнорируя наличие обручального кольца на руке отца, стала с ним заигрывать, томно дыша открытым декольте. И в тот момент, когда она, задав какой-то дурацкий вопрос, подалась вперед, папа наколол на вилку большущий огурец и откусил приличный кусок. Из ряда дырок от вилки, проделанных, когда отец выбирал огурец, как из брандспойта, рассол направленной струей брызнул ей в лицо. Тетка от неожиданности отпрянула, глупая улыбка сползла с ее лица, сменившись возмущением. Она вскочила, замахала руками и заорала на всю столовую: «Что? Что это такое? Прекратите! Вы, хам!»

     Отец застыл с надкушенным огурцом на вилке. Он ведь ничего не сделал специально. Но ни извинений, ни желания помочь навязчивая сердцеедка уже не слышала, уносясь со всех ног через весь зал со своим подносом.

     РЕМОНТ

     Район, где мы получили новую трешку, находился на окраине города, за лесопарком. Высотные девятиэтажки разместили в том месте, где находился большой фруктовый сад. Дома ставили таким образом, чтоб часть сада сохранить и включить во внутренний двор поставленных квадратом домов. Конечно, поначалу участок был не обустроен, огорожен мало симпатичным зеленым забором. Земля везде была глинистая, ее избороздили самосвалы, которые то что-то завозили, то вывозили мусор без конца.

     Но постепенно район обживался. И так, как там находился поблизости Авиационный институт им. Жуковского, то и район назвали в честь него, поселок им. Жуковского, а в простонародье Жуки.  Построили новую школу, где мне и предстояло доучиваться до окончания среднего образования. Жизнь постепенно налаживалась, строили магазины, детские сады, аптеки. Сад во дворе был вообще любимым местом отдыха всех поколений.

     Но основным преимуществом стала близость предприятия, на котором работал отец. Из наших окон был виден завод. Маме, правда, приходилось добираться дольше и с пересадками. Но она работала не на режимном предприятии, а в ателье мод.

     В новой квартире папа весь ремонт делал сам, естественно, не без нашей с мамой помощи. Квартиру мы получили, когда мне было двенадцать лет. Нашей радости не было предела. Получили смотровой ордер и выяснили, что трехкомнатная квартира с двумя балконами располагалась на девятом, последнем этаже. Мы не расстроились этому обстоятельству. С балконов открывались прекрасные виды. С одного на двор с фруктовым садом, с другого нам было видно детский сад и площадку, и даже кино на большом экране летней эстрады было видно летом в выходные дни. Юле мама купила ярко-желтую польскую курточку. И нам было видно нашего цыпленка с девятого этажа.

     При осмотре стало понятно, что до вселения нам еще очень далеко, и предстоит нелегкий масштабный ремонт. К тому же лифт еще не работал, подъезд стоял без ступеней, с дощатыми мостками, вокруг дома была непролазная грязь и строительный мусор. И все строительные материалы нужно было медленно этаж за этажом поднимать самим вручную.

     Ужас! Но и деваться было некуда, да и в прежних условиях мы намучились так, что казалось уж теперь-то горы готовы свернуть, чтоб жить по-человечески. К тому времени моей младшей сестре исполнился только год. Поэтому ее было решено оставить бабушке Паше, а самим ударно приступать к ремонту.

     Как я уже говорила, отношения между бабкой с дедом и моими родителями почти всегда были очень напряженными. А уж когда старики узнали, что мы должны переехать, и вовсе обострились. Бабка решила, чем скорее мы освободим нашу комнату, тем быстрей она сможет извлечь из этого выгоду. Она уже спала и видела, как будет сдавать молодым ребятам и девушкам комнату с отдельным входом. И хоть условия были не из лучших, но и на такие комнатушки желающих было хоть отбавляй.
 
      Бабка с матерью не общалась. А вот отцу, который их регулярно навещал, плешь выедала: «Когда вы освободите мою жилплощадь?» А мы просто не могли до окончания ремонта, который длился целый год, никуда выехать.

     Ремонт папа делал, как надо, тщательно. Ну, и материалы в то время было достать нелегко. К тому же папа хотел реализовать самые смелые дизайнерские задумки, оформляя квартиру.
 
     Но перед этим следовало устранить огрехи и брак строителей. Некоторые вещи своей небрежностью, неуважением к будущим жильцам просто поражали.

     К примеру, в моей комнате под уже постеленным коричневым линолеумом, прямо посреди помещения, красовался огромный бугор. Сначала мы подумали, что это каким-то образом вздулось покрытие, но на ощупь эта возвышенность была твердой. Стали снимать линолеум, но он не поддавался. Пол был целиком залит клеем, а сверху постелено покрытие. Так что понадобились усилия нас троих, чтобы очистить пол. Посреди комнаты была большая кучка мусора. Строители не удосужились ее убрать и постелили рулон прямо на нее. А под подоконником на улицу зияла огромная сквозная щель шириной сантиметров пять. Ну, и потолки во всех комнатах были из криво положенных плит. А в туалете не было унитаза. Двери на замок не запирались, и, вселившиеся первыми, соседи имели возможность тащить из чужих квартир, что больше приглянется.

     На стройку мы все ездили, как на работу. Я пару раз приезжала с родителями, потом выучила дорогу и добиралась после школы сама. Хоть и было мне двенадцать, потом тринадцать лет, работа находилась и для меня. Что-то поднести, что-то вынести, прибраться. Красила двери я, а окна мама. А когда папа стал класть плитку, мне нужно было ее замочить и подавать, согласно рисунку.

     Для облицовки пола и стен в двух санузлах папа достал кафельную цветную плитку. На стенах хотелось выложить какой-то орнамент. Подбором геометрических композиций мы занимались с ним вдвоем по вечерам. В школьной тетради, исходя из масштаба, цветными карандашами рисовали варианты раскладки плитки. Добиться нужно было того, чтоб на задуманный рисунок хватило всей плитки, которая у нас имелась, выложив ее по диагонали.

     Потолки и стены папа очень качественно и ровно оштукатурил. Загрунтовал в белый цвет. Потолками мама всегда гордилась, говоря, что папа сделал их гладкими, как яичко. В моей комнате на потолке была выполнена роспись у основания люстры в виде круглой розетки.

     Полы он мечтал сделать в свете новых модных тенденций из плит ДСП, на которые натягивался ситец. Затем такие полы нужно было покрыть несколькими слоями прочного глянцевого лака. Такая технология оказалась сложной в самостоятельном исполнении. Да и процесс был довольно долгим. От этой идеи пришлось отказаться. ДСП постелили и просто покрасили.

     В то время вошла в моду особая покраска стен при помощи нанесения на фон рисунков и орнаментов через трафареты, альфрейная работа. Получалось красиво. Это было альтернативой убогим советским обоям. И каждый изощрялся, исходя из собственных представлений о прекрасном и фантазии.

     Вот только для начала таких работ необходимо было подготовить всякие приспособления. Фон на стены наносили при помощи пылесоса. Трафареты папа вырезал сам сапожным ножом из рубероида и старого линолеума. А выдувал рисунок только своими легкими через тонкие трубочки пульверизатора. Это была адская напряженная работа. Но иначе не получалось накладывать оттенки слой за слоем, чтоб вышло объемное изображение.

     Папа начал с моей комнаты. Он все три жилых помещения разделил по цвету. Моя комната должна была стать голубой, гостиная розовой, а спальня бежевой. Отец решил меня порадовать неожиданным сюрпризом, и, не советуясь, придумал рисунок для стен.
 
     Когда я в очередной раз пришла на стройку, сюрприз получился. Но совсем не приятный. Открыв дверь в мою комнату, папа с надеждой в голосе спросил: «Ну, как, нравится?».

     То, что предстало перед моим взором, повергло меня в шок. На голубом фоне красовались огромные отвратительно синие примитивные ромашки. Правда они успели расцвести только на одной стене. И слава Богу! Увидев на моем лице смесь ужаса и отвращения, папа стал бормотать, что все это очень даже мило выглядит. С надеждой опять зыркнул на меня. Но я из себя ни звука выдавить не могла. Тогда он разозлился, хлопнул дверью и заперся в этой жуткой комнате. Но через какое-то время мы обнаружили, что он все же понял, как промахнулся, взял валик и закатал фоновым слоем голубой краски уродливые цветочки.

     Потом мы вечером уже могли спокойно обсуждать дизайн стен. На глаза попалась старая коробка из-под конфет. На ней была изображена изящная белая полураспустившаяся роза с редкими шипами и серебристо-серыми листочками. Эту картинку и взяли за основу для моей комнаты. Папа разделил на медальоны и вертикальные полосы все стены. В больших медальонах расположил ромбы с розами, а в полосах орнамент в виде бордюра обрамлял всю эту красоту. По верху под потолком шел фриз более широкий и богатый.

     Выглядела моя комната, как дворец. И всего было в меру. И цвета, и цветочков, и серебра. Все прекрасно сочеталось. Конечно, такой результат удовлетворил всю семью и вдохновил на дальнейшую работу в том же стиле. Стену по обыкновению украсил огромный ковер над тахтой.

     Первоначально на стенах спальни разлетелись не то остроконечные листья, не то перья. Одни были белыми, другие коричневатыми, третьи темней чем фон, бежевыми.

     А вот гостиная получилась самой нежной. Розовые стены украшали белые и бордовые остроконечные хризантемы, разбросанные парами. Для бордюра выбрали витиеватый орнамент из плавных тонких линий.
 
     С отделкой коридора отец постарался. Новомодный отделочный материал для стен назывался пеноплен.

     Он имитировал мозаичную плитку после плотной покраски, но на ощупь был мягким и пористым внутри. Для его закрепления на стены требовался очень хороший клей, так как материал был с плотной бумажной основой. Папа где-то раздобыл дефицитный ПВА в больших пластиковых бутылях. Мазал очень густо стены, прижимал отмеренный кусок и ждал, пока пеноплен прихватится  и закрепится на стене. Гарнитур в прихожую тоже был приобретен заранее моей мамой.

     Но позже папа решил дизайн изменить. В спальне по всеобщему согласию был использован тот же трафарет с розами. Только оттенки выбрали другие. В бордюры добавили зеленый цвет, коричневый и золото. Гостиная тоже подверглась переделке. Фон папа выбрал светло-желтый. Применил тот же принцип разделения на медальоны и бордюры. А на фоне медальонов появились нежные веточки с красными ягодами боярышника и с зелеными резными листьями.

     В прихожую он купил линкрусту. Такие плотные широкие обои под покраску. И отделал верх полированными деревянными молдингами. Коридор был кофейного цвета.

     В начале и конце коридора по одной стене папа повесил бра на деревянных полированных креплениях. Хрустальные граненые плафоны разбрасывали по коридору радужные блики от граней.

     Получилось очень стильно и долговечно. В углу у входной двери повесил аптечку. Отец сделал ее из старинных часов. Вместо циферблата оставил только стекло. Внутрь поместил две стеклянные полочки. А корпус от часов украсил инкрустацией из золотистой соломки.

     Эти перемены случились уже, когда мой парень, с которым мы встречались два года, приезжал в отпуск из армии.

     Мама внесла свой неоценимый вклад в создание уютной, модной и красивой обстановки в квартире. Во время тотального дефицита, предполагая скорое переселение, она загодя смогла записаться и дождаться очереди на покупку всей мебели в квартиру. Пока подходила очередь, откладывали деньги. Мама регулярно ездила в магазины отмечаться в очереди, которая продвигалась очень медленно. Но еще до получения ордера на жилье, у нас в гараже и сарае стояла тщательно упакованная мебель.

     Бело-красная румынская кухня с красной пластиковой столешницей и множеством удобных ящичков разного формата была мечтой хозяек. Гарнитур «Дафин». Пол на кухне выложили в шахматном порядке из очень модного материала в то время. Плитка ПВХ только стала появляться в продаже.

     А румынская мебель в гостиную и мою комнату, спальня ГДР долгое время оставались вожделенными для всех граждан СССР.
    
     Кресла формы авиатор той эпохи и сейчас являются предметами достойными реставрации и лучшими образцами стиля 60-х. Заказанная в каталогах мебель Внешпосылторга жилая комната art. U-100/1 долго дожидалась своего применения. Привезенный из Румынии в 70-х годах гарнитур включал множество полезных предметов мебели.

      Стулья, обеденный стол, письменный стол, диван, тахта, кресла с журнальным столиком и кресло рабочее, трумо, постельная тумба и шкаф для одежды Лигна были произведены в Чехословакии. Их отличала простота форм и износостойкая зеленая обивка кубиком.

      Спальня производства ГДР состояла из шкафа, трюмо, двух кроватей с изножьями и изголовьями, двух прикроватных тумбочек и двух больших шкафов. Их поставили в нише, предварительно обрезав один по длине. Вся мебель была отделана латунными вертикальными молдингами. Что делало ее изысканной и необычной.

