Проклятая земля

Глава 1. Тайна в конце коридора 


Фёдор Михалыч, стоял у доски. Он был человеком немолодым, носил потертый твидовый пиджак с заплатками на локтях, но глаза у него горели тем особым, фанатичным огнем, который бывает у настоящих энтузиастов.

— Вы смотрите на эту схему и видите просто набор формул, товарищи пионеры, — говорил Фёдор Михалыч, постукивая указкой по чертежу термоядерного реактора. — А я вижу ваше будущее. И оно, поверьте, не ограничивается стенами нашей школы. 

Он обвел класс взглядом. Матвей затих, отложив линейку. Фёдор Михалыч умел говорить так, что даже отпетые хулиганы с задней парты переставали шуршать фантиками.

— Наука не терпит лодырей, — продолжал учитель, и в его голосе не было казенного пафоса, только твердая, выстраданная уверенность. — Страна ставит перед вами великие задачи. К тому времени, когда вы окончите институты, автоматика возьмет на себя весь тяжелый труд. А вы? Вы будете проектировать новые города в Сибири, создавать материалы, которых еще не видела природа, и, да, вы полетите дальше Луны. Светлое будущее, о котором мы говорим на уроках истории и обществоведения — оно ведь не само себя построит. Оно будет сделано из металла, стекла и ваших знаний. И если кто-то из вас, — Фёдор Михалыч вдруг посмотрел прямо на Матвея, — мечтает о звездах, то знайте: космос любит не мечтателей, а тех, кто умеет считать траектории и не пасует перед трудностями.

Матвей кивнул сам себе. Он запоем читал журналы «Техника — молодежи», перечитал Ефремова и Беляева. Он верил учителю. Верил, что через двадцать лет будет сидеть в рубке звездолета, а не стоять у станка, хотя и труд на заводе тоже считался почетным.

И тут оглушительно, надрывно ударил металлический горн школьного звонка. 

— Спаси-и-ибо! — выкрикнул кто-то с передней парты, и это «спасибо» тут же утонуло в общем гвалте. Парты загрохотали, портфели захлопнули, и через мгновение класс уже не узнать — вихрь из пионерских галстуков, криков и топота. Фёдор Михалыч даже не успел дописать на доске формулу.

Началась обычная перемена. Скрипнули скамьи, зашуршали учебники. Матвей начал ссыпать тетради в портфель, но тут из-за спин пробился взъерошенный Пашка:
— Матвей, ты куда?! Бежим в столовую! Сегодня котлеты будут, если опоздаем, одни макароны останутся!

Матвей рванул следом за ним. Коридор мгновенно превратился в бурлящий поток. Пионерские галстуки, мелькающие пятки, крики, смех, пинки по пустым жестяным банкам из-под гуталина. Матвей протискивался сквозь толпу, но у лестницы его кед зацепился за чей-то ремень. Он остановился, нагнулся, поправляя шнурок. Пашка уже скрылся за поворотом.

Когда Матвей выпрямился, поток схлынул. Коридор опустел, только где-то вдалеке грохотали крышки кастрюль. 

Матвей хотел было бежать в столовую, но краем глаза уловил движение в «глухом коридоре». Так школьники называли длинный, тупиковый коридор восточного крыла, где не было классов, а только старая кладовка с реактивами и запыленное окно в конце.

Туда, крадучись, шли трое. 

Матвей прижался к стене, обитой зеленой масляной краской до пояса и выцветшей белой — выше. Он зажмурился и протер глаза. Ему показалось, что он спит. Но нет.

Двое идущих были одеты в совершенно немыслимые одежды. На них были обтягивающие комбинезоны странного, матово-светло - серого цвета, с высокими, жесткими воротниками. Ткань не морщилась, а словно переливалась, отталкивая свет. 

Матвей заметил: на запястье у одного из "серебряных" был браслет с тусклым красным огоньком, который пульсировал в такс его дыханию.

А третьим был Фёдор Михалыч. Но это был не их учитель в твидовом пиджаке. На нем был такой же серебристый костюм, а на поясе висел тяжелый, темный футляр. Лицо его было сосредоточенным, даже суровым, и совсем не похоже на доброго физика, который пять минут назад рисовал мелом орбиты.

Они оглядывались. 
— Быстрее, — шепнул один из «серебряных», и голос его звучал неестественно тихо, будто сквозь воду. — Окно сужается, дежурный по этажу скоро вернется.

Они юркнули в «глухой коридор».

Матвей почувствовал, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Это не было похоже на школьную шалость или маскарад. Это было как в книгах, которые он читал ночами под одеялом с фонариком. Любопытство, острое и сладкое, пересилило страх. Он снял ботинки, оставшись в тонких носках, и тихо, словно тень, пошел за ними.

В конце коридора, у слепого окна, трое остановились. 
— Чисто? — спросил Фёдор Михалыч. Его голос звучал уверенно и властно.
— Сектор чист, — ответил один из спутников, глядя на странный браслет на запястье.

Один из «серебряных» достал из кармана на бедре предмет. Матвей, затаив дыхание, выглянул из-за угла. Это было похоже на обычный спичечный коробок, но сделанный из какого-то темного, матового металла, с крошечным светящимся циферблатом сверху. 

Человек провел пальцем по верхней грани «коробка», рисуя в воздухе невидимую фигуру. 

Раздалось тихое, приятное гудение, от которого у Матвея заныли зубы. В воздухе, прямо над старым линолеумом, начала проступать светящаяся линия. Сначала это был просто контур — идеальный прямоугольник высотой в рост человека. Линия пульсировала холодным серым светом. 

Затем пространство внутри контура начало затягивать дымкой. Оно заполнилось, словно жидким стеклом, за которым мелькали какие-то незнакомые, искрящиеся огни. Пахло озоном, как после летней грозы.

— Пошли, — кивнул Фёдор Михалыч. 

Один за другим они шагнули в светящийся прямоугольник. Серебристые комбинезоны растворились в дымке. Последним исчез Фёдор Михалыч, на мгновение обернувшись, но Матвей инстинктивно вжался в стену.

Портал продолжал гореть. Он тихо гудел, освещая пыльный подоконник и облупившуюся краску на стене неземным, ровным светом.

Матвей стоял в конце «глухого коридора». Где-то вдалеке звенели ложки о алюминиевые миски в столовой, пахло жареной капустой. 

Но Матвей смотрел на мерцающий проем. Он вспомнил слова Фёдора Михалыча: *«Космос любит не мечтателей, а тех, кто не пасует перед трудностями»*. Он вспомнил героев книг, которые всегда делали шаг в неизвестность, когда другие отступали. 

