Вовращение Пиковой дамы Глава 4 Такая история

Глава 4. Такая история

Герман открыл дверь своей комнаты.
– Как я рад вернуться домой! Павел, посмотри, какая у меня прекрасная комната!
– Обычная комната. Конечно, после больничной палаты это выглядит, как рай. Герман, я должен уйти, меня ждет молодая жена, ты знаешь, я женился. И тебе, брат пора обзавестись семьей. Тебе нравится Лиза?
– Подожди. Я сбегаю за кипятком, и мы выпьем чаю. Я должен рассказать тебе что-то очень важное.
– Именно сейчас?
– Именно сейчас. Присядь. Я зажгу печь, а то мы околеем. В палате у меня был сосед.
– Я знаю. Это к нему приходила Лиза.
– Да. Так вот, я рассказал ему о последней игре, и как вместо туза у меня в руке оказалась пиковая дама. Я спросил его, как я мог ошибиться? Моя работа связана с чертежами и расчетами, и я никогда не ошибался. Как я мог ошибиться? И знаешь, что он сказал? Он сказал: «А тебе не приходило в голову, что ты не ошибся?»
– Не ошибся? Что он имел в виду?
– Что карту подменили.
– Это не могло быть! Карта лежала перед тобой, а вокруг стола сидела дюжина игроков. Это бы обязательно заметили.
– Секунду подожди, у меня все в горле пересохло, я сбегаю к хозяйке за кипятком, и мы выпьем чаю.
Когда Герман вернулся с чайником, Томский сидел в глубоком раздумье.
– Конечно, шулерство в картах не редко… А, что это за колода лежит у тебя на столе?
– Это та самая талья, что была у меня во время той игры. Я ее машинально сунул в карман сюртука.
– Ты сказал, что вынул из колоды бубнового туза. Ты это хорошо помнишь?
– Конечно. Что я, не отличу туза от дамы?
– Тогда в этой колоде не должно быть бубнового туза. Это мы сейчас и проверим. Выберем бубновую масть. Да, есть все карты кроме туза. Любопытно! Тогда откроем пиковую масть. Дама на месте. Герман, ты прав, твою карту подменили. Но кто это сделал и как? Послушай, завтра я жду тебя к себе в семь вечера. Я приглашу Нарумова и Сурина, они были за столом в тот вечер, и мы все спокойно обсудим. А сейчас я побегу. Будь здоров, вот такая история!
– Спасибо, тебе за помощь, я этого никогда не забуду, друзья познаются в беде.
– У тебя есть какие-то просьбы?
– Я хотел бы встретиться с одной особой…
– С Лизой?
– Откуда ты знаешь?
– Я видел, какими глазами ты смотрел на нее там в больнице. Я попрошу и жена устроить этот визит. Она пригласит Лизу к нам на чай, и ты придешь.
Он пожал Герману руку и исчез.
Герман снова осмотрел свое жилище. 
Он снимал скромную меблированную комнату на втором этаже старого доходного дома, выходившего окнами на тёмный, всегда сыро пахнувший двор-колодец. Комната была узкая, вытянутая, с низким потолком – типичное жильё для небогатого отставного или провинциального офицера, студента, мелкого чиновника.
Мебель была дешёвая, разношёрстная, вероятно, оставшаяся от прежних жильцов. У окна – небольшой письменный стол, на котором лежат его военные карты, линейки, циркули и аккуратные стопки бумаг. Стопка  писем, пришедших в его отсутствии. Рядом – канделябр на две свечи, наполовину истаявшие огарки, которого тонули в стеарине.
В углу – узкая кровать с жёстким тюфяком, покрытая серым солдатским одеялом; у стены – старый шкаф, который скрипел при каждом движении и всегда был заперт: Герман не любил, когда кто-то трогал его вещи; перед кроватью – стираная до белизны штофная циновка, которую он аккуратно выбивал сам: служанок он не приглашал – он вообще никого не любил подпускать к себе.
Зимой от окна тянуло сквозняком; днём здесь было полутемно даже в солнечные часы – двор-колодец почти не пропускал света.