     Так много внимания я уделяю описанию обстановки в квартире только потому, что хочу напомнить людям моего поколения или рассказать молодым, что даже в условиях тотального дефицита в СССР, население страны хотело и старалось жить в достойных, комфортных условиях, с красивой и удобной мебелью. Хоть и приходилось для этого проявить смекалку и приложить немало усилий.

     Ориентируясь на долговечность, в новой квартире мама постелила такие же ковровые дорожки в коридоре, как те, что прослужили нам вечность до переселения. Только эти были шире. Почему-то их называли кремлевскими.

     Озаботились и средствами по уходу за ними. Только что появившаяся новинка, механическая щетка для ковров Кура, была удобна в эксплуатации. Ее счастливыми обладателями были пока не многие в СССР. Мы среди первых узнали, что такое – быстрая и неутомительная уборка без затрат электроэнергии. Механическая щетка, производство ГДР, 80-е годы, красного цвета, вызывающе красовалась на стене в новеньком туалете.

     Несколько лет спустя кремлевская дорожка была заменена на более современное покрытие. На резиновой основе ковровое покрытие легло на пол в прихожей и было опять красного цвета. Собака приложила усилия, чтоб немного изменить его дизайн. Обгрызенные уголки мама аккуратно обрезала, скругляя их симметрично с равными радиусами.

      В гостиной мебель была расположена так, что большому телевизору нашлось единственное место у балконного блока. Он стоял просто на высоких ножках на полу. Позже, когда купили новый телевизор, мы сделали перестановку. Поставили его на комод. Папа под телек выточил на работе небольшие ножки из очень странного пластика. Достоинством этого материала было то, что он неимоверно мог скользить по любой поверхности. Хоть по кирпичной стене. Это папино ноу-хау, как теперь говорят, вышло мне боком. А верней, свалилось на голову.

      Я всегда была чистюлей. Убираться в новой квартире мне доставляло истинное удовольствие. Дотошно протирала мебель, залезая во все даже самые недоступные закоулки. И вот однажды, протирая ножки у комода, где стоял телевизор, я на коленках полезла под мебель. Своим весом я прогнула плиты ДСП под комодом. Конечно для глаза это не было заметно. А вот супер-пупер скользкие ножки под телеком сделали свою работу. Пол немного просел, комод чуть-чуть накренился, и телевизор поехал по полированной поверхности. Приземлился он мне на затылок в тот момент, когда я уже выползала из-под комода.

     Родители были дома. Они вбежали в комнату, услышав мой крик. Но я уже потеряла сознание. Проклятый телевизор, свалившись мне на голову, еще прокатился по моей спине, и рухнув углом на пол, пробил в нем дыру. Папа подхватил меня на руки, а мама, увидев все это понеслась в туалет. У нее случился понос на нервной почве. Ну, вызванный врач, сказал, что если сотрясение и было, то небольшое. Короче, ничего страшного. В этот же вечер ножки с телевизора сняли. Чтоб еще кто-нибудь не пострадал. А это происшествие пополнило коллекцию несчастных случаев, произошедших со мной.

     Еще раньше мама прикупила несколько роскошных шерстяных ковров большого размера и холодильник. Кое-что покупалось без ведома отца. Так сюрпризом для него оказалось наличие трех люстр. Удивительно, но и пяти рожковая польская люстра для моего интерьера, и тарелка с розой в спальню, и имитирующий хрустальные подвески каскад в гостиную чудесным образом подошли в каждую из комнат. В кухне повесили плафон из белого молочного стекла с мелким цветочным рисунком. В комплект к нему мама подобрала ситцевые занавески с похожими цветочками в деревенском стиле.

     И при переезде все покупки были оценены по достоинству и заняли свое место.
 
     А немного позже на кухне мама повесила абажур из стекла, который можно было опускать и поднимать на нужную высоту над столом.

     За шторами, как ни странно, мама отправила меня и папу. Выбрали прекрасные сиреневые шторы в мою комнату, персиковые в гостиную. А в спальню мама раздобыла шикарные зеленые жаккардовые из шелка.

     Соседи ходили к нам на экскурсии. Некоторые попытались опыт перенять и повторить что-то подобное у себя. Но так изысканно и стильно было только у нас. Вся наша семья отличалась хорошим вкусом именно потому, что мы все были очень творческие и деятельные люди. Мы умели, и главное хотели делать красоту.

     Как я уже упоминала, жили мы на девятом этаже. На седьмом этаже жила моя подруга Светлана с родителями и старшим братом. Они очень любили голубей. В доме бабушки Светы, где их семья жила до переезда в новый район, папа, дядя Володя, держал голубятню. И на новой квартире он не стал изменять своим привычкам, седьмой этаж не стал помехой. Разводил и кормил голубей с балкона. Эти жирозадые обжоры откармливались на его балконе, а гадить садились на наш.
 
     Мы почти со всеми соседями поддерживали хорошие отношения. С этими соседями в том числе. И ругаться из-за голубей никому не хотелось. Гоняли их с нашего балкона регулярно, пока он не был застеклен. Потом мама вежливо просила перестать подкармливать птиц, такт как они загаживают сохнущее чистое белье. Ничего не помогало.

     И вот однажды сидящему на кухне у окна отцу просто надоел грохот топающих по металлическому подоконнику за окном голубей. Окно было приоткрыто, и занавеска скрывала папу от потерявших бдительность медлительных птиц. Он тихонько просунул руку за окно и схватил приблизившегося пернатого за хвост. Резко дернув рукой, папа моментально втащил несчастную птичку в дом.
 
     Злорадно похихикивая, отец изрек: «Ну, что, дотопался? Как вы мне надоели, засранцы с крылышками! Сейчас я тебе башку откручу и съем!»

     Все произошло настолько быстро, что я даже глазом не успела моргнуть. Я ведь думала, что отец шутит, и в конце концов птичку отпустит. А он раз, и свернул голубю шею.

     Мне нужно было уходить, но я все же поинтересовалась дальнейшей судьбой жертвы. Папа невозмутимо ответил, что сварит из него суп. Наивно полагая, что это такой сарказм от глубокой ненависти к этим бесполезным существам, отправилась по своим делам.
 
     Вернувшись, я почуяла странноватый запах, доносившийся с кухни. Оказалось, папа не шутил, он действительно сварил из голубя суп, предварительно ощипав дичь. И съел его сам, пожаловавшись, что та оказалась слишком жесткой.
 
     Конечно эта казнь, не избавила нас от нашествия пернатых. И балконы отец со временем просто закрыл рамами со стеклами. Но свою злость на них он все же выместил таким неожиданным способом.

     У папы возникла вполне прагматичная идея, выписать меня из квартиры и прописать у бабки. Шли разговоры о том, что район Шатиловки будут сносить. А на месте старых одноэтажных домиков возведут высотные новые дома. И, как ему казалось, это была перспектива обеспечить меня отдельным жильем на будущее.

     Мама же почему-то увидела в этом предложении какое-то второе дно. Ей показалось, что в такой идее присутствуют злые козни бабки, которая ее ненавидит. А автоматически и маминых детей. Она стала в противовес папиным доводам вливать мне в уши, чтоб я ни за что не вздумала согласиться. Что это коварный план выгнать меня из дома.

     Я была психологически настолько настроена ею на отказ, что вскоре отец махнул рукой и больше прописаться в старой квартире не предлагал.
 
    Но зерно сомнений было уже посеяно. Я как-то очень настороженно стала присматриваться к отношениям с папой. Везде чудилась его неприязнь ко мне. Конечно же, это было не так. Просто подростковый нигилизм именно тем и проявлялся, что всем и вся хотелось себя противопоставлять и все отрицать. Все вокруг рисовалось в мрачных красках. Казалось, что никто не любит, не понимает, желает только твоего исчезновения.
 
     В новом районе на окраине строились новые гаражи.

     Родители, когда я еще была маленькой, застраховали меня. И страховку откладывали до совершеннолетия. Когда нужно было оплатить постройку гаража и погреба, денег у родителей не хватало. Тогда и было решено, получить мою страховку. Не помню, то ли полторы, то ли две с половиной тысячи уже были накоплены.

     Но вот незадача. Именно в это время у меня с отцом были очень натянутые отношения. Мы из-за чего-то крупно повздорили. На просьбу снять деньги в сберкассе я с издевкой ответила: «А что будет, если я вам эти деньги не дам?» Конечно, и в мыслях не было отказать родителям, но я в период становления была очень злой, несговорчивой, грубой. И на каждый конфликт хотела найти способ мести: «Тебе надо, ты и езжай!», -  отрезала я.

     Естественно, папа в долгу не остался, тоже сказал мне пару «ласковых» слов. Перетерпев несколько часов, за деньгами мы все же отправились. У меня к тому времени уже был паспорт. И я сама должна была эту сумму получать.

     Гараж в итоге у нас появился. Погреб тоже. Это были разные сооружения. Папа с любовью и вдохновением начал обустраивать жилье для машины. Он приладил старую лампу на гнущейся ноге с металлическим абажуром, сварил кронштейны для массивных полок. Смастерил широкий удобный верстак. Где-то на свалке нашел много битой плитки, аккуратно ее собрал и притащил в гараж. Разобрал все осколки по цвету и виду. И вскоре шикарный мозаичный пол красовался в гараже.
 
     Незадолго до болезни, спасая накопления от инфляции, папа приобрел машину, жигули четвертой модели, желтого цвета. Он мечтал ее отремонтировать и на вместительном, практичном автомобиле ездить в лес, на рыбалку, за овощами к зиме. Но мечте этой не суждено было воплотиться. Так и осталась в красивом очень уютном гараже его несбывшаяся разобранная до голого кузова, без колес, надежда.

     ПАПА ХУДОЖНИК

     Рисовать я любила всегда и везде. Рисовала даже на окнах. Родители купили мне набор восковых мелков. И я с упоением отдалась развитию рисунка в этой технике. Но мечтала писать пейзажи. У моего отца это получалось быстро и непринужденно. Особенно поражало умение сделать набросок акварелью, а затем его доработать уже без исправлений. Я пыталась повторить за папой. Но с первого раза пейзаж не выходил. То рука где-то дрогнет, то оттенок выбран неправильно. Отец исправлял, объяснял.

     И в итоге, уже будучи взрослой замужней женщиной, я все же подарила ему свой пейзаж на день рождения. Он выполнен гуашью и тушью. Изобразила весну в нашем Подмосковье с таяньем сугробов, с еще голыми ветками.

     Папе очень понравился подарок. Я страшно гордилась, что вышло не хуже, чем когда-то у него.
 
     В нашем роду мой папа был не единственным художником. Ему предшествовал его дядька Михаил, брат деда Сергея. Он был профессиональным художником, и на память о нем в семье осталась одна большая картина в старой раме. Ее подарила моей маме двоюродная сестра отца уже после его смерти. А совсем недавно я узнала, что мать, не предложив мне, эту картину выбросила. Да она была не самым изысканным украшением ее интерьера, громоздкая рама, размеры не вписывавшиеся в пропорции комнаты. Но это была память. Память о наших с отцом корнях. Это его родня отличалась талантом быть художниками. Мне было жаль, что я не успела отвоевать странную картину со странным сюжетом.

     Отец рисовал много чего в своей жизни. Но два портрета мамы, срисованные с фотографий до сих пор являются для меня верхом совершенства. Они выполнены простым карандашом на не очень хорошей бумаге. Хранились у мамы крайне небрежно. Края листов были где-то порваны, где-то залиты какими-то пятнами. Мне всегда хотелось рисовать так же мастерски. После смерти папы я попросила у мамы эти портреты на реставрацию. Почистила бумагу, подравняла края, вставила в рамы с паспарту. Привезя их обратно, уговорилась с матерью, что после ее смерти мне и Юле достанется по портрету. Это одновременно будет память об обоих родителях. Я бережно храню его работы. И старую чеканку, и резьбу по дереву, и его детский альбом.

     Как только моя дочь, которой исполнилось четыре года, стала учиться в художественной школе, я послала папе ее первые рисунки. Они были на небольших листочках, нарисованные цветными карандашами. Папа на них посмотрел и высказал свое предположение, что она никогда не будет хорошо рисовать и не станет художником.

     Но он ошибся только в одной части своего пророчества. Его внучка была наделена щедрой рукой Всевышнего ярким талантом художника. С отличием закончила художественную школу. Затем занималась перед поступлением в МАРХИ (Московский архитектурный институт) с преподавателями и на подготовительных курсах академическим рисунком и композицией. И имела все шансы стать прекрасным архитектором. Но она передумала. И поступать стала на моделирование и конструирование одежды. В итоге сама, благодаря своему дару поступила на бюджетное отделение в МГУДТ (Московский университет дизайна и технологии).
 
     Папино пророчество исполнилось во второй части. Она никак не применила в жизни ни свой талант, ни свое образование. Она не смогла или не захотела распорядиться по уму своим дарованием. А это большой грех – зарывать в землю свои способности!

     Папа был трудоголик, он мог без перерыва работать сутками. Я уже говорила, что его наградил Бог разными талантами. Без дела ему не сиделось. Он очень любил делать что-то своими руками. Чем только не увлекался.
 