Матвей поправил красный пионерский галстук, глубоко, насколько позволяли легкие, вдохнул пахнущий озоном воздух. Ему вдруг до смерти захотелось настоящих приключений. Не выдуманных, а тех, что ждут за гранью.

Не раздумывая, чтобы не успеть испугаться, Матвей шагнул вперед и нырнул в голубое сияние.










Глава 2 Матвей шагнул в новый мир 

Свет вспыхнул так ярко, что Матвей зажмурился, а в ушах лопнуло, как в самолете. Он сделал неловкий шаг вперед и чуть не упал, споткнувшись о какой-то неровный край. 

Он ожидал увидеть стерильно-белый зал, как на картинках в журнале «Техника — молодежи», или строгий, выверенный до миллиметра город коммунизма из книг Ефремова. Но вместо тишины его оглушил гул. А вместо белого света — бешеная, пестрая каша красок. 

Матвей открыл глаза и замер, забыв, как дышать.

Он стоял в парке. Это был не скучный школьный сквер с пыльными тополями и сломанной скамейкой, и не центральный парк культуры с его гипсовыми пионерами. Трава под ногами была изумрудно-зеленой. Деревья... Матвей задрал голову, но не смог разглядеть их верхушки. Стволы, похожие на переплетенные канаты, уходили ввысь на десятки метров, а их кроны образовывали густой, мерцающий купол. Сквозь листву, пробивались лучи неестественно яркого солнца. По воздуху, лениво порхали крошечные серебристые искры — то ли насекомые, то ли крошечные механизмы, которые садились на цветы с лепестками. Матвей сжал в кулачке ремень портфеля и робко шагнул к просвету между гигантскими, гладкими корнями.
Он раздвинул светящиеся папоротники и тут же присел, пораженный открывшимся видом. Вдали, за этой фантастической рощей, простирался Город. Он не был похож ни на московские проспекты, ни на строгие, выверенные до миллиметра чертежи из книг Ефремова. Небоскребы не стояли ровными коробками. Они вздымались в светло голубое небо причудливыми, закрученными спиралями, гигантскими раковинами, перевернутыми каплями и парящими в воздухе кольцами, соединенными тонкими, как паутинки, мостами. Некоторые башни, казалось, вообще не касались земли, вися над землей. Высоко-высоко, среди облаков, медленно и величественно плыли гигантские космолеты, похожие на серебристых китов. Матвей поправил красный пионерский галстук, чувствуя себя совершенно неуместным, маленьким и земным в этих джунглях из стекла и света. «Так вот оно какое, будущее», — пронеслось в голове.

Он глубоко вдохнул непривычно чистый воздух и, стараясь не шуршать, пошел по светящейся тропинке, ведущей в сторону мерцающих вдали исполинов.

Тропинка вывела его на широкую улицу, и тут-то Матвей окончательно понял, что попал не в город коммунизма, а в какое-то безумие...

Он стоял на широкой улице. Асфальт был ровным, гладким, почти черным, с четко выведенными белыми линиями. Он лежал аккуратной, широкой лентой, а по обеим сторонам от него, отделенная низкими бордюрами из светлого камня, росла аккуратно постриженная зелень. В ярко голубом небе, с тихим свистом сновали летающие капсулы. Они напоминали огромные, обтекаемые капли ртути или перевернутые мотоциклетные шлемы, шустро меняя траектории. А высоко-высоко, среди облаков, медленно и величественно плыли гигантские космолеты, с раскидистыми, как крылья, панелями.

Но самое удивительное было даже не это. Прямо в воздухе, над тротуаром, на стенах зданий и даже посреди проезжей части то и дело с тихим «щелчком» вспыхивали голубые прямоугольники порталов. Из них выходили люди, садились в капсулы или просто шли по своим делам. Порталы открывались и закрывались так же буднично, как двери подъезда в его родной пятиэтажке.

Матвей перевел дух и осмотрелся. Город не был холодным и монументальным. Он был до безумия чудным, пестрым и живым. Вместо скучных лозунгов в воздухе висели объемные, светящиеся вывески ярко синими, жёлтыми, зелеными буквами на незнакомом Матвею языке. 

Но больше всего Матвея сразили люди. 

Из школы он выскочил в коротких школьных шортиках, белой рубашке и с красным пионерским галстуком на шее. Он чувствовал себя совершенно голым в этом разнообразии. 

Прямо перед ним по мостовой шел мужчина в таком же сером, затертом пиджаке, какие носили отцы его одноклассников, и в стоптанных ботинках. Но рядом с ним, обгоняя его, бежал другой мужчина, одетый в длинное, до пят, пурпурное платье-мантию, подпоясанное золотым шнуром, словно какой-то сказочный волшебник. И ведь никто на него не оборачивался!

Матвей повернул голову и увидел женщин. В 1970 году женщины в Москве носили платья или юбки. А здесь мимо прошла девушка в узких синих джинсах, а за ней — еще одна, в свободных брюках и яркой рубахе. Джинсы Матвей видел только в американских фильмах, которые иногда крутили в клубе, и то на мужчинах. Здесь же женщины щеголяли в них совершенно свободно. 

А рядом с ними, непринужденно болтая и смеясь, шли люди в тех самых обтягивающих серебристых комбинезонах, в которых были Фёдор Михалыч и его спутники. Ткань переливалась на солнце, но люди в ней вели себя так, будто одеты в обычные тренировочные брюки.

— Эй, пацан, не стой на дороге! — весело крикнул кто-то, пролитая на аэроскутере

Матвей шарахнулся в сторону, прижимаясь к стене здания. Он смотрел на толпу, и его двенадцатилетний мозг пытался уложить увиденное в картину мира. 

Люди были совершенно раскрепощены. Никакой чопорности, никакой советской дисциплины. На бордюре, прямо на краю тротуара, сидел мужчина в длинной мантии, болтая ногами. Рядом с ним, скрестив ноги прямо на полу, устроилась девушка в серебристом комбинезоне. Они делили на двоих какой-то огромный фиолетовый фрукт. Чуть поодаль компания подростков — кто в джинсах, кто в странных плащах — сидела прямо на газоне, играя на инструментах, которые издавали звуки, похожие на пение птиц.

Но больше всего Матвея поразило не это.

Прямо посреди улицы, на мостовой, стоял мужчина в длинном тёмном плаще. Он закрыл глаза, сложил руки на груди и что-то тихо говорил, повернувшись лицом к небу. Люди обходили его не обращая внимания, не толкаясь, не оборачиваясь. Как будто молиться посреди улицы было самым обычным делом.

Матвей перевёл взгляд на другую сторону дороги. Там, у стены какого-то здания, стоял полицейский в серо-серебристой форме. Он тоже молился — прикрыв глаза руками, и двигая губами. Рядом с ним на лавочке сидела женщина с коляской и прикрывшись платком спокойно кормила ребёнка грудью, как будто полицейский, молящийся у стены, был таким же привычным видом, как фонарный столб.

