Маслина

«Если начаток свят, то и целое;
и если корень свят, то и ветви» 
Рим. 11:16.


В узком, петляющем переулке старого Иерусалима по соседству жили греческий священник отец Илия и раввин Шмуэль. Их дома разделял лишь небольшой двор, в центре которого росла старая, узловатая маслина. Ее ствол был скручен временем, а крона давала густую, живительную тень. 

И священник, и раввин негласно ухаживали за деревом. Они поливали его, обрубали сухие ветви, берегли его корни. Раввин Шмуэль приходил к маслине в воскресенье, так как в Шаббат, по закону Торы, нельзя было ни носить воду, ни топтать траву. Отец Илия поливал дерево в среду, потому что в выходные было целиком отдано служению. Они никогда не пересекались у дерева. 

Они не любили друг друг друга, но жили мирно. 

Однако в один июньский день всё случилось иначе. Маслина, которая несколько лет подряд давала лишь горсть щуплых плодов, вдруг, словно опомнившись, обвисла тяжёлыми, тугими гроздьями. Оливки были тёмные, почти чёрные.

Шмуэль пришёл днем в воскресенье — в его календаре как раз выпадала свободная минута между уроками Талмуда для внуков. Он принёс холщовый мешок и низкую скамеечку, расстелил под кроной полотно и начал осторожно сбивать оливки длинной палкой. 

Отец Илия после службы вышел из дома за хворостом и остановился. Он смотрел, как Шмуэль, не поднимая глаз, складывает оливки в свой мешок — аккуратно, бережно, будто собирая дары для Храма.

— Шмуэль, — сказал священник тихо. — Это что же ты делаешь?

Раввин поднял голову. Лицо его было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то настороженное.
— Оливки собираю. Дерево дало урожай впервые за семь лет. Для ханукии. Масло нужно в синагогу.

— В синагогу, — повторил Илия. Голос его дрогнул. — А мне, значит, ничего? Я-то, по-твоему, не молился над этим деревом? Я-то воды ему не носил, когда в прошлом году засуха была?

Шмуэль выпрямился, отряхнул колени.
— Я не говорил, что дерево твоё. Но и не говорил, что моё. Я пришёл первый — я и собрал. Так у нас заведено.

— У вас, — горько усмехнулся Илия. — Всегда у вас. Пришли первые, забрали первые. А мы, значит, подождём.

Шмуэль нахмурился. Он понял, что речь уже не об оливках.
— Оставь. Не сегодня — отрезал он

— А когда, по-твоему, сегодня? — священник сделал шаг вперёд. — Когда ты в воскресенье приходишь и обрезаешь ветки, которые над моей крышей? Когда ты говоришь своим внукам, что мой колокол — это звук чужого бога?

— Я своим внукам ничего не говорю про твой колокол! — голос Шмуэля поднялся. — Я им говорю про Тору! Про то, что их деды здесь молились, когда твоих дедов ещё на свете не было!

— А мои деды это дерево сажали! — крикнул Илия, и голос его сорвался. — Мой дед, Шмуэль! Греческий монах, в тысяча девятьсот двадцатом году! Он эту маслину из черенка вырастил!

Шмуэль побледнел. Он знал эту историю. Знал, что она — ложь, или, во всяком случае, половина правды. Дерево было гораздо старше. Но он видел, как дрожат руки у старика, и понял: сейчас не время спорить о возрасте маслины.

— Твой дед, — тихо сказал Шмуэль, — может быть, и посадил черенок. Но корни, отец Илия. Корни уходят глубже, чем ты думаешь. Глубже, чем твой дед. Глубже, чем все ваши патриархи.

И вот тут Илия не выдержал. Он шагнул к мешку с оливками и пнул его ногой. Полотно дёрнулось, оливки покатились по камням, смешались с пылью.

Шмуэль ахнул. Он бросился на колени, начал собирать плоды дрожащими руками, смешивая темные, маслянистые оливки с белой иерусалимской пылью.
— Что ты наделал... — шептал он, не поднимая глаз. — Это для ханукии. Это для света...
 Илия стоял над ним, тяжело дыша. Он хотел крикнуть еще что-то, но, глядя на согнутую спину старика-раввина и рассыпанные по камням плоды, вдруг почувствовал, как внутри него образуется черная, холодная пустота. Он резко развернулся и зашагал к своему дому, даже не забрав хворост.
В доме священника, отец Илия нервно расхаживал перед иконами.
— Богоубийцы... — бормотал он, стискивая руки так, что хрустели суставы. — Чем они ответили Богу за полученные благодеяния? Распяли Истину, а теперь ждут лжемессию. Через них, через их ослепление, придет антихрист! И я, я должен делить с ними воду, землю, тень... Его жена, Елени, тихо подошла, взяла его холодные, дрожащие руки и усадила в тяжелое кресло.
— Илия, выдохни, — ее голос был мягким, но в нем звучала усталость человека, который слышит эти слова не первый год. — Это просто усталость. Это просто оливки и старая ссора. Береги свое сердце, оно у тебя не каменное. А я тебе сделаю чай с чабрецом...
В доме раввина Шмуэль сидел на краю кровати, обхватив голову, и бормотал псалмы, пытаясь унять мелкую, противную дрожь в теле. Но негодование прорывалось наружу, требуя выхода.
— Как может Шехина, присутствие Божье, пребывать там, где веру навязывали силой и мечом?! — кричал он в пустую комнату, его тонкие пальцы сжимали край покрывала. — Крестовые походы, погромы, века унижений! Сколько горя принес нам Павел! А теперь я на нашей земле должен отчитываться, что беру плоды для синагоги! Исказили нашу веру, придумали Троицу, подстроили Единого Бога под греческие мифы о Богочеловеке! Они думают, что могут понимать в ней больше, чем те, кто её создал? Его жена, Лея, смочила прохладной водой полотенце и бережно положила ему на лоб, прикрыв его глаза.
— Шмуэль, свет мой, не растравляй свою душу, — шептала она. — Всевышний, благословенно Имя Его, не нуждается в твоем гневе, чтобы защитить Себя. Бог даст другие маслины для ханукии. А эту... эту оставь Ему.