     Делал чеканку, резал по дереву. Но прежде для этого вида работ сделал сам все инструменты. Его даже приглашали оформить в коттедже камин чеканными элементами. А еще папа где-то подсмотрел, как делают маски. Сам сделал формы и заливал гипсом. Потом раскрашивал эти маски. Несколько из них до сих пор дома висят. Затем, его увлекла инкрустация деревянным шпоном. Он в этой технике начал двери декорировать.

     Я его мастерство тоже использовала в своих интересах. Подрастая, следя за модой, я замечала на девочках с большим достатком в семье стильную обувь, украшения.
 
     Однажды на какой-то праздник старшеклассница, моя приятельница, пришла в босоножках на высоченной танкетке с платформой. Ярко-красные с замшевыми ремешками, переплетавшимися как у древних римлян, эта обувь стала для меня предметом вожделения.

     Я рассказала маме, как мечтаю о таких босоножках. Мама пошушукалась с отцом. Он попросил на пару дней один из босоножек принести ему для примера. Разглядев в подробностях, зарисовав, папа пообещал, что у меня будут такие же. И ведь смастерил, вернее выточил на станке из соснового бруса, довел форму танкетки вручную. Покрасил заготовку, покрыл лаком, отполировал. Конечно, танкетка была не такая легкая, как у оригинала. Но это даже придавало особой грациозности моей походке.

     Мама тоже посодействовала исполнению этой мечты. Она от скорняков из ателье принесла кожаных и замшевых обрезков, сшила на швейной машинке ремешки, папа прикрепил пряжки, к платформе ремешки прибил мебельными металлическими гвоздиками. И этот хенд мейд было не отличить от фирменных вещей. Папа немного усовершенствовал технологию, чтоб подошву из дерева сделать легче, и вскоре мама щеголяла в модных саббо коричневого цвета. Ее деревянную колодку он красить не стал, выжег специальным аппаратом узор и покрыл лаком. Модельная обувка была выполнена филигранно. Даже кожаный верх саббо был сделан искусно. Отец при помощи молотка и заточенных стальных трубочек вырезал кожаное кружево, а закрепил его тоже на гвоздики. Только форма у маминой обновки была немного другая. У меня танкетка, а ей отец сделал на платформе и небольшом толстеньком каблучке, более удобном.
 
     В моду вошли всевозможные клипсы. И ушки не надо прокалывать, и менять можно часто. Так папа сам предложил смастерить мне несколько пар. Мама подобрала разного размера перламутровые пуговицы. Папа сточил у них ушки, и прикрепил зажимы. Опять я была модной с его помощью. Следом в комплект к клипсам папа любимой дочке выточил разноцветные браслеты-обручи, колечки. Пластмассовые украшения были тогда на пике моды. Он подобрал пластик, который по цвету было не отличить от нефрита. Добавились и выточенные из орехов медальоны с бусинами и еще много чего.

     Люди к папе обращались за помощью часто. То кому-то что-то починить, то набойки на обувь выточить, то зонтик сломанный в порядок привести. Руки у него были не золотые, платиновые!

     ПАПИН ХВОСТИК

     Я была папин хвостик. Можно было с ним за пивом съездить, я тут как тут. Можно было в гости отправиться, я рядом.

     В детский сад меня зимой чаще отводил отец. Папе было легче перетащить меня на санках или перенести через сугроб. Зима в 1970 году была многоснежной. Город укрыло непросто сугробами, а гигантскими наносами снега.

     Конечно, центральные улицы и значимые транспортные узлы старались очистить при помощи уборочной техники. Но до небольших улочек, таких как наша Кленовая руки не доходили. Утром после ночного снегопада, когда все спешили на работу, пробираться по ней было очень сложно. Но весело! Работу никто не оменял, оставить меня дома было не с кем. Поэтому и в сад меня понес, веренее повез, отец.
Нахлобучив шапку почти на глаза, подняв воротник шубки до ушей, мама завязала мне рот шарфом и усадила на папины плечи.

     В сугробах, доходивших кому-то до груди, а кому-то и до головы, самые первые несчастные прохожие умудрились вытоптать только узкие изгибающиеся под разными углами тропинки. Восседая на наблюдательном пункте, т.е. на папе верхом, я, как заправский штурман руководила продвижением в снежном тоннеле. Идущих навстречу людей было совсем невидно за белыми стенами. Заслышав приближающийся скрип шагов, приходилось вовремя сторониться и прижиматься к холодному снегу, чтоб все могли протиснуться и разминуться. Постепенно за два дня проходы в сугробах расширились и дворники смогли применить лопаты для расчистки улиц. Но чаще всего за уборку своих улочек принимались сами жители.

     Там, где не удавалось очистить сразу большой участок, прокапывали просто довольно широкие дыры в сугробах, чтоб перебираться с одной части улицы на другую.

     Папа шел, чуть пригнувшись под ветром. Он даже вспотел, укутанный в мохеровом шарфе. Периодически он напоминал мне, чтоб я не опиралась на его голову. А то сползающая на глаза шапка ушанка не давала разглядеть тропинку. Мы благополучно добрались до детского сада. Отцу же предстояло почти целиком преодолеть такой же трудный путь в обратном направлении до троллейбусной остановки. Была надежда, что дорогу уже расчистили, и ему не придется до завода идти пешком.

     Эта природная аномалия очень запомнилась. Самый обильный снегопад в Харькове за всю историю метеонаблюдений произошёл 17 - 19 января 1970 года. Тогда за трое суток намело сугробы в человеческий рост, наблюдалась сильная метель. Для освобождения городского транспорта из снегового плена использовалась тяжелая техника на гусеничном ходу: бульдозеры, а в некоторых случаях — даже танки!

     От завода сотрудников часто посылали на работу в колхоз. Это были такие акции помощи трудящихся работникам сельского хозяйства. Очень популярные в Советское время во всех организациях, от школ до научно-исследовательских институтов.

     Собирали разные овощи и фрукты: клубнику, картошку, яблоки, огурцы, помидоры. Это была общественная нагрузка, пропустить которую не было никакой возможности. Поэтому народ к таким работам подходил философски. Если этих поездок избежать было нельзя, значит нужно было превратить их в веселое занятие с пикником, песнями и соревнованиями.

     Вместе с отцом я с удовольствием ездила всюду. И от работы никогда не отлынивала. Вообще, в колхозных отработках была своя прелесть.

     Во-первых, соревновательный дух. Приятно было с папой оказаться в рекордсменах по сбору огурцов.

     Во-вторых, предоставлялась возможность забрать часть собранного урожая домой и обеспечить семью заготовками на зиму.

     В-третьих, после работы был гарантирован вкусный обед, веселая компания и концерт самодеятельности, в виде анекдотов и песен под гитару.

     Правда, такие застолья иногда заканчивались для меня не очень хорошо. Дело в том, что отец без мамы плохо контролировал допустимую норму употребляемого алкоголя.
 
     Он не был пьяницей. Просто у него организм был слабый. А он старался не отставать в количестве выпитого от компании.

     Однажды папа перебрал со спиртным, и ему стало плохо в тот момент, когда мы уже возвращались домой из колхоза на автобусе. Мне было 8-9 лет.

     Папу стало тошнить. Его милые сослуживцы и собутыльники не придумали ничего лучше, чем высадить в пять вечера маленькую девочку с отцом, не стоящим на ногах, из автобуса в лесу.

     Папа совсем потерялся в пространстве и потащил меня не вдоль трассы к дому, а совершенно в обратную сторону, в лесопарк. Как я ни упиралась, вырваться из его цепких рук было невозможно. Он доказывал, пробираясь через лес, что мы сократим путь и пешком быстрее доберемся домой.

     Мы долго бесцельно кружили по лесу, пока окончательно не заблудились. Я и вовсе не знала дороги, а папа совсем потерял силы, свалился на землю и уснул мертвецким сном. Я долго плакала, тормошила его, пытаясь поднять. Осмотревшись вокруг, я заметила чуть поодаль овраг. Сбежала вниз и обнаружила ручей. Нашла старую консервную банку, вымыла ее и набрала для папы воды. Ополоснула ему лицо, попыталась привести в чувство.

      Все было бесполезно. Промучившись часа полтора, я заметила, что стало смеркаться. Вокруг не было ни души. Я стала громко кричать.

     И вдруг на мое счастье на тропинке показалась женщина. Оказывается, она на какой-то спортивной базе отработала смену и шла на автобус. Захлебываясь слезами, я рассказала про свою беду. Женщина спросила, где я живу. Услышав адрес, моя спасительница объяснила, как дойти до автобусной остановки, и на какой автобус сесть. Добрая женщина пообещала дождаться моего возвращения с мамой. На дорогу домой мне должно было хватить получаса. Ну, и обратно столько же.

     Перед тем, как бежать на автобус, я сняла с папы кольцо, часы и вынула портмоне с деньгами и документами. Почему девятилетняя девочка знала, что сделать это необходимо, не понимаю. Но с тех пор я за собой стала замечать умение сконцентрироваться и действовать максимально четко, быстро и разумно именно в экстремальных ситуациях. Много раз в жизни мне это помогало.

     Я удивляюсь безразличию окружающих! Маленькая девочка, одна, плачущая, грязная села в автобус. Никто не спросил, что со мной произошло, не нужна ли мне помощь. Размазывая грязь и слезы по щекам, я в окне увидела знакомое место и вышла из автобуса возле Парка. Пешком дошла домой.
     Добралась я около девяти вечера. Мама, уже чуя неладное, металась по улице, выглядывая нас. Вкратце, почти на бегу, я рассказала ей о своих приключениях. С сумасшедшей скоростью мы понеслись обратно на автобус. Я же обещала женщине вернуться через час.

     Опять визуально, не зная названия остановки, я вспомнила, где нужно выходить. По каким-то странным приметам, в виде брошенной бумажки от мороженного, сломанной ветки или повязанной на дереве ленточки, привела маму к ручью.

     Женщины рядом уже не было. Видимо, опаздывала на автобус. А папа за это время так и не проснулся.
 
     Мама знала дорогу домой. Совместными усилиями мы подняли отца, опять умыли и пешком отправились через лес. Идти он очень не хотел. Постоянно пытался присесть. Так мы добрели до спортивной базы.

     Из нее на вечернюю пробежку выбежали девушки-спортсменки. Мама в шутку предложила папе с ними посоревноваться в беге. На удивление, он предложение воспринял всерьез и стал ускорять шаг. Мы обрадованно засеменили рядом. Папа шагу прибавил, побежал трусцой. Мы его подбадривали веселыми выкриками: «Давай, Витя, догоняй!» Наш Витя и стал всерьез догонять одну девчонку.

     Она оглянулась и, увидев мчавшегося за ней нетрезвого мужика, понеслась от него на всех парах. В какой-то момент мы за поворотом потеряли папу из вида. Теперь уже нам нужно было бежать за ним, что есть мочи, чтоб он не сбился с маршрута, и нам снова не пришлось его разыскивать. Перепугавшись, мы добежали до поворота… И тут увидели отца. Он сидел с несчастным видом и одышкой на пне уже почти трезвый. Посмеявшись над ситуацией, мы уже спокойно дошли до дома.

     Вообще-то, об этом случае мы часто со смехом вспоминаем. Но на самом деле для меня он не прошел бесследно. До этого события я, бывая в пионерских лагерях, часто занималась спортивным ориентированием. И надо сказать, у меня это отлично получалось. Но вот после этой стрессовой ситуации я напрочь потеряла способность ориентироваться на незнакомой местности и запоминать дорогу. У меня развился топографический кретинизм, который наиболее ярко проявился, когда я получила права и стала ездить на автомобиле.

     Уже будучи достаточно взрослой, я составляла отцу компанию в поездках на мотоцикле за грибами. Нужно было встать очень рано, часов в пять. Плетеные лукошки, приготовленные еще с вечера, ждали нас в прихожей. Чтоб не разбудить маму и сестренку, мы тихо выбирались из квартиры, прихватив нехитрые бутерброды и термос с чаем. Одеваться нужно было тепло. Потому, что любимым временем сбора грибов, была поздняя осень.

     Я садилась сзади, спрятавшись от ветра за широкой папиной спиной, крепко вцепившись в бока его куртки. Мы смотрелись очень лихо на одиночном мотоцикле. Самый разгар грибной охоты за опятами привлекала множество грибников. Мы забирались на мотоцикле в лес поглубже.

     Утренняя изморозь посеребрила опавшие листья, под которыми уютно дремали, спрятавшиеся молодые опята. Глаза быстро привыкали различать, где просто лист лежит, а где выглядывает шляпка грибочка. Набирали корзинки, присаживались на опушке в лучах уже почти не согревающего солнца передохнуть и перекусить.

     А дома нас ждала мама с вкусным обедом. Вечер целиком посвящался разбору урожая и чистке грибов. Что-то шло на зажарку прямо сразу, а остальное количество опят подвергалось маринованию.