Матвей инстинктивно коснулся пальцами своего красного галстука. В его голове, натренированном на статьях из «Науки и жизни» и пионерских собраниях, мгновенно сложилась четкая, не терпящая возражений картина.

Он не просто читал. Он жил этим. На подоконнике в его комнате, среди стопок тетрадей и засохших клякс чернил, стояла модель «Востока-1». Не покупная, из жести, а собранная своими руками из чертежей, вырезанная из пенопласта и склеенная столярным клеем. Матвей знал наизусть каждую заклепку на этом макете.
 «Неужели их наука зашла в тупик?» — с жалостью и даже легким снисхождением подумал он. — «Они покорили пространство, создали эти летающие капли, но так и не смогли побороть страх перед неизвестным. Вернулись к мракобесию».

А немного дальше, в скверике между домами, Матвей увидел группу молодых парней. Они встали в круг, положили друг другу руки на плечи и начали прыгать и петь. Голоса у них были звонкие, радостные, и слова песни были на том же незнакомом языке. Они прыгали и пели, и их серебристые комбинезоны сверкали на солнце.

Легкое недоверие к этому миру начало зарождаться у Матвея.
«Что-то здесь не так» — подумал он

Матвей смотрел на всё это и не мог понять. В его мире милиционер в форме не мог просто так встать посреди улицы в молитве. В его мире люди не молились на тротуаре. В его мире парни не прыгали в обнимку и не пели на улице.

Матвей снова поправил свой пионерский галстук. Ему было и страшно, и невероятно интересно. Это не было «светлое будущее» из учебников, где все двигались с радужно-ледяными лицами и работали на благо планеты. Это было что-то другое. Шумное, нелепое, пестрое, абсолютно свободное и до странности уютное.

И тут, прямо в метре от него, с тихим хлопком открылся очередной портал. Матвей вздрогнул, но никто из прохожих даже не обернулся. Из портала, поправляя на ходу лямку странного рюкзака, вышел парень лет семнадцати в рваных джинсах и футболке с какой-то летающей ящерицей. Он посмотрел на Матвея, на его белые шортики и красный галстук, ухмыльнулся и, подмигнув, сказал:
— Привет!!! - радостно протянул он – Земляк, добро пожаловать. Молодец что приехал!

Он полез в карман джинсов. Достал оттуда две крошечные серебристые штучки — размером с рисовое зёрнышко.

— На, — сказал он. Показал на свои уши. Потом сделал движение, будто вкладывает что-то в ухо.
Серебристые зёрнышки лежали на ладони — тёплые, почти живые. Они слегка вибрировали, как маленькие жуки. Матвей нервно сглотнул. Взял одно зёрнышко. Осторожно, кончиками пальцев, вложил в правое ухо.
Штука сама, будто живая, юркнула глубже. Матвей вздрогнул от неожиданности — но боли не было. Только странное ощущение, будто внутри уха что-то щёлкнуло, как переключатель.
И тут мир... изменился.
Звуки. Шум улицы, голоса прохожих, далёкий свист летающих капсул — всё это вдруг обрело смысл.
Матвей открыл рот, чтобы спросить: «Как? Что это? Откуда ты знаешь наш язык?» — но парень уже зашагал по улице, весело махнув рукой на прощание.














Глава 3. Чужой

Матвей шёл по улице.
От не ел с самого утра ничего не ел. И макароны с котлетой, которые Пашка торопливо заглатывал, пока Матвей завязывал шнурок, — теперь казались ему самым вкусным, что он пробовал в жизни.

Он не знал, где находится. Не знал, который час. Не знал, как устроен этот мир.
В небе плыли серебристые космолёты. По улице бесшумно скользили капсулы. Люди проходили мимо — в странных одеждах, с лицами, которых он не понимал. Никто не обращал на него внимания. Никто не спрашивал: «Мальчик, ты чего один?»
В его Москве так не бывало. В его Москве милиционер обязательно бы остановил. Бабушка у подъезда обязательно бы спросила. Дворовые пацаны обязательно бы дразнили.
А здесь нет.

Желудок свело. Матвей остановился у витрины какого-то магазина. В витрине — еда. Но не та, к которой он привык. Не банки с зелёным горошком, не батоны в бумаге, не конфеты «Мишка косолапый» в коробках. Здесь еда была... яркой… фрукты, мороженое, коктейли. Пирожные, похожие на маленькие планеты. Бургеры. И всё это — за стеклом, но без ценников.
Странно, — подумал Матвей. — Где цены? Где касса?

Он пошёл дальше. Голод становился нестерпимым. В кармане — три копейки, которые он берег на мороженое после уроков. Но даже если бы здесь были мороженщики, он вряд ли бы на них смог что-то купить.

И тут он увидел старика.
Старик сидел на скамье у фонтана. Фонтан был странный — вода в нём не падала вниз, а поднималась вверх, тонкими струйками, и рассыпалась в воздухе голубой пылью. Старик был в длинном сером плаще, с добрым, морщинистым лицом. На коленях у него лежала корзинка, и он кормил птиц — маленьких, серебристых, с клювами, похожими на иглы.

Матвей остановился. Не знал, подойти или пройти мимо. В его мире к чужим старикам не подходили — отец говорил: «Не разговаривай с чужими». Но старик выглядел... безопасным. Как дедушка из деревни, который угощал яблоками.

— Ты потерялся, мальчик? — спросил он, не поднимая глаз.

Матвей пожал плечами. Он ещё не решил, говорить ли правду.

— Я... я не отсюда.

— Вижу, — старик наконец поднял взгляд. У него были добрые, усталые глаза. — Откуда?

— Из Москвы, — сказал Матвей. — Из СССР.

Не слышал — Старик кивнул, как будто это было вполне обычное дело.— Наверное далеко. Но ничего, найдёшь дорогу.
Он протянул ему кусочек хлеба.
— Покорми птиц. Они не боятся.

Матвей взял хлеб. Птицы и правда не боялись — садились ему на ладонь, клевали осторожно, не больно. 

Когда он обернулся, чтобы поблагодарить, старик уже смотрел на его пионерский галстук. Лицо его изменилось. Не стало злым — стало... пустым. Как стена.