Уединившись отец Илия встал на колени перед аналоем. Ему нужно было слово. Ему нужно было подтверждение своей правоты, чтобы заглушить неприятный холод, возникший в сердце после разговора с Шмуэлем и выходки с маслинами.  Он взял тяжелый, в кожаном переплете том Писания и открыл его наугад, дрожащими пальцами нащупывая ответ. Взгляд упал на Послание к Римлянам, одиннадцатая глава: «Не превозносись перед ветвями. Если же превозносишься, то не ты корень держишь, но корень тебя». Илия нахмурился. Строки словно расплывались. Он сглотнул и открыл Библию еще раз, сжимая зубы, молясь о другом стихе. На этот раз его взгляд выхватил слова фарисея Гамалиила: «Если это предприятие и это дело — от человеков, то оно разрушится, а если от Бога, то вы не можете разрушить его; берегитесь, чтобы вам не оказаться и богопротивниками». И тут в голове священника, словно раскаленная игла, пронзила мысль, сформулированная его же собственным, испуганным разумом: «А если от Бога — не нам ли решать?»

Илия разозлился. Его убеждения, его богословие, трещало по швам. Он начал шептать, убеждая себя: *«Нет! Иисус сказал: "Я есмь путь и истина и жизнь". «Спасение только от Меня». Истина только в Церкви. Только в Церкви!»* 
Он спорил с Откровением, цепляясь за свою правоту. Но внутри, в самой глубине души, он с ужасом чувствовал, что его мысли идут против Бога.

Раввин Шмуэль лег спать с тяжелой, ноющей головой. Он закрыл глаза.
И почувствовал, как душа отрывается от всего земного, от больного колена, от обиды, от запаха старого пергамента. Там был невероятный, кристальный свет. Т ощущение покоя. Ему было так хорошо. Все его проблемы, споры, гордость за свой ум — всё это отходило на второй план, казалось мелким, ничтожным, похожим на возню слепых котят. 
По сравнению с главным ощущением чистоты и самостоятельности души от тела, земная суета была просто пылью. 
Но вместе с этим светом пришло покаяние. Оно было безжалостным. Ему стало невыносимо стыдно за то, чем он жил. За свою желчность. За осуждение. За сору с соседом.

— Славь, душа моя, Господа... — прошептал он в полусне.

И тут, в этой абсолютной тишине, в его голове отчётливо прошла мысль:

«Когда потомки Исава, продавшего первородство за чечевичную похлёбку, возвращаются к Отцу, — для тебя, потомка Иакова, что дороже: радость примирения или жалость к себе…?»

На следующий день. В понедельник. 
Оба они проснулись в плохом настроении. Духовные высоты ночи испарились, оставив после себя тяжелую усталость. Им было тошно на душе, и оба, не сговариваясь, почувствовали острую, почти физическую потребность пойти к маслине. 
Они вышли во двор. Солнце уже пекло нещадно. 
Они подошли к маслине и увидели друг друга. 

Они смотрели на ветви маслины. На ней ещё висели оливки — те, что они не собрали. Тёмные, тяжёлые, готовые упасть. И ни один из них не протянул руки, чтобы сорвать их. Потому что каждый боялся, что другой подумает: "Опять он за своё."

И тогда они оба подняли глаза.
На самой верхней ветке маслины, там, где тонкий гибкий побег тянулся к небу, висела одна-единственная олива. Чёрная, налитая, готовая упасть. Она медленно раскачивалась на утреннем ветру — почти невесомая,


Ни один из них не развернулся и не ушел. Они так и стояли по разные стороны от толстого, скрученного ствола. 
Но воздух между ними был густым и ядовитым. Им было неприятно находиться рядом. Каждый чувствовал запах ладана и запах чужой молитвы, и это вызывало глухое раздражение. Они смотрели на корни маслины, уходящие в сухую, каменистую почву, которая была общей для них обоих. Но даже здесь, даже рядом с корнями этого старого, мудрого дерева, им было неприятно находиться друг рядом с другом.