     А лет в шестнадцать я и отец, усевшись на велосипеды отправлялись в июне за липой. Я восседала на своем спортивном красавце. А для папы я брала у своего друга велосипед Украина, большой, черный, с багажником.

     Ехали по Белгородскому шоссе за город довольно долго. Оставляли велики в укромном месте, завалив их ветками. А сами шли немного дальше от дороги, чтоб найти самую раскидистую и пушистую липу. Красивое высокое дерево в бледно-желтом облаке распустившихся цветов благоухало и гудело пчелиным роем.
 
     И вот мы с отцом взбирались на ветки, чтоб как можно более чистые и душистые цветы собирать в холщовые сумки. Авоськи вешались на сучки и с ближайших ветвей собирались соцветия. Я забиралась повыше, а папа стоял на более толстых ветвях ниже.

     В какой-то момент он все же решил подняться на еще один ярус веток. А я как раз спускалась вниз с дерева. Одномоментно мы оказались на ветке вместе. Папа еще успел мне крикнуть: «Не становись, ветка тонкая», - но я не сообразила, что он имеет ввиду. Раздался треск, и мы вдвоем рухнули вниз. Летели, попутно ломая тонкие ветви, которые и смягчили наше падение. Отец жутко ругался. Но уже дома напряжение ушло, и мы вдоволь насмеялись.
     В другой раз, возвращаясь из лесу на велосипедах, я почти загнала своего папу, как лошадь. Дело в том, что подыматься нужно было в горку. Я в силу своей молодости и выносливости на спортивном велосипеде совсем не замечала усталости. Ехала без напряжения. Ведь мой конь и был именно для такой нагрузки. Колеса крутились легко.

     А папа стал немного отставать на старенькой Украине. Потом разрыв между нами увеличился. Мне пришлось останавливаться, чтоб дождаться отца. Дождусь его и дальше погнала. И так несколько раз.

     В конце концов отец заорал благим матом и взмолился, чтоб я ему передохнуть дала. Он был весь мокрый и красный, как рак. Проклинал и липку, за которой нас послала мама, и меня с моими спортивными способностями: «Ишь, велосипедистка чертова!», - ругался отец. Только взглянув на него вблизи, я поняла с каким трудом ему далась гонка, которую я ему устроила. Мне стала жутко стыдно. А он надулся и всю оставшуюся дорогу не разговаривал со мной.

     Казалось, что день был испорчен. Но дома обстановку разрядила мама. Сказала, что если б Витя купил сразу два спортивных велосипеда в свое время, то уже мог натренироваться за это время. И от дочечки б не отставал.

     СЕМЕЙНЫЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ

     Походы на каток были еще одним семейным развлечением.
     Зимой, в возрасте четырех лет, меня стали учить катанию на коньках. Первые мои коньки были двухполозные, на ремешках, крепившихся к валенкам.

     Правда, стиль, который мне преподавал папа, не совсем отвечал моему представлению об изяществе, присущем фигуристкам.

     Дело в том, что папа учил меня кататься, как спортсмены конькобежцы. Ну, собственно, ничего другого он преподать и не мог, так как у родителей были коньки с короткими ботинками и длинными лезвиями. Они называли их ножи. Именно такие коньки и были у конькобежцев.

     Мне хотелось выписывать пируэты на льду, кружиться и делать ласточку. А меня заставляли, заложив одну руку за спину, согнувшись в три погибели, широкими размашистыми шагами елочкой наматывать круги.

     Вскоре я взбунтовалась и через год стала клянчить у родителей настоящие фигурные коньки с зубчиками. Моя мечта сбылась на Новый год! Мне подарили фигурные коньки… Правда, не белоснежные, девчачьи, а черные, мальчишечьи. Но меня это ничуть не расстроило. Я и такому воплощению своей мечты страшно обрадовалась.

     Тем более, что вообще, моя внешность, и мои увлечения больше подходили мальчишке. Мне не позволялось носить косы и хвостики. До пятого класса меня коротко стригли под мальчика. Из одежды на мне чаще были брюки и шорты, чем юбки и платья. И вопрос в очереди за хлебом в магазине, обращенный в мой адрес: «Мальчик, ты последний?»,- меня как-то не очень раздражал. Я дралась и дружила с мальчишками наравне. Лазала по деревьям и по заборам в чужие сады. Гоняла на велосипеде, играла в футбол, стоя на воротах. Так что в черных мальчишеских коньках я себя чувствовала вполне органично.

     Я достаточно подросла, чтоб на каток после школы ходить уже и без родителей. Причем днем, когда каток еще был закрыт. В этот период у меня появились фигурные коньки бежевого цвета. Я проходила, одев коньки еще дома, топая на носочках, чтоб их не затупить, всю улицу. Перебегала проезжую часть, добиралась до стадиона. Протиснувшись между прутьями забора, в свое единоличное распоряжение получала безлюдный, недавно залитый каток с безукоризненно ровным льдом. Замерзнув, все же иногда рисковала тайком пробраться в раздевалку погреться. Потом бежала домой, собиралась на тренировку по плаванью в спортивную школу. И возвращалась на тот же стадион, но уже к бассейну.

     В один из таких дней, когда я самовольно протиснулась между прутьями забора, мне несказанно повезло. Свободный каток сверкал гладким, как стекло, льдом. На стадионе не было ни души. Я проехалась с наслаждением по ровной поверхности. Вдруг под коньком заметила какое-то темное пятно. Пригляделась и увидела денежную купюру. Целая десятка вмерзла в лед. Я стала острием конька долбить по этому месту. Вскоре в моих руках оказался кусок с замороженной бумажкой. Отогреть ее я намеревалась в раздевалке на радиаторе.

     Тихонько пробралась в помещение и положила льдинку на батарею. Десятка скоро оттаяла. Мне бы дождаться, пока она и высохнет на горячем металле. А я поспешила убраться из раздевалки, чтоб никто меня не застукал и не отнял деньги. Я схватила еще совсем мокрую купюру и попыталась ее расправить. Деньги порвались пополам. Так и принесла я эти половинки домой. Родители успокоили, что десятку можно будет склеить и сбыть в магазине. Еще долго я присматривалась к поверхности льда, бывая на катке и надеясь вновь на удачу. Но, видимо, такие счастливые события не повторяются так часто, как мне бы хотелось.

      Позже, когда старые коньки стали мне малы, родители купили мне новые белые коньки. Но, чтоб уже больше не тратиться на довольно дорогостоящую вещь по тем временам, мама решила, надо брать на вырост тридцать девятого размера. Вот, сначала на колготки и два очень толстых шерстяных носка, затем на один плотный носок, потом только на колготки, я и сносила эти коньки до шестнадцати лет.

     И кататься я научилась, как настоящая фигуристка, уже переехав на новую квартиру. Почти рядом с домом был хороший каток. Я внимательно наблюдала за женщиной, профессиональной фигуристкой, стараясь в точности повторять все элементы, которые она выполняла. Конечно, получалось у меня не все. Но на фоне остальной толпы подростков я, самоучка, выглядела звездой.

     Папа очень любил лес. Мы всей семьей выезжали на сбор земляники, трав, грибов.

     Грибы папа знал все. Умел удачно выбрать место для сбора. Уходил один подальше от нас, а возвращался с полной корзиной, страшно довольный собой и своей удачей. Хвастался особо красивыми экземплярами грибов и радовался, как дитя. В негласном семейном состязании отец любил побеждать количеством собранных грибов. Часто хитрил, собирая крупные грибы, даже если они были червивыми. Ну, а дома, втихомолку, отправлял их в мусорное ведро, не желая признаваться в плутовстве. Иногда он собирал для нас достаточно экзотические грибы. Например, печеночница, зонтичный гриб, дождевики шиповатые или трутовики. Печеночница в молодом возрасте, пока мякоть не одеревенела, считается хорошим съедобным грибом с нежным вкусом, и сильным кисловатым привкусом. Его можно жарить на сковороде с луком.

     Чаще, чем куда-либо мы ездили в село Задонецкое под Харьковом. Там жила еще одна сестра бабушки Паши с дочкой Ларисой и сыном Женей и их семьями. Ее звали бабушка Маруся.

     Мамина родня вся любила отца. Они его с пустыми руками в жизни не отпускали. Их большой участок позволял держать множество скотины и большие огороды с картошкой, клубникой и всем остальным. Мы отправлялись, вроде как, за грибами, а в подарок папу еще нагружали парой мешков картошки или ведром клубники. Всякий раз родители отказывались от гостинцев, страшно смущались, божились, что не за этим родню навещали. Но поддавшись на уговоры, покорно несли груз в машину.

     Холмистая песчаная местность поросла хвойными лесами. Воздух был пропитан запахом елей и сосен. От него иногда даже голова кружилась. Земляника, крупная, чистая, на высоких стеблях почти не пряталась под листиками. Мы собирали ее каждый по бидону.

     В тех местах в сосновом бору росла еще масса белых грибов и рядовка. Она была двух видов: серая рядовка и желтая. А в простонародье грибы смешно и мило называли серушкой и желтобрюшкой.

     Этот вид грибов был великолепен в маринованном виде. Но требовал к себе более пристального внимания при мытье. Росли грибы, глубоко зарывшись в песчаную почву. Крепкие, толстоногие желтобрюшки нужно было не только умудриться рассмотреть под песчаным холмиком, но и помыть как следует до приготовления маринада. Иначе на зубах безбожно скрипел песок.

     В лесу папа находил то красивую корягу, то диковинное растение. Любил он кисловатый терпкий вкус ароматной дички. Бывало, то боярышника нарвет, то терна, то дикой груши. И фрукты эти даже в компоты добавлял.

     Очень любил малину! Обычно мы старались собрать ягод побольше. Из земляники и малины готовили витаминную смесь на зиму, перетирая ягоды с сахаром. А травы сушили в сарае, подвешивая душистые пучки под потолком.

     В селе Задонецком мы встречались с мамиными двоюродными братом дядей Женей и тетей Ларисой. Еще издали, сидя в машине, примечала въезд во двор. От трассы отходила грунтовая дорога и совсем недалеко стоял дом бабушки Марии. Ворота были сделаны из средней толщины бревен, сбитых накрест. Открывались они просто. Нужно было вытащить одно из них и оттащить в сторону. С такими воротами было проще выгонять скотину на выпас.

     У родственников было много живности на подворье. Огромный пес на цепи, продетой в металлический трос, бегал из стороны в сторону по двору. Трос пересекал двор таким образом, чтоб собака могла достигать любой точки, кроме тропинки около дома. Индюки и индюшки беспрепятственно ходили по подворью в большой компании кур всех цветов. Пеструшки то и дело попадались кому-нибудь под ноги. И опасаясь лишиться хвостов, истерично орали, удирая в сторону.

     В хлеву имелась крутобокая корова, коза и несколько хрюшек. Я любила наблюдать за этим зверинцем. Уморительная хавронья тыкалась поверх загородки мокрым розовым рылом мне в руку. С наслаждением постоянно чавкала всем, что подбрасывали ей в течение дня. А под вечер хрюшке перепадало лакомство, сваренное на огне печки, стоящей на открытом воздухе. По двору разносился смешанный запах чего-то хлебного, овощного и отвратительно-кислого одновременно. Но свинка, почуяв знакомые ароматы варева, начинала требовательно и громко хрюкать. К корове я никакого интереса не проявляла. А огромного индюка откровенно побаивалась. Он противно орал «галды-балды» и угрожающе надвигался на меня, тряся своей красной соплей над массивным клювом. Не вызывали у меня доверия и гуси. Их вожак был похож на бандита с большой дороги. Здоровенный, криволапый, с отвисшим зобом, он, тяжело переваливаясь, пер напролом через двор, заставляя посторониться всех встречных. Ему надо было провести своих гогочущих матрон. Если в ком-то чувствовал угрозу, гусак наклонял голову, расправлял подрезанные мощные крылья шипел и орал во все горло. Особенно не любил наш автомобиль. Он его обходил несколько раз, словно проверяя, не сдвинется ли тот с места в ненужный момент. Гусак и его гарем сначала объедали траву у ворот, а потом сами по себе решали отправиться к воде. Благо речка протекала сразу за подворьем. Нужно было только плавни и тростники пройти.
 
     Именно там и любил порыбачить мой отец. На берегу реки мы и раков ловили.

     Летняя кухня под навесом стояла в центре двора. Печь всегда пыхтела, храня в своих недрах блюдо, только что приготовленное бабушкой Марией. Она была хлебосольной, улыбчивой и уютной. А дядя Женя для меня навсегда остался очень веселым мужчиной. Он как-то раз предложил проехаться на коне. А я с дуру согласилась. Я была еще мала, чтоб понимать, что такое ехать на лошадке без седла. Бедная была моя попа. Конь будто нарочно старался как-то неловко подскакивать, хоть его и вел под уздцы дядька. Видно, наездник ему был не по нраву. Вертя головой и обмахиваясь от слепней, конь таращился, как мне казалось, совсем недружелюбно. В общем, удовольствие оказалось сомнительным. Мой копчик еще некоторое время о нем напоминал.