Когда он обернулся, чтобы поблагодарить, старик уже смотрел на его пионерский галстук. Лицо его изменилось. Не стало злым — стало мертвенно-бледным.
Старик посмотрел не на Матвея, а именно на красный треугольник ткани на его груди.
— Цвет крови... — выдохнул старик, и его руки описали в воздухе с странную траекторию,
 — Первородная метка. — прошептал он — И ныне проклят ты от земли.
— Что? — не понял Матвей.
— Прости, — сказал старик тихо, пятясь назад
Он забрал корзинку. И быстро ушёл.
Матвей стоял и смотрел ему в спину. Птицы продолжали клевать крошки. Фонтан шуршал голубой водой.
Что я сделал? — подумал Матвей. — Что не так?
Он посмотрел на свой красный галстук. На значок с серпом и молотом на портфеле. Всё было как всегда. А старик ушёл, как будто Матвей — чумной.
Желудок снова свело. Матвей пошёл дальше.

Он шёл долго. Город менялся. Дома становились выше, причудливее — какие-то башни-спирали, какие-то купола, похожие на перевёрнутые капли. Матвей видел людей — они улыбались, кивали друг другу, но на него не смотрели. Как будто он был прозрачным.
И тут он увидел столовую.
Маленькую, уютную, с деревянными столиками и запахом чего-то сладкого, пряного. За стойкой стояла женщина — полная, румяная, в белом переднике. Очень похожая на его тётю Зину из булочной у дома.
Матвей остановился в дверях. Не знал, войти или пройти мимо. Денег у него не было. Три копейки в кармане — но что на них купить здесь?
Но женщина увидела его и улыбнулась.
— Ты что-то хочешь, мальчик? — спросила она.
— Я... я не отсюда, — сказал Матвей честно. — Я потерялся.
— Бедняжка, — женщина вздохнула. — Садись. Я тебе дам комплексный обед.
Матвей сел за столик. Женщина принесла тарелку — с супом, густым, горячим, с какими-то странными клёцками. Хлеб — свежий, тёплый. И стакан с чем-то прохладным, голубоватым.
— Ешь, — сказала она. — Не спеши.
Матвей ел. Суп был вкусный — как у бабушки, только лучше. Хлеб таял во рту. Он ел и чувствовал, как внутри разливается благодарность. Эта женщина — чужая, в чужом мире — кормила его просто так. Не спрашивала денег. Не требовала талонов. Просто — потому что он потерялся и голоден.
Надо отдать должное, — подумал Матвей. — Здесь о людях заботятся. Здесь накормить потерявшегося — обычное дело. Как норма.
Он вспомнил свою школьную столовую — где за каждую котлету нужно было стоять в очереди, где старшие отбирали у младших, где повариха Зинаида Петровна всегда клала меньше. Еще и накричит. А здесь — просто так. Бесплатно. Как воздух.
Он доел. Поднял глаза, чтобы сказать спасибо.
И увидел, что женщина смотрит на его галстук. И на значок с серпом и молотом, который он, не подумав, не снял с портфеля.
Лицо её изменилось. Стало сухим, казённым. Как у милиционера, выписывающего штраф.

— Ты... оттуда? — спросила она, кивнув на значок. Голос у неё стал другой. Не злой. Но какой-то... казённый.

— Да, — сказал Матвей.

— Тогда уходи, — сказала она. — Быстро. И не приходи больше.

— Но я же не могу заплатить...

— Уходи, — повторила она.

Матвей вскочил. Сердце колотилось. Он схватил портфель и выбежал на улицу.

За спиной захлопнулась дверь. Он стоял на тротуаре, тяжело дыша, и не понимал, что произошло.

Что не так с моим галстуком? — думал он. —Что не так с моей страной?
Он пошёл дальше. Ноги гудели. Есть не хотелось, но в душе была пустота.

Он шёл по аллее и смотрел по сторонам — на дома, которые изгибались, как живые, на людей в странных одеждах, на летающие капсулы. Он чувствовал себя так, будто попал в журнал «Техника — молодёжи», который ему снился.
Навстречу шла девушка. Лет двадцати, в серебристом комбинезоне, с короткой стрижкой. Она улыбнулась ему — просто так, мимоходом, как улыбаются детям.
— Привет, — сказала она.
— Привет, — ответил Матвей.
— Ты новенький? Я тебя раньше не видела.
— Я... да. Новенький.
— Откуда?
Матвей замялся. После старика и женщины он уже понял: что-то не так. Что-то в его галстуке, в его портфеле, в его стране — отпугивает людей. Но девушка была такая добрая, такая открытая — ему хотелось ей довериться. Хотелось, чтобы хоть кто-то не отвернулся.
— С Земли, — сказал он. — Из СССР.
Девушка остановилась. Улыбка сошла с её лица. Она посмотрела на него так, как смотрят на... Матвей не знал, на кого. Как на больного? Как на опасного? Как на прокажённого?
— Прости, — сказала она.
И ушла. Быстро. Не оглядываясь.

Матвей заметил: когда девушка уходила, она не просто шла быстро. Она шла так, будто боялась, что он пойдёт за ней. Как будто он был не мальчиком, с пионерским галстуком, а... чем-то заразным.
---

Матвей сел на скамейку. Ему было холодно, хотя солнце светило ярко. Он не понимал. Эти люди — они не злые. Они добрые. Они кормят его, разговаривают с ним. Но когда узнают, откуда он — отворачиваются. Как будто он болен. Как будто он...

— Прокажённый? — сказал он вслух сам себе. И усмехнулся горько.

— Не прокажённый, — ответил кто-то рядом. — Просто... другой.

Матвей поднял голову. На скамейке сидел мальчик его возраста. Худой, с тёмными глазами, в простой белой рубашке. Он смотрел на Матвея без жалости и без страха. Просто — с интересом.

— Меня зовут Ари, — сказал мальчик.

— Матвей.

— Я знаю, кто ты, Матвей.

— Ты... ты не боишься меня?

Ари пожал плечами.

— А чего бояться?

— Почему бояться другие?

— Потому что твоя земля... она закрыта. Она проклятая.

Матвей сжал кулаки.

— Это неправда. Наша земля — лучшая. У нас строят коммунизм. У нас летают в космос.

Ари посмотрел на него долго. Потом кивнул.

— Пойдём со мной. Я расскажу тебе.

Дом Ари оказался небольшим — двухэтажный, с садом, где росли деревья с толстой корой и цветными плодами. Внутри было скромно, чисто и тихо. На стене висел какой-то странный символ — восемь лучей, расходящихся из центра.


## Глава 4. Досадное недоразумение

— Так чего они боятся? — Матвей нахмурился.

— Тебя. Вашей ячейки.

У Матвея что-то ёкнуло в груди — не страх, а странное напряжение, как перед контрольной, когда не знаешь ответа.

— Какие ещё ячейки?

Ари вздохнул, как вздыхают взрослые, когда дети задают слишком очевидные вопросы.