Здесь он часами сидел над своими расчётами, раскладывал колоду карт в схемы, будто производил военные манёвры, иногда вставал и ходил взад-вперёд, задевая плечом стену.
Комната почти не изменилась. На столе стояла пустая чернильница, засохшая, как будто сама чернила в ней умерла. Канделябр потемнел; огарки свечей расплылись, сползли, как будто страдали.
На подоконнике стоит пузатая бутылка с выцветшей бумажной этикеткой. Мадера. Дешёвая, терпкая, та, которую покупают в крайних случаях – чтобы согреться, осмелеть или забыться. Герман купил её в тот самый вечер перед игрой, но так и не допил. Рядом - недопитый бокал: вино потемнело, как старый лак, на дне проступили мутные осадки. Герман долго смотрел на бокал, будто решал, чей это жест – его ли прошлого, или чужой руки, тронувшей здесь всё, пока он лежал в Обуховской больнице.
Он взял бокал. Запах был резкий, горячий, с тяжёлой сладостью, от которой першило в горле. Он поднёс его к губам. Сделал глоток – вино оказалось тёплым, густым, почти маслянистым. Сделал ещё один – и допил. Бокал звякнул о подоконник. На миг Герман почувствовал жар в груди – как будто кусочек прежнего себя вернулся, но тут же исчез, оставив лишь горькое послевкусие.
На стене над умывальным столиком - небольшое, потемневшее от времени зеркало в деревянной раме – кривоватое стекло, в котором отражение всегда казалось чуть-чуть искажённым, как будто смотрел на тебя другой человек.
Герман подошёл ближе. Сначала – будто случайно, потом – уже не отрывая взгляда. Он взял свечу и поднял её к лицу. Неровный огонёк дрогнул, и лицо в зеркале дрогнуло вместе с ним. Как он изменился… Лицо стало резче, как будто кто-то выточил его ножом, скулы выступили, глаза ввалились – вокруг них легли тёмные, синеватые тени, кожа побледнела до болезненной прозрачности, у висков – первые серебристые нити, которых не было до игры.
Даже волосы лежали иначе – хаотично, как у человека, который много ночей спал под тюремной или больничной простыней. Он дотронулся пальцами до щеки – она будто принадлежала кому-то другому.
Ему показалось, что это не он – это тот, кто стоял за игорным столом, кто видел графиню и слышал ее голос.
На стуле у окна лежала раскрытая книга – тонкий, много раз читанный том с потрёпанным корешком. Страница 116 была согнута углом: он остановился именно там, в тот вечер, когда ушёл навстречу своей гибели. «Эликсиры дьявола. Роман Э.Т.А. Гофмана».
Он разобрал почту. Счета, деловые письма, приглашения, письмо матери. Оно пришло, когда он лежал в больнице. Желтоватый конверт, на котором чернила расплылись от сырости. Он взял его двумя пальцами – словно боялся обжечься и надорвал. Бумага мягко хрустнула. Почерк матери был узнаваемым – аккуратным, немного старомодным, с этими немецкими круглыми «о».
  «Милый Герман, я давно не получала от тебя вести и начала тревожиться. Ты пишешь так редко, но я всё же надеюсь, что ты живёшь благополучно и не слишком одинок в этой далёкой России. Отца уже нет, в последнее время он много работал в саду; осенью посадил новые яблони – говорит, что ты увидишь их, когда приедешь… хоть раз. У нас всё по-старому.
Я болею и буду счастлива, если ты навестишь меня. Ехать далеко, но разве путь к сердцу измеряется милями? Может это будет наша последняя встреча. Я молюсь за тебя каждый вечер.
Твоя любящая мать».
Герман дочитал и долго сидел неподвижно.
Дом… Слово вонзилось в сердце, как заноза. Зеленые луга. Виноградные холмы. Река. Скрип деревянного моста. Голос матери… Тёплое молоко.
  И девичий смех соседки Терезы – солнечный, лёгкий, как музыка, которая, казалось, навсегда осталась в другом мире. Он попытался вспомнить её лицо. Смутный овал, золотистые волосы, большие глаза – добрые, слишком добрые для него теперешнего. Она обещала его ждать. Что он ей скажет? У него теперь есть Лиза.