     С большим восторгом я получала разрешение порыться под кустами клубники в поисках самых спелых и вкусных ягод. Ее выращивали почти у самого берега на склоне. Был большой соблазн отправлять клубнику сразу в рот. Но местные сорта вызревали на песке. Так что все ягоды были щедро им приправлены. А ходить в песке босиком между пышных жирных кустов клубники, расставшись с босоножками, было неописуемым удовольствием.  Вообще в этих поездках можно было на время забыть о гигиене и культуре. Позволялось ходить с грязными руками и пыльными ногами, разрешалось поваляться в одежде на песке или в сене. Есть почти все немытое, только что сорванное с дерева или грядки, под жгучим солнцем кормить с рук громадную вонючую хозяйскую дворнягу.

     Настольные игры в нашей семье были в почете. Папа пытался научить меня играть в шахматы, но эту игру я не очень любила, хотя и выучила все правила. А вот в шашки мы резались с азартом по нескольку партий подряд.

     Домино тоже почти каждый вечер, особенно зимой, собирало нас на диване. Пятнашки, маленькая, дорожная коробка с шашками не покидали нас и в путешествиях. Родители и в картишки перебрасывались, но мне карты в руки было брать запрещено. Я и до сих пор понятия не имею, как в них играть.
 
     В свободное время мы всей семьей отправлялись в парк. Это место, где были сосредоточены все разновидности развлечений. Поэтому Парк культуры и отдыха им. Горького любили и взрослые, и дети.

     После войны напротив главного входа в парк еще находилась парная скульптура Ленина и Сталина на клумбе. Позже ее заменили на памятник Максиму Горькому. Одно время на площадке также находилась «комната смеха» с кривыми зеркалами.

     Вспоминаются и аттракционы прошлых лет, которые располагались на месте нынешних. Там, где сейчас «колесо обозрения», работало сначала небольшое, очевидно, еще довоенное медленное и скрипучее колесо с кабинками-клетками, которое мы называли «чертовым».

     Рядом стоял аттракцион «иммельман» (вероятно довоенный), имитировавший фигуру пилотажа, состоявшую в последовательном выполнении половины петли Нестерова и полубочки. Была детская карусель с лошадками, слониками, самолетиками. И, конечно огромное количество качелей-лодочек.

     В парке можно было сходить в кино, поесть мороженого, зайти в чебуречную, полакомиться воздушной сахарной ватой, покататься на аттракционах, каруселях и канатной дороге. Подвесная дорога была очень востребованным развлечением. Сверху открывался прекрасный вид на зону отдыха. И хотя старые гремящие кабинки нередко застревали, люди с удовольствием отправлялись в такое путешествие, отстояв длинную очередь.

     В начале пути требовалась быстрота и ловкость, чтобы удалось быстро запрыгнуть в пошатывающуюся и быстро приближающуюся кабинку. Железную дверку закрывали шпингалетом и, усевшись на деревянные микроскопические сидения, отдыхающие наслаждались поездкой над парком, холмами, домами. Самми интересными были места, где дорога спускалась по крутому склону и опускалась почти до самой земли. Рядом по тропинкам шли люди. А затем неожиданно кабинка снова взмывала вверх, сильно при этом раскачиваясь и ее взлет сопровождал настораживающий скрежет шестеренок, расположенных на столбах.

     Заканчивалось путешествие так же, как и начиналось. Нужно было заранее встать у дверки и быстро соскочить на площадке. А кабинка совершала резкий поворот и ехала по противоположной стороне, где ее уже поджидали следующие пассажиры.

     Развлекаться в парк я ходила не только с родителями. Моя бабка долго работала там дворником. Это было для меня очень полезным знакомством. Она знала весь персонал. Иногда подменяла кого-то из заболевших работников на аттракционах. Поэтому меня по блату часто катали бесплатно и столько, сколько я хотела.

     Посидеть или погулять в тенистых каштановых и липовых аллеях было очень приятно и в летнее, и в зимнее время.

     В парке находилась летняя эстрада. Она была сделана, как и множество типовых эстрад по всей стране, в соответствии с архитектурной модой того времени в виде ракушки. На открытой площадке стояли ряды скамеек. В определенные дни недели скамьи ставили полукругом, освобождая место для танцующих пар. Под живую музыку танцевали вальсы фокстроты, танго.

     Летом прогуливающийся народ приходил к центральному фонтану. Он был окружен высоким каменным бордюром. Дети облепливали его, садясь вокруг воды, спустив ноги. В жару самыми душистыми цветами на клумбе у воды были петуньи. Их нежный аромат разносился по всему парку. А невзрачные светло-сиреневые маттиолы, высаженные в цветнике сплошным ковром, дарили свой запах ночью. Их так и называли, ночная фиалка.

     У детворы возле фонтана был повод часами просиживать на парапете. В воде резвились головастики и крошечные лягушата. Ну, а родители, пока дети были увлечены, могли спокойно передохнуть рядом, на скамейках.

     В начале и конце (почти у выхода из парка) главной каштановой аллеи находились питьевые фонтанчики. В засушливые и душные дни они были настоящим спасением для отдыхающих. Ожидающих своей очереди напиться, никак не становилось меньше в разгар выходного дня.

     Добежав до одного из фонтанчиков, я, мама и папа долго утоляли жажду. Держась за края большой бронзовой чаши и широко расставив ноги, чтоб не угодить в огромную лужу вокруг фонтана, мы не могли оторваться от свежего, прохладного источника.

     Белки и птички, совсем ручные, тоже приходили напиться в моменты затишья.

     И еще была избушка на курьих ножках, в которой бесплатно детишкам выдавались напрокат настольные игры и, если сильно повезет, можно было взять настольный футбол, а, если уж очень повезет, то и хоккей. Около детской площадки находилась деревянное здание тира, где мы тратили последние свои деньги на стрельбу из воздушки.

     Летом нашим пристрастием был тир. Над павильоном зеленого цвета горели три огромные буквы, составленные из цветных лампочек. Они мигали, завлекая отдыхающих. В крытом павильоне на деревянном высоком прилавке стояли подставки для оружия. А работник тира за своей стоечкой отсчитывал из плоской, круглой металлической коробочки маленькие дробинки.

     Пока стрелял папа, мы с мамой его подбадривали, стоя за спиной. И он нас никогда не подводил. А потом стреляла мама, промахивалась, чем заслуживала шутливые издевки отца: «Мазила!»
      
     Я тоже пробовала стрелять. Только в этом деле мне нужна была помощь отца. Он подставлял мне под ноги специальную скамеечку, переламывал винтовку пополам, и я вставляла туда маленькую пульку. Придерживать меня над прилавком помогала и мама. Ствол укладывался на подставку.

     Разные мишени были изрешечены дырочками от выстрелов. Помню, что в мишень самолётик было попасть очень трудно, он на тросике быстро передвигался то в одну, то в другую, сторону. Но при попадании пропеллер начинал крутиться. Еще были мельница, бомбочки, куча различных животных, белки, вороны, слоны.

     И вот я нажимала на спусковой крючок. Раздавался щелчок, я с надеждой всматривалась в мишень. Но, конечно, главное было не попасть, а сам процесс, атмосфера в тире. Весь щит, на фоне которого стояли мишени, был, как решето, в дырочку. Его подновляли периодически краской, но каждый раз нового цвета. Поэтому дырочки по краям были обведены разноцветными кружочками. Старые продырявленные мишени звонко позвякивали при попадании. За меткую стрельбу полагался призовой выстрел. Так что, благодаря папе, мы на довольно длительное время задерживались там.

     Множество скульптур в парке было выполнено из цемента и выкрашены в белый цвет. На большие фигуры пантеры, оленей, львов можно было вкарабкаться и посидеть.

     В харьковском парке им. Горького находится «Малая Южная» Детская железная дорога, которая является гордостью Южной железной дороги. Малая дорога занимается не только перевозкой детей и взрослых на поезде, здесь подготавливали будущие кадры железнодорожников. Здесь ученики обычных школ получали практические знания по основным профессиям, таким как машинист, помощник машиниста, дежурный по станции, диспетчер и проводник.

     В 1935 году, в период открытия Тифлисской детской железной дороги, была поднята целая волна проектирования детских железных дорог в городах Советского Союза. В Харькове Детскую железную дорогу открыли в 1940 году. Главный вокзал станции «Парк» был построен по проекту известного архитектора Лымаря (историческая справка взята из интернета).

     Детская железная дорога была абсолютно настоящей, все как у взрослых: вокзал, локомотивное депо, тепловоз, пассажирские вагоны, расписание, проводницы и машинисты, маневры и прочие детали, только в миниатюре. И серьезные деловитые дети выполняли взрослую работу со знанием дела. По вагонам ходили дети кондукторы.

     Чистая красивая территория с пестрыми клумбами и лавочками, кассы и прекрасный вокзал. По бокам от центрального входа стояли белые гипсовые статуи детей. Недорогое, но такое увлекательное путешествие стало для меня настоящим подарком. И вид из окна маленькой небесного цвета электрички был ярче и притягательней. Путь пролегал по лесопарку. Вокруг стояли вековые дубы. Над маленькой речушкой мы проносились по белоснежному мостику. А на каком-то отрезке пути наоборот наш поезд нырял вниз под мост.

     В летний период в парке работало много киосков и передвижных лавочек на колесах. Продавали много разных вкусностей, беляши, пирожки, зефир в шоколаде, печенье, мороженое, газировку.

     Папино чувство юмора на прогулках просто было безудержным! Он любил подшутить над незнакомыми людьми. Услышал зазывающие возгласы продавщицы пирожков: «Пирожки, покупайте пирожки. Горячие с капустой, с повидлой!» Папа с серьезным лицом подошел к пышногрудой тетке в чепце и переспросил, с чем пирожки. «С повидлой», - ответила толстуха. «А с горохой нету?» - скорчив несчастную рожицу спросил папа. «Нету, сынок», - не распознав иронии, ответила продавщица. Мама, стоя в сторонке и сдерживая смех, прыскала в кулак.

      В парке стоял старый деревянный послевоенный кинотеатр. Назывался «Парк». Он был расчитан на 1200 зрителей, который был расположен слева от центральной аллеи, в небольшой березовой роще у центрального фонтана.
Он был деревянным с асфальтным полом и внешне по виду напоминал огромный сарай с верандой вдоль лицевой стороны. Внутри этого строения вместо кресел для зрителей стояли длинные деревянные садовые лавки. Зимой кинотеатр не отапливался, и в нем была жуткая стужа, но, несмотря на это, зрителей было немало. Интересный штрих, во время зимнего просмотра фильма, когда происходили диалоги, в зале была полная тишина, но только речь прекращалась, как раздавался топот замерзших ног о пол до нового диалога. И только в 70-е годы кинотеатр утеплили калориферами. Часто из-за низкого качества аппаратуры и пленки показ фильма прекращался и тогда весь зал начинал свистеть и кричать «сапожники!». Наверное, по вместимости он был самым большим на то время кинотеатром города.

     Это было нелепое странное строение. Впрочем, таким его делал цвет, темно-зеленый, мрачный. Он больше походил на конюшню. Хотя наличие некоторых архитектурных элементов относили это сооружение к классицизму. Это и балюстрады, и ограждения в виде деревянных решеток, и перголы, увитые диким виноградом, и колонны из дерева, и арочные конструкции, и скамьи с высокими резными спинками.

     Думаю, если бы его выкрасили в белый цвет, кинотеатр смотрелся бы воздушной беседкой. Но в те годы, почему-то очень распространенными были темно-зеленая, темно-синяя и коричневая краски.
 
     Иногда в кино родители ходили из-за меня. Были детские сеансы, где показывали сказки или мультфильмы. Но чаще им самим хотелось вечером посмотреть какой-нибудь фильм.

     Если на бумажной афише стояла пометка «детям до шестнадцати вход запрещен», родителям приходилось идти на хитрость. Пошушукавшись с билетершей, меня проносили контрабандой. Девать меня все равно было некуда, оставить дома не с кем. Мама очень не хотела обращаться к бабке с просьбой посидеть со мной. И так, как я была еще мала, то завернутая в отцовский пиджак, всегда засыпала у него на коленях.

     После сеанса много людей шло из кинотеатра в сторону стадиона «Динамо» пешком. Замедленная ходьба в толпе меня утомляла. Чтоб я не спала на ходу, отец набрасывал на меня пиджак, сажал на плечи. В таком виде мы просто сливались в причудливую фигуру какого-то непропорционального гиганта с маленькой головой и длинными ногами.

      Шли по парку и громко напевали разные песни, никого не стесняясь, довольные собой, и проведенным вместе вечером.

     Ну, а если непогода нарушала наши планы на прогулку или поход в кино, папа доставал с шифоньера маленький чемоданчик. В нем хранилось сокровище, которое скрашивало скучные вечера. Извлекался кинопроектор и коробочка с диафильмами. Я выбирала, что сегодня будем смотреть, сказку «Три поросенка» или фильм про Чапаева.