Мир... он состоит из ячеек. Как соты. Каждая ячейка — это отдельная цивилизация. Они разделены.
Ари встал и подошёл к столу в углу комнаты. На столе стоял странный предмет — не глобус в привычном понимании, а скорее сфера, собранная из множества граней. Каждая грань светилась своим цветом: одна — голубоватым, другая — золотистым, третья — серебристым. Между гранями пролегали тонкие, почти прозрачные перегородки, похожие на лёд.
— Это наша модель мира, — сказал Ари, беря сферу в руки. — Смотри.
Он повернул сферу, и Матвей увидел: каждая светящаяся грань — это отдельный мир. Цивилизация. Внутри одной грани мерцали огни городов, плыли облака, двигались крошечные точки — люди. Внутри другой — совсем другие цвета, другие формы жизни, другие законы.
— Каждая ячейка — это отдельная вселенная, — продолжал Ари, крутя сферу. — Со своей историей, своей культурой, своими ошибками. И между ними — вот это.
Он постучал пальцем по прозрачной перегородке между двумя гранями.
— Ледяная стена. Это барьер. Пока цивилизация внутри ячейки не доросла — она не видит других. Для неё её ячейка — это вся вселенная.
Матвей наклонился ближе. Внутри одной из граней — той, что светилась красноватым — он увидел знакомые очертания: материки, океаны, контуры, похожие на Евразию.
— Это... наша Земля? — спросил он тихо.
— Да, — кивнул Ари. — Ваша Земля. Одна из ячеек. А вот это — наша.
Он показал на соседнюю грань, серебристую.
Ари поставил сферу на стол и сел обратно.
— И почему мы опасны? — не унимался Матвей.

Ари отвёл взгляд.

— Это сложно.

— Почему же ты не испугался? — спросил Матвей.

— У меня мама работает в Ведомстве Наблюдения за Изолированными Цивилизациями. Я знаю, что ваша опасность преувеличена. 

Ари запнулся. На мгновение его лицо стало таким, как у взрослых, когда они врут или недоговаривают. Потом он быстро добавил:
— Мама говорит, вы не опасны. Просто... отсталые.

Матвею стало неприятно. Как будто его ударили, но не больно, а обидно.

Но он заметил: Ари не посмотрел ему в глаза.

Матвею стало не по себе. Он насторожился. От него что-то скрывают.

— А где твоя мама?

— На молитве. С отцом.

*Молятся? — подумал он. — Какое средневековье. Наука на таком уровне, а они...

Но вслух не произнёс. Почему-то ему казалось, что если он скажет этим людям, что не верит в Бога, будет выглядеть дураком.


Дверь открылась, и вошла женщина. Высокая, в тёмном платье, с мягкими, но внимательными глазами.

— Матвей, — сказала она. — Меня зовут Мириам. Я попросила Ари привести тебя домой. Рассказывай, как ты попал в нашу ячейку.

Она села напротив и посмотрела на сына.

— Ари, ты объяснил ему, что такое ячейки?

— Да, мама.

Мириам снова повернулась к Матвею.

— Ну?

Матвей не хотел отвечать. Он мысленно перебирал варианты: что можно говорить, что нельзя. И решил соврать.

— Я... бежал по коридору от Пашки. А когда увидел перед собой портал не успел затормозить и влетел в него.

Мириам постучала пальцами по столу.

— Досадное недоразумение.

— Вы сможете вернуть меня домой? — спросил Матвей.

Мириам широко раскрыла глаза.

— Ты хочешь?
— Конечно!
— Многие не хотят. У нас лучше. И безопасней.

— Я люблю свою... свою ячейку. Маму, папу.

— Тебя не прельщает жить в более развитом мире?

— Нет, зачем. Мы сами к нему придём.

Мириам замешкалась. Она открыла рот, закрыла, посмотрела на Ари, потом снова на Матвея. Как будто не знала, что ответить.

— Вы вернёте меня домой? — настаивал Матвей.

Она молчала.

Матвей смотрел то на Ари, то на его мать.

— Что?

 Мириам посмотрела на Ари. Тот опустил глаза. Матвей заметил: они переглянулись так, как взрослые переглядываются, когда ребёнок задал вопрос, на который они не хотят отвечать. Не потому что не знают ответа. А потому что ответ — опасен.

— С этим могут быть проблемы.

Матвей опять не понял.

— Мы не можем позволить чтобы о существовании нашей цивилизации узнали.

— Почему? — удивился Матвей —Это же прекрасно,
— Они не хотят, чтоб о них знали, а сами снуют у нас. — думал он.
 Мы бы могли обмениваться технологиями, — продолжил он вслух — установить дипломатические отношения с Советским Союзом.*

Мириам с Ари переглянулись.

— Понимаешь, Матвей... если вы узнаете о нас, это может быть опасно для нас.

— Но почему? — удивился Матвей.

Мириам отвела взгляд.

— Это сложно.

*Опять "сложно", — подумал Матвей. — От меня явно что-то скрывают.

Он укрепился в этом мнении и принял решение: ночью он сбежит.

Они ещё немного поболтали о том о сём. Мириам спросила, нравится ли ему их город, есть ли у него друзья в школе, какие предметы он любит. Матвей отвечал коротко, неохотно.

Потом они ужинали. Еда была странная — что-то вроде супа, но густого, с кусочками светящихся овощей. Матвей ел молча.

После ужина Мириам показала ему комнату — маленькую, но уютную, с окном, выходящим в сад с широкими, развесистыми деревьями.

— Отдыхай, — сказала она. — Завтра поговорим.

Матвей кивнул.

Он лёг на кровать, но не спал. Слушал, как дом затихает. Как Мириам и отец Ари ушли в свою комнату. Как Ари перевернулся в соседней комнате, скрипнула кровать.

Прождал ещё час. Потом два.

 Где-то в доме скрипнула дверь. Матвей напрягся. Шаги? Нет, тишина. Но ему показалось — или он услышал шёпот? Голос Мириам. И ещё один — мужской, низкий, которого он раньше не слышал. Они говорили о чём-то, и в их голосах было напряжение. Матвей не мог разобрать слов, но одно слово он уловил ясно: *«проклятая»*. 

Когда он убедился, что все спят.

Тихо встал. Посмотрел в окно — внизу, в саду, качались светящиеся кроны деревьев. За забором — улица.

Открыл окно. Оно поддалось легко.

Вылез. Осторожно, чтобы не скрипнуть, опустил раму.

Побежал по саду, пригибаясь. Миновал забор. 

Он обернулся. Дом Ари стоял тёмный, но в одном окне — на втором этаже, в комнате, где, как ему сказали, никто не живёт — горел свет. Тусклый, красноватый. Как тот огонёк на браслете у "серебряного" в школе. Матвей побежал быстрее.

Оказался на улице.

Остановился. Огляделся.

Никого.

Побежал дальше. 

Он не знал, куда бежит. Не знал, что будет делать. Но одно он понял точно: в этом мире, таком красивом и таком правильном, что-то было не так. Что-то, чего ему не говорили. 
 Часть его — та часть, которая читала Ефремова и мечтала о звёздах — уже поняла что это не та фантастика не те приключения, которые он себе представлял. 

А другая часть — та, которая помнила маму, Пашку, Фёдора Михалыча — кричала: беги. Беги, пока можешь.

Матвей бежал, не разбирая дороги.

Деревья в саду мелькали, как призраки. Он перелез через низкую ограду, выскочил на улицу и остановился, тяжело дыша.

Улица была пустой. Но не такой, как ночью в его Москве — где всегда кто-то шёл, где слышались шаги, смех, ругань, гудки. Эта улица была... вымершей. Слишком чистой. Слишком тихой. Даже фонари горели каким-то неестественным, ровным светом — не жёлтым, не белым, а голубоватым, как лунным.

Матвей пошёл. Не зная куда. Просто — подальше от дома Ари.

Он шёл долго. Город менялся. Дома становились выше, причудливее — какие-то башни-спирали, какие-то купола, похожие на перевёрнутые капли. Матвей видел, как в одном окне горит тот самый тусклый красный огонёк — как на браслете у "серебряного" в школе. Он ускорял шаг.

Потом он увидел патрульного.

Тот стоял на углу, в странной форме — не милицейской, не военной, а какой-то обтекаемой, серо-серебристой. Матвей замер. В его мире милиционер — это власть. Это может быть плохо.

Патрульный повернул голову. Увидел Матвея. И... дружелюбно махнул рукой.

Просто махнул. Как соседу.

Матвей не понял. Он кивнул в ответ — инстинктивно, по-советски, как учил отец — и пошёл дальше. Патрульный даже не окликнул. Не спросил документов. Не посмотрел подозрительно.

*Странно, — подумал Матвей. — У нас бы сразу остановили. Спросили: "Мальчик, ты чего один ночью?" А этот — просто махнул.

Он шёл ещё. Ноги гудели. Где-то вдалеке загорелся рассвет.

Матвей свернул в парк. Тот самый, в который он вышел из портала. Здесь было тихо. Он нашёл скамейку — не деревянную, не металлическую, а какую-то тёплую, мягкую на ощупь.

Сел. И — уснул.

Поле. Бесконечное. Чёрное. Земля мокрая, липкая, тяжёлая — как глина после дождя. Он шел, и ноги чавкают с каждым шагом. Впереди — двое. Один — высокий, худой, с длинными руками. Другой — маленький, сгорбленный. Лиц не видно. У высокого в руке камень. Большой, шершавый, с острыми краями. Камень, который пахнет кровью.
Матвей хочет крикнуть. Но голос застрял где-то внутри, как кость.
Камень поднимается. Медленно. Очень медленно. Как в кошмаре, когда хочешь бежать, а ноги вросли в землю.
Удар.

Кто-то бросил стакан в урну возле лавочки, и он проснулся. 

Вокруг был шум.
Не громкий. Не резкий. А какой-то... уютный. Голоса. Смех.

Матвей открыл глаза и сел. Вокруг было светло — утро. И парк был полон людей.

Они шли по аллеям — не спеша, не толкаясь. У многих в руках были чашки — прозрачные, с паром. Кофе? Чай? Матвей не знал.

Люди разговаривали. Смеялись. Кто-то читал, сидя на траве. Кто-то просто шёл, глядя в небо, где плыли те самые серебристые космолёты.

И никто не смотрел на Матвея.

Никто.

Он сидел на скамейке, в бежевых штанах и темной футболке выданных ему у Ари — и никто не оборачивался. Ни удивления. Ни жалости. Ни страха. Как будто спать на скамейке в парке — это самое обычное дело. Как будто спящий на лавочке ребенок, как человек в серебристом комбинезоне.

Они что, не видят меня? — подумал Матвей. — Или... им всё равно?

Это было страшнее, чем когда от него шарахались. Тогда он чувствовал себя прокажённым. Сейчас — невидимкой.

Он встал. Потянулся. Поправил волосы рукой. И пошёл.

Город днём был другим. Не таким пугающим, как ночью. Люди улыбались. Кто-то кивнул ему — просто так, мимоходом.






















Глава 4. Тали

Матвей сидел на бордюре и пинал камешек. Камень был странный — гладкий, тёплый, с каким-то перламутровым отливом. Он катился по асфальту и вдруг останавливался сам, будто натыкался на невидимую стенку. Матвей приподнял бровь.

— Он живой, — сказала девочка, появляясь откуда-то сбоку.

Матвей вздрогнул.

— Чего?

— Камешек. Он живой. — Она присела рядом, подперев подбородок ладонями. У неё были огромные глаза — тёмные, блестящие, с длинными ресницами. Волосы — коротко стриженные, растрёпанные, как у Пашки после драки. На носу — веснушки. Она была одета в какие-то широкие штаны темнокоричневого цвета и в рубашку, застёгнутую на две пуговицы, так что одно плечо было голое.

Матвей вдруг почувствовал себя неловко. Он искоса глянул на свои грязные от побега штаны, на чужую футболку. Ему впервые в жизни захотелось, чтобы на нём был не пионерский галстук, а что-нибудь более... приличное. 

— Ты чего? — спросила она.

— Ничего, — Матвей пожал плечами. — Просто... камешек остановился.

— Потому что он устал. Ему надоело катиться.

Матвей фыркнул.

— Камешки не устают.

— А ты попробуй, — она подтолкнула камень пальцем. Тот покатился, потом снова замер.
 — Видишь? Упрямый. Как мой брат.

Матвей посмотрел на неё. Девочка была его возраста. И смотрела на него так, как будто он был не чужим, не прокажённым, а просто... интересным. Как новый камешек.

— Тебя как зовут? — спросила она.

— Матвей.

— А меня Тали. Ты откуда, Матвей?

Он замялся. После старика, женщины, девушки — он уже знал, что будет дальше. Но эта девочка смотрела на него так открыто, что соврать не получилось.

— Я... с Земли. Из СССР.

Тали хлопнула в ладоши.

— О! Настоящий! Я думала, вы — выдумка. Как драконы.

— Какие ещё драконы?

— Ну, которых нам в школе показывают. Что вы там живёте в страшных серых домах, едите мясо и поклоняетесь вождю. — Она захохотала. — А ты нормальный! Даже симпатичный.

Матвей покраснел. Сердце почему-то начало колотиться. Он отвёл взгляд, разглядывая свои кеды. «Симпатичный», — эхом отозвалось в голове.
— Мы не в страшных домах живем. У нас... у нас города. Дома. Школы.