     Мама расправляла занавеску, отделявшую мою половину комнаты, и она служила экраном. А проектор ставили на табурет перед диваном. Жаренный арахис или семечки уже были наготове в нашем домашнем кинотеатре. Разместившись всей семьей на диване, мы с удовольствием предавались развлечению, доступному нам каждый день.

     А вот зимой самым востребованным развлечением в парке был прокат финских саней. Вид у них был странноватый. Но зато на одних санях могла разместиться вся семья. Довольно высокое сидение было водружено на длинные узкие полозья, которые ехали не плашмя, а скользили ребром по снегу. Спинка сиденья плавно переходила в изогнутый поручень.

     Сначала садилась мама, на колени к ней усаживали меня, а папа становился на полозья сзади. Сильно отталкиваясь одной ногой, он разгонял сани на приличную скорость. Мы носились по аллеям парка, смеясь и визжа на поворотах. Иногда падали, не вписавшись в виражи.

     А после такой прогулки сдавали сани, взятые на прокат, и забегали в чебуречную. Покупали целую стопку горячих чебуреков, больше похожих на слоновьи уши. Съедали их с огромным аппетитом, запивая чаем и какао.

     На новогодние гуляния в парке сооружали всевозможные декорации и искусственные горки для детворы. Мороз и снег вовсе не были помехой для того, чтоб полакомиться вкуснейшим мороженным.

     Я очень любила эскимо «Каштан» в шоколадной глазури, папа обожал пломбир в стаканчиках, а мама предпочитала покупать вафельные шоколадные брикеты.

      РЫБАЛКА

     Еще одной общей страстью для нашей семьи были поездки на рыбалку.

     Поездки за город на природу мы, почему-то, называли «вылазками». Куда и зачем мы вылезали непонятно, но слово это звучало притягательно и сулило прекрасно проведенные выходные.

     К этому мероприятию вся семья готовилась заблаговременно. Первое, что надо было сделать – это купить разливного пива. Взяв с собой алюминиевый бидон и трехлитровую банку с крышкой, мы с папой на мотоцикле отправлялись за любимым напитком.

     Пишу «любимым» без иронии. Пиво любил папа, пиво любила мама, пиво любила и я. Открою страшную семейную тайну. Меня угощали пивом с трех лет. Конечно, не каждый день, конечно, понемногу, но всегда с вкусной соленой или вяленной рыбой, которую мы привозили с рыбалки.

     С вечера нужно было накопать в саду червей в жестяную баночку. Очень методично складывали макуху для подкормки рыбы, снасти, садки, удочки, топор и соль. Снять, подвешенную в сарае макуху, доверялось мне. Она так аппетитно пахла жаренными семечками, что по дороге от сарая до гаража, я успевала достаточно погрызть ароматный кругляш. Еще с собой мы брали небольшую зеленую брезентовую палатку, синие спальные мешки, фонарик, посуду и примус.

     Каким-то чудом все это снаряжение у нас помещалось в мотоцикл. И даже нам оставалось место.

     Коробовы Хутора, живописнейшее место на Харьковщине в Змиевском районе. Дорога лежала в сторону села Задонецкого. Коробовы Хутора! Странное дело, но Коробовы Хутора есть, а села такого нет. Но раньше село Коропово называлось Коробовыми/Короповыми Хуторами (никто уже не знает, как правильно).
В этих местах, между Короповым и Гайдарами находится городище «Коробовы Хутора», существовавшее со скифских времен (V тыс. до н.э.) до раннего средневековья (Х ст. н.э.). До сих пор можно увидеть рвы, валы и каменные стены, которые были построены в І ст. до н.э., во времена хазар. Впрочем, мы приезжали не за этим, а полюбоваться чудесной природой этих мест: полноводным Северским Донцом, цветущими полями и лугами, могучими древними дубами, густыми лесами, красивейшим уголком Левобережной Украины.

     Такое счастье было с папой придумывать, как лучше обустроить место стоянки, выбрать подход к реке. А затем вместе с ним посидеть с удочкой. Мама тоже к нам присоединялась.
 
     А еще мы иногда браконьерничали. Мастерили круглые снасти под названием «паук». Поймать в него большого леща или увесистого судака было более вероятно. Редкая удача вытащить окунька или блестящую плотвичку выпадала и мне. Такой улов сопровождался моим победным танцем и радостными криками! Папа начинал ругаться, что я всю рыбу распугаю.

     Вечером у реки была тьма комаров, борьба с ними велась при помощи самых различных средств. Мама брала с собой Тройной одеколон или одеколон «Гвоздика». И была уверена, что это самое лучшее спасение. Папа на лугах собирал высохший коровий кизяк. Его острый удушливый запах при тлении отгонял надоедливых насекомых. А я очень любила нарвать сухих камышовых стрел и, расставив их вокруг стоянки, поджигала, как свечи. Приятный сладковатый запах тлеющего аира тонкими струйками стелился над головами, окутывая палатку и кострище.

     Наш улов тщательно сортировался. Что-то съедалось сразу на рыбалке, а что-то везли домой для засолки. Вобла, лещ, судак обязательно вялились в домашних условиях. Папа сбивал такие короба из реек, которые надо было обтянуть марлей. В них развешивалась просоленная рыба. И эти короба выставлялись на свежий воздух.

     Главное было, чтоб мухи никак не могли проникнуть внутрь. Иначе все можно было выбросить на помойку. Когда рыбка на солнышке начинала подсыхать и золотиться, ее убирали в тенек, где она довяливалась. Невообразимо аппетитный запах окутывал эти белые марлевые коробки. И пренебрегая строгим запретом, я все же делала небольшую дырочку, чтоб можно было с крайней рыбки плавничок сорвать. Мясистый сладко-соленый плавничок я обсасывала долго-долго. Трудно было дождаться, чтоб рыба дозрела для разделки под холодное пенное пиво! Но, когда время подходило, затевался пир на весь мир. И бабка с дедом, и друзья в нем участвовали.
 
     Особым удовольствием было сходить с отцом за раками. Он в воде вдоль берега шел и обшаривал одной рукой рачьи норы. А мы с мамой собирали в ведерко выброшенных нам раков.

     Раков было много! Ведро сваренных в укропе свежих раков быстро превращалось в кучку розовой шелухи.

     Чтоб растянуть удовольствие, папа научил меня в раке съедать не только хвостовую часть, так называемую «шейку», но и находить под панцирем лакомые кусочки.

     Как правило, возвращались мы домой поздно ночью. Пока родители разгружались, я досыпала в коляске мотоцикла. Потом отец переносил меня в дом.

     Когда появился автомобиль, поездки на вылазки стали более комфортабельными. В пути нас всегда сопровождали фляга из алюминия с чем-то горячительным на всякий случай и термос. Китайского производства внушительных размеров сосуд всегда наполнялся напитком по сезону. В холодное время года там долго в горячем состоянии хранился чай. В жару компот оставался холодным.

     Термос в алюминиевом корпусе и такой же крышкой-стаканом был яркого малинового цвета с красивым ярким драконом в овальном золотистом облаке. Его хранили от падений, выделяя в машине самое безопасное место, так как термос был со стеклянной колбой. И хоть со временем рифлёный корпус обшарпался, обзавелся заметными вмятинами, однако своих основных свойств не потерял. Прослужил верой и правдой очень много лет.

     Еще одним непременным атрибутом рыбалки была складная дюралевая лодочка с веслами. Она занимала мало места, что в сарае, где и я хранила своего двухколесного коня. Ее ставили под одной из стен, сложенную вчетверо, как конвертик. Сделать ее складной и очень компактной позволяли резиновые швы, скреплявшие отдельные детали корпуса.

     Одна из таких поездок закончилась для меня переломом руки. Мне было пять-шесть лет. Выходя ночью из палатки, я зацепилась ногой за веревку, удерживающую палатку, и неудачно упала локтем на камень. Было не очень больно. Поэтому я даже перетерпела ночь и не стала будить родителей. Что со мной что-то не так, стало понятно только утром. Бросив палатку и вещи, усадили меня в мотоцикл и помчались искать ближайший травмпункт. Там мне наложили гипс. Из поездки я вернулась в детский сад с рукой, подвешенной на перевязи из бинтов. И сразу за мной закрепилось прозвище «бриллиантовая рука». Мои сверстники мне даже завидовали. В связи с моей травмой мне полагались некоторые послабления в распорядке дня. Я была объектом неусыпного внимания и повышенной заботы со стороны нянечек. Когда меня спрашивали, было ли мне больно, я пренебрежительно пожимала плечами и отвечала: «Ни капельки!»

     Несчастья частенько настигали меня в поездках.

     ПЛАВАНИЕ

     Я даже тонула на море. Родители посадили меня у кромки воды. Я развлекалась тем, что ждала набегавшую волну, которая покачивала, приподнимая мне ножки.

     Соседский малыш, сидевший чуть позади, швырял камешки в воду. И однажды промахнулся. Довольно увесистый булыжник пришелся мне в голову. Видимо, на короткое время я потеряла сознание, потому что не помню, как волна стащила меня в воду.

     Родители заметили мое исчезновение, когда я, на глубине больше собственного роста, стала барахтаться, захлебываясь соленой водой. Вокруг оживились люди. Кто-то стал меня подхватывать из воды.
 
     Я вцепилась спасителю в волосы и старалась вскарабкаться на его голову. Сначала мне показалось, что это был соседский подросток. Но потом, когда я пришла в себя, мама рассказала, что спасал меня мой папа.

     Как ни странно, это происшествие не напугало меня, не отвратило от воды. Правда, и в связи с этим случаем, и в связи с обнаружившемся у меня сколиозом, родители отдали меня в спортивную школу на плавание. Я ходила в спортивную школу «Динамо». Бассейнов было два. Для начального плавания предназначался закрытый небольшой бассейн не очень глубокий. Затем после нескольких лет обучения, достижения спортивных результатов и присвоения разрядов нас переводили тренироваться на стадион в большой открытый бассейн.

     Мать всегда строго следила за тем, чтоб в холодный период я без головного убора на тренировки не ходила. Она грозила мне заболеванием менингит. Но мне казалось, что на улице уже достаточно тепло, чтоб ходить в шапке. И перед очередной тренировкой я вступила в препирательства с мамой, отказываясь одеваться теплей. В конце концов мама с силой натянула мне шапку почти на глаза, предупредив о наказании, если я ослушаюсь.

      Но моя упертость пересилила. Я благополучно дошла в ненавистной шапке до угла, а затем, засунув ее в сумку к купальнику, пришла к бассейну с непокрытой головой.

      Мама, зная, что из упрямства я способна ослушаться, следила за мной всю дорогу. А я ее не заметила и, радостно помахав рукой группе, уже собравшейся на заборе в ожидании тренера по плаванию, намеревалась перейти дорогу. Тут-то меня и схватили за шиворот плаща цепкие пальцы мамы.

      Она, уже подозревая мое ослушание по пути, как всегда, предусмотрительно вырвала розги из сирени. Порола хлестко, метко, с усердием, приговаривая: «Будешь знать, дрянь, как со мной спорить! Думала мать проведешь? Не выйдет! Я тебя как облупленную знаю!»
 
      Я молча выдержала всю экзекуцию, даже не прикрывая ноги и мягкое место руками. Просто стояла истуканом, зажмурившись и сцепив зубы. Отходив меня как следует, мама с чувством выполненного долга, периодически оглядываясь, удалилась. Я медленно пошла к бассейну. Детвора, наблюдавшая всю эту безобразную сцену, молчала, слезая с забора. Подошедшие мальчишки, сочувственно скривившись, спросили: «Очень больно?» В их воспитании родители розги не применяли. Я ответила бодрым голосом: «Не-а! Ни капельки!» – и открыла дверь в здание бассейна. Перед тренировкой необходимо было принять душ и уже в купальнике пройти в небольшой зал для сухой разминки. К тому времени багровые полосы от розги уже успели проявиться и набухли. После тренировки, налюбовавшись на последствия моего спартанского воспитания, ребята подошли с выражениями сочувствия и уважения к моей выдержке: «Ну, ты, Ирка, даешь! Ты прямо Зоя Космодемьянская!» Так и закрепилось за мной это прозвище в спортивной среде сверстников.

      Вечером перед сном мама тоже увидела полосы на ногах. И, видимо понимая, что переусердствовала, жалея о жестоком наказании стала рассказывать, как за проступки и шкодливое поведение бабушка не розгами, а поленом из дровницы могла треснуть мать. Но я на родителей за методы воспитания в обиде не была. Думаю, что мой характер можно было только жесткими рукавицами удержать. А то еще неизвестно, каким человеком я бы выросла.

     ПУТЕШЕСТВИЕ В МОСКВУ

     Мне очень запомнилась поездка в Москву к родственникам мамы. Поехали мы втроем, я, папа, мама. Мне было девять лет.

     За хорошую учебу родители обещали показать мне Москву, красную площадь, мавзолей. И как только я с отличием закончила третий класс, мы летом отправились в долгожданную поездку. Удивительно, что папа рассказывал мне о Москве и ее достопримечательностях не хуже профессионального гида. Очередь к мавзолею была устрашающей длины. Стоять пришлось много часов. Но желание попасть и посмотреть на дедушку Ленина, которого я уважала и, без преувеличения, любила, позволило вытерпеть долгое ожидание.

     В мавзолее были чрезмерные меры безопасности. Помню, меня удивило, что мою малюсенькую детскую сумочку осмотрели при входе в склеп. Видимо, это было связано с множеством инцидентов осквернения и террористическими актами у тела Вождя Революции.

     Плавный спуск в тускло освещенное помещение привел к саркофагу на постаменте. Он был наоборот освещен более ярко. Забальзамированное тело, оказалось каким-то несоразмерно маленьким. Ведь в моем детском понимании такой великий человек должен был быть богатырского роста. Освещенное лицо можно было рассмотреть в подробностях. Я смотрела, широко распахнув глаза. Поразила почти прозрачная воскового цвета кожа, почти без морщин и необычно яркий рыжий цвет волос на голове. Бородка, клинышком, аккуратно подстриженная тоже была рыжей.

     До этого момента мне не приходилось видеть покойников так близко. Не за долго до этой поездки умерла моя прабабушка, но меня не подводили прощаться с ней у гроба. Я просто стояла поодаль. Хотя за время прощания успела заметить и заострившиеся черты лица, и запавшие глаза.

     А эта встреча со смертью поразила тем, что Ленин казался уснувшим, а не умершим. Иллюзия была настолько полной, что находиться рядом с этим покойником страшно мне, ребенку, не было. Только искусственная прохлада в траурном зале напоминала, о необходимости сохранности все же неживого тела.

     Родители мои были немного озадачены моей реакцией на эту экскурсию. Папа, с интересом заглядывая мне в глаза, несколько раз переспросил, не страшно ли мне было в усыпальнице.

     Я до этого слышала рассказы, что мозг Владимира Ильича был необычно большого размера, с огромным количеством извилин, потому что он был страшно умным и много работал. Что он, умирая, все же писал законы и декреты, которые помогли обеспечить нам, детям, счастливое детство. И, кажется, что, если бы там был представлен его препарированный мозг в колбе, я бы и этой картины не испугалась.
 
     На следующий день мы гуляли на Красной площади и сделали совместное фото. Его на заказ оформили в виде диаскопа (фотография в шаре). В то время в СССР было очень модно оформлять памятные снимки в различных формах. Это могли быть фигурки кукол (Буратино), орлы, лягушки, шары, коробочки с видами городов.

     Ровно в том же возрасте, что и я, Юля съездила в подобное путешествие в Ленинград. Ей тоже было девять лет. И фото с родителями тоже есть, но на Дворцовой площади у Александрийской колонны. Папа любил Ленинград. И считал, что именно в этом возрасте мы можем вдумчиво анализировать и хорошо запоминать увиденное. Это правда. Такие поездки нельзя забыть.

     Возвращаясь к рассказу о моих несчастных случаях.

     Как-то на море в кафетерии у меня в руках треснул стакан с кипятком. Я обварила руку. Очень сильно! Но мы не стали возвращаться домой. Просто купаться мне какое-то время было запрещено. Сидеть на деревянном топчане рядом с плещущейся в воде отдыхающей толпой, придерживая кисть руки, забинтованную с вонючей мазью Вишневского цвета детской неожиданности, было совсем не весело. Но заживала рука на море все же быстро. И к возвращению домой она просто зудила.

     МОРЕ

     На мотоцикле мы даже на море умудрялись ездить. И вещей у нас было побольше, т.к. нужен был тент от солнца и чехол на мотоцикл. К тому же нас уже было не трое, а четверо.

     В нашей семье появилась Жулька, собака породы двортерьер.
 
     Из этой поездки я помню, что ехать пришлось и днем, и ночью.

     В темноте нас застала непогода. Родителям пришлось несладко. Они промокли насквозь и замерзли от ветра. А мне с собакой было уютно в коляске. Дело в том, что люльку подготовили к дальней поездке. Вынули из нее сиденье, засунули вещи, застелили спальными мешками и уложили нас на дно. Во время дождя люльку застегнули чехлом на молнии, и нам с Жулькой было все нипочем. Мы всю дорогу проспали.

     Наше желание добраться к морю было столь велико, что не пугали ни длительность путешествия, ни бессонная ночь, ни непогода.
 
     Вознаграждением за трудную дорогу были чистое море, такие же оптимистичные и дружелюбные молодые соседи по кемпингу и масса приключений, о которых оставались воспоминания на годы.

     К тому же, мы, как люди практичные, на обратном пути имели возможность и полакомиться, и собрать про запас разные фрукты. Обочины южных трасс были засажены фруктовыми деревьями. И в зависимости от месяца, на который выпадала наша поездка, мы собирали то черешню, то шелковицу, то абрикос, то яблоки.

     Папа в полной мере реализовывал свои мечты об экзотической рыбалке. Для стоянки мы выбирали места, где можно было половить не только рыбу, но и креветок и даже крабов. Любая из рыбалок была для нас необычна.

     Дело в том, что отдыхали мы в необычном месте, где море с каким-то проливом соединялось ручьем. Вот в этом ручье прекрасно ловились бычки, небольшая рыбешка. Она в вяленном виде была восхитительной закуской к пиву!

     Если перебраться через насыпь и железнодорожное полотно, то можно было попасть к лиману. Он из-за своей небольшой глубины был более соленым, чем море.

     ЛИМАН

                Лиман
     Подъезжая к Евпатории поездом или на машине, за окнами сначала видишь слева море с панорамой города вдалеке, а справа начинает подступать все ближе и ближе граница самого большого в Крыму соленого озера Сасык - Сиваш.

     И вот уже мелькают берега, поросшие тростником, белые пятна красавцев-лебедей, прижившихся за последние годы, торопливо отплывают от берега водяные курочки – «лысухи».

     Со временем этот пустынный берег стал осваиваться туристами на колесах в палатках возле машин в придорожных кустах. Городские власти боролись с антисанитарией как могли. Были выстроены на пустынном берегу большая столовая, туалеты без крыш, выгорожены стоянки для автомашин (кемпинги).

     Позднее, свой самодельный товар сомнительного качества стали предлагать отдыхающим на пляже юные коробейники с копченой или вяленной рыбой и креветками, а также женщины из прилегающих домов: жареные пирожки, ягоды и фрукты. Разноцветные ряды подвешенной над прилавками за ниточки чурчхелы, походили на яркие экзотические занавески.

     Горпищеторг также организовывал выездную торговлю «с колес» фруктами и овощами.
 
     Стоило пересечь насыпь железной дороги, проходящей параллельно шоссе, как перед глазами открывался пологий берег лимана, поросший солончаковыми травами, обширные участки высохшей грязи и зеркало воды вдалеке.

     Сколько хватало глаз, поверхность соленого озера была разгорожена на участки двойными рядами деревянных столбов, торчащих из воды.
 
     Картина завораживала своим масштабом и запустением. Запах лимана и свежий ветер прогретого воздуха наполняли легкие, голову и плечи обжигали лучи полуденного солнца.

     Среди камней и жесткой травы шныряли ящерицы, а в расщелинах случалось обнаружить спящего ежа. Ветер гнал по поверхности соленого озера пенистые волны и надувал паруса из паутины между столбами. За пауками охотились стремительные ласточки.

     Kpымcкий кapaкypт – сaмый oпacный пpeдcтaвитeль из ядoвитых oбитaтeлeй Kpымa, дaжe oпacнee кpымcкoй cтeпнoй гaдюки. Oбитaeт нa вceй тeppитopии пoлyocтpoвa. Попадался нам и возле лимана. Эти пауки пpeдпoчитaют пycтынныe и cтeпныe paйoны c редкой pacтитeльнocтью. Излюблeнные мecта – бepeгa coлёных oзёp, кoтopыe чacтo вcтpeчaютcя в Kpымy.

     Обо всем этом я узнавала от папы. Увидев норку тарантула, папа налил в нее немного воды из фляги. Встревоженный паук выполз наружу. И его можно было подробно рассмотреть. Он показывал мне опасное насекомое, чтоб я была осторожна.

     В отдалении бегали вдоль кромки воды кулики – птички с длинными клювами. Они смешно быстро-быстро перебирали высокими лапками.

     На лимане мы ловили креветок. Черноморская креветка была небольшого размера. Но важен был не размер, а количество! Солененькие, вареные мелкие креветки съедались очень быстро, как семечки.

     Способ, которым ловились креветки был необычным. Конечно, те, кто приезжал на лиман не первый раз, знал об этом лакомстве больше нашего. Люди обзаводились специальными приспособлениями и снастями для ловли креветок. Их в воде было много. Если зайти поглубже, то ощущалось легкое покалывание в ноги от их жестких, колючих усиков.
               
     Креветок ловили, варили тут же. Аппетитный запах дразнил, разносясь по побережью. Мы с родителями, не имея специальных приспособлений, вышли из положения просто. Взяв мамин большой белый ситцевый платок, опускали, держа за четыре угла, в воду. И ждали, когда они в достаточном количестве заползут в платок. Прозрачные тела креветок были хорошо видны именно на белом фоне. Затем нужно было резко поднять платок с добычей.

     На следующий день, воодушевленный успехом, папа усовершенствовал средство ловли. Он где-то нашел проволоку, соорудил каркас, на который натянул все тот же мамин платок. И в ловле уже не нужно было участвовать всей семье, этим мог заниматься один человек.

     Очень запомнился поход на солончаки. Это загадочное место было у всех на слуху в кемпинге. Мы тоже решили там побывать.

     Мы немного шли босиком по дамбе с деревянными стенками снизу, обрамляющими дорожку из высохшей на ветру лиманной грязи. Закатав до колен штаны и держа обувь в руках, пересекали протоки в местах пересечения дамб, разделяющих территорию Сольпрома на участки с различной концентрацией солей. При этом жирная черная грязь продавливалась между пальцами ног.

     Почти вся поверхность воды была затянута тонкой корочкой кристаллизовавшейся выпарившейся соли. Создавалось впечатление, что из знойного жаркого лета ты по мановению волшебной палочки попал в зимнюю сказку, и тебя окружает ледяной каток. Сверкающая на солнце бело-голубая поверхность была похожа на толстый лед под ногами, а не на тонкую хрупкую корочку соли. Иллюзия была полной. И многие из прогуливающихся людей, не веря своим глазам, пытались проверить прочность поверхности. Ступая на нее ногами, они проламывали соль. Было неглубоко.

     Для меня прогулка к этому месту была особенной, так как сулила возможность добыть ценные экземпляры красивых кристаллов соли для моей коллекции минералов.

     И правда, когда какой-то случайно попавший в соленую воду предмет, пролежит там довольно долго, он превращается в диковину, покрытую сверкающими полированными кристаллами. Чем дольше длится пребывание вещей в соли, тем трудней их становится узнать. Кристаллы разрастаются на инородном теле, меняя его силуэт. Иногда ты думаешь, что вытаскиваешь красивую ракушку, а на самом деле это пластиковая крышка так заросла соляной коркой. Ветки, покрытые кристаллами, были очень похожи на белоснежные кораллы или иней. А старый рваный башмак, покрытый мелкими кубиками соли, словно бриллиантовой крошкой, превращался в ювелирное изделие. И выглядел одновременно и изысканно и комично.

     Собственно, именно за такими находками туда и отправлялось большинство туристов. Ну, и еще ревматизм полечить. Считалось, что, побродив в соленой воде, или приложив соленый вязкий грунт со дна этих озер к больным местам, можно излечиться. На седых от соляной пыли деревянных мостках под палящим солнцем, опустив в воду ноги по колено, сидели и мы всей семьей. Одно время у меня подозревали ревматизм. Поэтому родители решили и меня подлечить таким способом. Жульку с собой не взяли, оставив ее на соседей.

     Мои вечно содранные коленки и локти неприятно пощипывали от соли. Но я стоически переносила боль и ни разу не отказалась сходить с отцом на рыбалку или к какой-нибудь достопримечательности.

     Как правило, много денег на отпуск у нас не было. Поэтому мы готовили еду на газовой горелке в котелочке или малюсенькой сковороде на примусе. Маленький шмель пользовался огромной популярностью у любителей туризма. И нас выручал не раз.

     Туристическая газовая плита помещалась в удобном металлическом компактном чемоданчике. Стенки его раскладывались, образуя защитные экраны от ветра. Плиту мы ставили на каменные парапеты, находившиеся недалеко от колонки с водой.

     Продукты покупали на небольшом местном рыночке. Все, что мы сами готовили, было самыми вкусными блюдами! Во-первых, потому, что готовилось это и съедалось на свежем воздухе. Во-вторых, потому, что мы обедали и ужинали в веселой, приятной компании с соседями.
 