Матвей выпрямился. Ему вдруг стало обидно — за Москву, за свою страну, за Гагарина, который первым полетел в космос. Но ещё больше ему вдруг захотелось, чтобы Тали посмотрела на него с восхищением. Чтобы она поняла: он не какой-то там «отсталый дикарь», он из мира, который тоже кое-чего стоит.
— У нас Москва — самый красивый город в мире! — выпалил он. — У нас Красная площадь. Кремль. Звёзды на башнях горят — настоящие рубиновые! А парк культуры? А ВДНХ? Там фонтаны такие, что дух захватывает! А метро? Ты в нашем метро был? Там станции — как дворцы! Мрамор, люстры, мозаика! 

Тали слушала, подперев щёку ладонью, и глаза её блестели.

— А космос? — Матвей даже привстал. — У нас Гагарин первый полетел! В шестьдесят первом году! А потом Терешкова — первая женщина в космосе! А Леонов — первый в открытый космос вышел! У нас наука — самая передовая! Мы строим коммунизм — общество, где все равны, где нет эксплуатации, где каждый трудится на благо всех!

Он говорил быстро, захлёбываясь, и сам не замечал, как увлёкся. Вспомнил, как отец водил его на парад, как они стояли на трибуне и смотрели, как проходят колонны. Вспомнил, как в школе все вместе пели «Пусть всегда будет солнце». Вспомнил, как Фёдор Михалыч говорил про термоядерный реактор и про то, что они будут строить новые города в Сибири.

— У нас пионеры есть, — продолжал он. — Это такие... дети, которые помогают всем. И девиз у нас: «Будь готов!» — «Всегда готов!»

— А в школе что учите?

— Математику. Физику. Химию. Историю.

— Скучно, — Тали скорчила гримасу. — А у нас — историю ячейки. Как познать себя. Основы духовного развития. И ещё — как слушать и обогащаться знаниями.

— Как слушать?

— Ну, чтобы слышать, что тебе говорят. А не то, что ты хочешь услышать. — Она подмигнула. — Это сложнее, чем кажется.

Матвей не понял, но рассмеялся. Она была забавная. И странная. И — впервые за весь день — ему было хорошо.

Они шли по аллее, и Тали болтала без умолку. Рассказывала, как в их школе учительница заставляла их сидеть в тишине целый час — «чтобы услышать, что говорит сердце».
Матвей фыркал: «А у нас на уроке физики Фёдор Михалыч тоже иногда замолкает. Но это потому что мел сломается».
Тали хохотала так, что прохожие оборачивались.

— А правда, что у вас нет порталов? — спросила она.

— Правда.

— И вы летаете на ракетах? Как в старых фильмах?

— Ну... да.

— Бедные вы, — Тали покачала головой. — А правда, что у вас дети дерутся в школах?

— Ну... бывает.

— И учителя не вмешиваются?

— Вмешиваются. Но не всегда помогает.

— Странно, — Тали задумалась. — А у нас дерутся только совсем маленькие

Матвей усмехнулся. 

— Прям только маленькие? 

Странно, — Тали задумалась. — У нас... ну, есть заповедь: "Не поднимай руки на человека". И ещё: "Гнев в сердце — как капля яда в стакане воду" или "Злоба начало всякого разрушения". Это из наших Свитков. Мы это проходим с первого класса.

— И это помогает? — Матвей усмехнулся.
— Не всегда, — Тали пожала плечами. — Но когда кто-то дерётся — ему напоминают: Ты нарушаешь заповедь". Постепенно он понимает, что это бессмысленно. 
— Звучит как урок этики, — Матвей фыркнул.
— А это и есть урок этики, — Тали ухмыльнулась. — Только мы зовём это "изучение Свитков". Мы разбираем примеры: почему древние вожди воевали, что они нарушили, какие последствия. Падение цивилизаций. Распри внутри ячейки. Их причины.
— И вы это реально проходите?
— Конечно. В седьмом классе — сравнительный анализ падений цивилизаций.
— Звучит... серьёзно, — Матвей пожал плечами. — У нас в школе этику проходят. Но это... ну, просто разговоры. "Будь хорошим". "Не дерись".

— Вот, — Тали кивнула. — У нас не "будь хорошим". У нас — "вот заповедь, вот пример из истории.

Матвей посмотрел на неё. Она была серьёзной. Впервые за весь разговор.

— А ты... ты во всё веришь, что вам говорят?

Тали фыркнула.

— Я? Да я ничему не верю. Ни слову. — Она махнула рукой. Мне в нашей ячейке ничего не нравиться. Я хочу путешествовать. Жить в других цивилизациях.

— Что тебе мешает?

— Доступ к перемещениям у нас дают только после 26 лет. Когда заканчиваешь все циклы обучения 

Они дошли до какого-то здания — с вывеской, на которой было нарисовано что-то вроде чашки с паром.

— Это кафе, — объяснила Тали. — Смотри. Какао. Можешь попросить мороженое в рожке. 

— А у меня денег нет.

Она фыркнула.

Я знаю. У нас детям везде бесплатно. В столовых — комплексные обеды, чтобы никто не был голодным. А в кафе — мороженое и какао. Поэтому пирожные не бери. — Она подтолкнула его к двери. — Иди. Я за тобой.

Матвей вошёл. Внутри пахло чем-то сладким, пряным. За стойкой стояла женщина — молодая, с добрым лицом.

— Привет, Тали, — сказала она. — Новый друг?

— Ага. Матвей.

Женщина кивнула, как будто это было совершенно обычное дело.

— Два мороженных, — сказала Тали. — И два какао.

Они сели за столик у окна. Тали болтала, жестикулировала, смеялась. Матвей ел мороженое — вкусное, густое — и чувствовал, как внутри разливается тепло. Впервые за весь день.

Матвей смотрел на то, как она морщит нос от смеха, и чувствовал странную, очень тёплую лёгкость. Ему казалось, что если бы не эти странные небоскрёбы и молящиеся на улицах люди, он мог бы забыть, что находится в чужом мире.

Глава 6 Ведомство изучения цивилизаций

— Пойдём, я тебе покажу парк. Там красиво.

Они вышли из кафе. На улице было светло — солнце стояло высоко, но не жгло. Тали потянула Матвея за рукав.

Они шли по аллее, и Тали рассказывала, как она однажды залезла на дерево и не могла слезть, и как её спасал какой-то дядька в серебристом комбинезоне, и как потом мама ругалась, что она «рискует жизнью ради дурацкой птицы».