     Поскольку бюджет на отдых, как я уже упоминала, был весьма скромным, мы сами себе придумывали развлечения.

     Одним из таких стала ночная охота на крабов. Дождавшись темноты, я и папа отправлялись к ручью. Главное было не забыть фонарики. При помощи их мы высматривали среди камней на мелководье крабов. Черноморский каменный краб попадался очень приличных размеров. На ночь их сажали в глубокий таз, утром варили и съедали.

      Однажды оставили двоих пожить в тазике. Крабы сначала сидели, тихо вращая выпученными глазами и пуская пузыри, затем стали медленно боком обходить таз вокруг, разведывая пути к побегу. А ночью они умудрились сбежать. Я и Жулька нашли беглецов довольно далеко от палатки. Наша ищейка, обнаружив парочку, стала прыгать вокруг них и отчаянно лаять, прижимая крабов лапой к земле. Было весело!

      Наши соседи с детской непосредственностью восторгались морем. Тетя Марина, неуклюже припрыгивая, с визгами и хохотом неслась к кромке соленой воды. Плюхалась по плечи на мелководье и снова выпрыгивала из волн. Прыгала-выныривала, прыгала-выныривала… И в очередной раз выпрыгнула из воды по пояс без лифчика. Мама ей закричала, что она купальник утопила. Но тете Марина из-за своих криков не услышала предостережений мамы. И на радость окружающим мужчинам все продолжала светить обнаженной пышной молочно-белой грудью. А заметив свой конфуз, погрузилась в воду по самые глаза, шаря по дну руками в поисках утонувшего бюстгальтера. Еще несколько дней наши мужчины продолжали подшучивать над соседкой, вгоняя ее в густой румянец.

     Но вообще-то в то время не у всех были нормальные купальники. Импортные модели были доступны немногочисленным счастливцам. Поэтому часто перед отпуском на скорую руку шили купальные принадлежности сами. Сшить плавки было самым сложным делом. А верхнюю деталь раскроить в виде полоски с кулисками и продеть в них две резинки было небольшой хитростью. Можно было верхнюю часть перехватить посередине, разделив на две чашечки.

     Использовали старые трикотажные платья и кофточки – в общем, все, что годилось. В моде даже были вязаные купальники, многие их вязали сами и получалось очень хорошо. Но чаще купальники шили из простого ситца.

     Мужчинам удавалось приобрести плавки из эластичных тканей. Модной деталью тех лет был ремешок в шлевках контрастного цвета. А уж если и не удавалось обзавестись плавками, то всегда можно было отправиться на пляж в семейных элегантных сатиновых трусах черного или синего цвета. Эта деталь гардероба никого никогда не смущала. В семейниках спали, купались, загорали, ходили по дому и по двору, и даже принимали гостей.

     Головные уборы тоже часто были неприхотливы. За неимением панамы или шляпы на пляже шли в ход мужские носовые платки с завязанными четырьмя узелками на уголках или свернутая по-быстрому шляпа из большой газеты. Инструкции по изготовлению пилотки, тюбетейки и кепки с козырьком можно было найти даже в журналах по рукоделию.

     В год, когда мне было лет тринадцать, мы всей семьей отправились на море в Анапу. Снимали комнатку на ул. Чехова. К морю приходилось довольно долго идти пешком. Но, зато жилье на таком удалении от пляжа стоило гораздо дешевле, да и город можно было посмотреть. Правда, младшая сестра периодически взбиралась на папу. Но все равно к воде все шли с удовольствием.

     Культурный пляж находился в районе бухточки. Он был оборудован душевыми, топчанами под навесами и плавным входом в воду. Во время шторма или сильного прибоя на песочную отмель наносило много водорослей. Буквально все дно заволакивало тиной, буро-зеленого цвета и коричневой ламинарией. В дни штиля именно это мелководье было очень привлекательно для семей с маленькими детьми.

     До большой и чистой воды нужно было пройти по мелководью метров 25. И все это пространство было завоевано прибившимися водорослями. Иногда колючие, распаренные на солнце и сильно пахнущие морские растения спутывали ноги.

     Отдыхающие пытались сами, как могли бороться с их нашествием. Собирали водоросли в огромные кучи на берегу. Под палящими лучами солнца эти зеленые терриконы просто смердили невыносимо.

     Но старушек с ревматизмом и артритом зловоние не отпугивало. Они залезали в эти кучи, выставляя только руки и голову в панамках наружу. Были эти бабки похожи на Чучело из изумрудного города.

     Отец брал Юлю на руки и нес ее до чистой прозрачной воды. Юлька, держась одной рукой за шею папы, смешно зажимала нос другой. И гундосила через каждые пять метров: «Фу, папа! Скоро? Фу, папа, воняет! Фу, папа, медзость!» Она еще не выговаривала букву «р».

     В тот год нам как-то не очень везло с погодой. Ветер пригонял сорванную морскую растительность почти каждый день. Мучились мы так около недели. А потом решили освоить новую территорию, про которую услышали то ли в очереди в столовую, то ли от соседей по топчану.

     Разработали новый маршрут. К этому дикому пляжу нужно было идти, петляя по узким улочкам, а затем спускаясь с крутого обрывистого берега к узкой полоске галечного пляжа.

     В скале местные жители вырубили ступени. Кое где из горы текли небольшие ручейки, из-за этого ступеньки намокали и становились скользкими. Так что немногие отдыхающие с маленькими детьми рисковал пользоваться этим спуском.

     Но, открывающийся сверху вид, окупал трудности похода. Изумрудная прозрачная вода не скрывала даже мельчайших камней на дне. От берега далеко в море уходили косые гряды камней, поросших водорослями, красными, рыжими, зелеными. Люди, как лягушки, казалось плавают на мелководье. А на самом деле под ними была приличная глубина.

     Дельфины, очень любопытные и доброжелательные часто радовали купальщиков своей компанией. Конечно за детьми нужен был глаз да глаз. Заходить в море и выходить приходилось очень медленно и осторожно, препятствовали большие скользкие валуны. Но зато, уж если ты добирался до воды, то выходить не хотелось совсем. Столько различной живности можно было увидеть на дне. Это и рапаны, и крабы, и раки отшельники, камбала и много другой рыбы. Попадались очень странная рыбка-игла и креветки.

     Мама чаще всего с младшей сестрой оставалась на берегу, а мы с папой отплывали на приличное расстояние и ныряли. И чтоб потренироваться, и чтоб смотреть. Смотреть на протекающую на глубине жизнь. Сколько ракушек всех возможных цветов мы с ним доставали, ныряя на дно.
 
     Один из заплывов посвятили обследованию каменной гряды, полностью обросшей мидиями. Сорвав несколько моллюсков, мы решили показать их маленькой Юле. Соседи, расположившиеся рядом на покрывалах, посоветовали нам приготовить мидии на сковороде дома. Это был местный деликатес.

     Послушав нехитрый рецепт, мы с папой снова отправились в воду. Так как с собой тары никакой не брали, собирали мидии сразу ко мне в цельный купальник. Выползала я после таких сборов, как беременный таракан, с огромным животом, придерживая снизу свой груз. Осторожно выбравшись на берег, высыпала мидии на полотенце, в котором и донесли их домой.
 
     А там, когда мы решили почистить и приготовить улов, нас ожидал сюрприз. Папа, отправив в рот обжаренную мидию, чуть зуб не сломал. Ему попался мелкий камень. Он стал внимательно его рассматривать. И вдруг воскликнул: «Жемчуг!» Мы с мамой подумали, что он издевается. Но тут и мне попался камешек или большая песчинка. Рассмотрела, а она перламутровая.

     На следующий день мы уже целенаправленно отправлялись на дикий берег за жемчугом. Я ныряла, как заведенная, выгружая на берегу одну за одной кучки мидий. Вскрывать их стали перочинным ножом прямо на берегу. И уже через пару часов в моей ладони скопилась небольшая щепоть мелких розовых жемчужин.

     Ныряла я здорово. Очень долго могла находиться под водой. Родители свыклись с моими длительными погружениями. А вот окружающие в какой-то момент стали беспокойно переглядываться и дергать маму: «Дочку не пора спасать? Что-то долго вашей девочки нет!»

     В тот год на наших глазах утонул молодой семнадцатилетний парень, еще школьник. Он нырял с каменных гряд и в воде ударился. Потерял сознание и не вынырнул. Обнаружил сына его отец, сам вытащил на берег. На наших глазах среди отдыхающих мальчику делали искусственное дыхание, но спасти его не удалось. Так что, люди, оставаясь еще под впечатлением от этой недавней трагедии имели право волноваться за нас, молодых.
 
     Папа отправлялся за мной в море, но я уже выныривала с очередной партией здоровенных моллюсков. Я надеялась, что в большой раковине и жемчужина мне попадется крупная.

     И вот, уставшая, но довольная я взяла в руки гигантскую мидию. С трудом раскрыли створки, и я вдруг заметила какой-то блеск в розовом тельце. Наружу извлекли по моим меркам крупную настоящую жемчужину. Но чудо было не в этом, а в том, что она была черная. Как я визжала от восторга! Сбежался пляж посмотреть на такую невидаль. Все цокали языками, приговаривая: «Вот повезло девчонке!»

     Жемчужина была овальной формы и величиной с две спичечные головки. Весь улов жемчуга я держала во рту за щекой. Так и несла их домой, чтоб не потерять. Папа уже планировал, как обратиться с просьбой сделать мне какой-нибудь кулон у знакомого ювелира, он был приятелем нашего друга геолога дяди Толи.

     Шли-шли, и тут отец заволновался: «Давай ка жемчужину мне! А то потеряешь!» Я упрямо замотала головой. «Я ее в спичечный коробок сложу», - сказал отец. Я отрицательно промычала сквозь надутые щеки. Но мама посоветовала все же папе отдать драгоценность: «Сохранней будет».

     Ну, добрались домой. Я выплюнула в блюдце свой улов и вопросительно взглянула на папу. Он с осторожностью достал полупустой коробок со спичками, высыпал их на стол. Жемчужины не было. Он громко сглотнул, увидев мои расширяющиеся от ужаса глаза. И стал судорожно вытряхивать кармашек на рубашке, где лежал спичечный коробок. Кроме крошек табака, там ничего не оказалось.

     Папа, пораженный громом, молча таращился на рассыпанные спички. Как я рыдала! Мама стала глупо успокаивать меня, что завтра я выловлю жемчужину еще больше и красивей. Но я уже большая девочка была, и знала, что больше такая удача мне не светит. Папа беспомощно тряс рубашку, бормоча под нос: «Как же так? Куда ж она могла деться».

     Конечно, он в полной мере осознавал свою вину. Ведь остальные жемчужины я, как хомяк, благополучно принесла за щеками. На следующий день мы попробовали найти еще жемчуг. Но все это было уже не то. И я потеряла к ловле всякий интерес. Правда, в виде компенсации море подарило мне довольно крупную агатовую гальку, которую по возвращении папа помог мне обточить.
             
     Уж не знаю почему, но я по жизни очень люблю змей. Я их не боюсь, мне нравится их благородство, которое не раз проявлялось при встрече с ними в дикой природе. Меня привлекает их внешний блеск.
 
     Еще лет в пять папа и я нашли на речке ужа. Я долго старалась удержать его в руках, рассматривая гибкое скользкое тело, пятнышки на голове, щекочущий ладони язык.

     И в Анапе, спускаясь к дикому пляжу с обрыва, заметила у тонкой струйки родничка в углублении свернутую в кольцо змейку, с красными глазками. Папа шел сзади. На мой возглас он подошел ближе и сказал, что это медянка. Для человека она не опасна. Это почти что уж.

     Небольшая змейка уютно разместилась в нише на солнышке, но поблизости от ручейка. Она никого не трогала. И каждый раз, спускаясь к морю, мы с надеждой ожидали встречи с ней. Она иногда переползала с места на место. То уже был друг, встречаясь с которым испытываешь положительные эмоции.

     Но однажды, мы обнаружили змею убитой. Какой-то недоумок, не разбирающийся в пресмыкающихся, видимо, перепутал ее с опасным видом. Убил безобидное существо, размозжив его большим камнем. День был испорчен. Я все думала об этой смерти. Животное доверилось людям. Не пряталось, его все видели, знали, не гоняли. Оно не доставляло никому никаких проблем. За что уничтожили? Она могла прожить 10-15 лет.

     Мама привила любовь к морским камешкам. Мы могли часами ходить по пляжной гальке, согнувшись в три погибели, в поисках самых необычных, самых красивых. Набрав полные ладоши, усаживались на покрывало и сравнивали свое богатство, у кого получалась самая разноцветная и яркая коллекция. Неизменно привозили камешки домой, как напоминание о счастливо проведенном отпуске. А зимними вечерами играли в игру на ловкость. Набирали в ладошки сначала по одному, затем по два, по три камешка. Нужно было подбросить все сразу и словить тыльной стороной ладони. И так увеличивали число, усложняя задачу. Выигрывал тот, кто мог поймать, не растеряв, наибольшее количество камешков.