Они гуляли по парку. Тали увлечённо рассказывала, как местные птицы умеют менять цвет перьев в зависимости от настроения.
Внезапно Тали остановилась так резко, что Матвей чуть не налетел на неё. Она повернулась, и её тёмные глаза расширились — будто в голове у неё сложился пазл. Она рассмеялась. 
 — Стой. Мы с тобой так заболтались. А я даже не знаю как ты сюда попал…
Матвей вздохнул, но Тали не хотелось врать. Он рассказал ей про «глухой коридор» в школе, про Фёдора Михалыча в странном костюме, про светящийся прямоугольник и свой отчаянный прыжок в неизвестность. А потом — про дом Ари, про его мать Мириам и про её странный, пугающий отказ возвращать его домой, к родителям, в Москву.

Тали слушала, и с каждым её словом лицо девочки менялось. Весёлость исчезала.

— Подожди, — перебила она. Голос у неё стал другим. — Ты говоришь, Они вели себя как шпионы?
— Да.

Тали замотала головой, словно отгоняя дурные мысли.

— Не может быть… И Мириам отказалась отправить тебя обратно?
— Да. Она сказала, что это "сложно". Что могут быть проблемы.
— Может, ты неправильно понял? — Тали хваталась за любую мысль — Может, она просто не знала, как тебя вернуть? Может, порталы сейчас закрыты? Может, она собиралась отправить тебя завтра, а ты... ты сбежал, не дослушав?
Матвей посмотрел на неё. И покачал головой.
— Она спросила меня, хочу ли я остаться. Я сказал, что хочу домой. К маме. К папе. Она... она посмотрела на Ари. Они переглянулись. Как взрослые, когда не хотят отвечать. И сказала: "С этим могут быть проблемы".
Тали побледнела. По-настоящему побледнела

Её представление о мире — идеальном, справедливом, где правят Свитки и духовные заповеди — рушилось на глазах.
— Шпионы? На Проклятой Земле? — прошептала она, отступая на шаг. — И Мириам... она отказалась отправить тебя домой?   

— Моя семья... они же работают в системе порталов. — размышляла  Дядя Ваэль — в Ведомстве Изучения Цивилизаций. А мама... мама в Управлении Транспространственных Переходов....

Тали резко выпрямилась. В её глазах больше не было детского любопытства — там горел решительный огонь.
— Идём, — сказала она и крепко схватила Матвея за руку, потянув за собой.
— Куда? — испугался Матвей.
— В Ведомство Изучения Цивилизаций. Дядя Ваэль должен знать, что происходит!

Они быстрым шагом вышли из парка и направились к зданию с гладкими, зеркальными стенами, напоминающими перевёрнутые капли. У входа не было дверей — лишь сплошная стена из тёмного стекла. Тали подошла к ней и приложила ладонь к определённой точке.

Матвей замер в изумлении. Стекло бесшумно засветилось, и на нём появились светящиеся символы. Никаких кнопок, никаких рычагов, как в его родной школе или в лифте на ВДНХ.
— Прямо по стеклу?.. — только и смог прошептать он, протягивая руку, но Тали одёрнула его.
— Спрячься, — шепнула она, толкая его в нишу, закрытую декоративными папоротниками.

На экране появилось лицо строгого мужчины.
— Дядя Ваэль, это я, Тали, — сказала девочка, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я мимо проходила, зайду на минуту.
Дверь бесшумно раздвинулась. Матвей юркнул внутрь, прижимаясь к стене.

Они оказались в просторном, залитом мягким светом холле. Тали уверенно повела его к ряду лифтов.
— Повторяй за мной, — тихо скомандовала она. — И если что, мы просто заблудившиеся ученики.
Но не дойдя до лифтов и нескольких шагов, Тали резко повернула направо, ныряя в узкий, плохо освещённый коридор. В конце его тускло светилась табличка: «Рабочее помещение. Вход только для персонала».
Она нажала на ручку, и они проскользнули внутрь.

За дверью оказалось ещё несколько пустых технических комнат, заставленных гудящими агрегатами. Тали не останавливалась, ведя Матвея наугад, пока они не вышли на галерею, нависающую над огромным, просто гигантским залом.

Матвей ахнул и схватился за перила.
Посреди колоссального помещения, уходившего вглубь на десятки метров, стояли сотни экранов. Они выстроились аккуратными рядами, словно армия светящихся прямоугольников. Десятки рядов, сотни мониторов.
На экранах транслировалось изображение с сотен скрытых камер. С Земли.

Матвей вцепился в перила так, что побелели костяшки пальцев. Он видел знакомые улицы. Видел кабинеты, заводы, заводские цеха.
На многих кадрах он узнавал их. «Серебряных» в странных комбинезонах, которые что-то измеряли. Но были и другие — люди, одетые в земную одежду: в строгие костюмы, в рабочие робы, в пальто. Но на запястье у каждого из них, у каждого, светился тусклый красный огонёк браслета.
Один сидел в кабинете Пентагона. Другой стоял у домны на уральском заводе. Третий курил на улице в Париже. Четвёртый что-то шептал на ухо политику в Токио. Пятый... в Индии, в Европе, в США. Они были везде. Они были в самом сердце каждого государства.

— Они... они везде... — глухо произнёс Матвей, чувствуя, как по спине бежит ледяной ужас.

Тали смотрела на экраны, и её руки дрожали.

Она узнала одного из «серебряных». Это был дядя Йотан — тот, что каждое воскресенье читал в их общине отрывки из Книги Мира. Он учил их: «Не влияй на братом своим с корыстью, ибо мысль, полный тайного расчёта, — уже грех». А теперь Йонатан стоял на экране в кабинете какого-то земного генерала и что-то шептал тому в ухо, а на запястье у него горел тот самый красный огонёк.
Ей стало дурно. Колени подкосились, и она ухватилась за перила галереи, чтобы не упасть. В ушах зашумело — так бывает, когда резко встаёшь с дивана. Она вспомнила уроки этики: «Почему древние вожди воевали? Потому что они считали себя вправе решать за других». А теперь её собственные люди, те, кто учил её не вмешиваться, — они стояли над картами чужого мира, словно шахматисты над доской.

— Я не могу в это поверить, — прошептала она, и в её голосе прорвался ужас — Что они делают? Зачем им это? Мы же считали их отсталыми... опасными... А сами... превратились в теневых хозяев!

Они отступили от галереи и, никем не замеченные, выбежали из здания обратно на залитую солнцем улицу. Воздух казался теперь не свежим, а удушливым.

Матвей остановился, тяжело дыша. В его голове, в голове пионера, привыкшего верить в светлое будущее и честность, всё встало на свои места. Учитель, который оказался шпионом. Страх людей в этом мире перед «проклятой» Землёй.
— Мне нужно домой, — твёрдо сказал Матвей, сжимая кулаки. — Нужно предупредить наших. Это диверсия. Это шпионаж, проникновение в высшие эшелоны власти! Я не знаю, что они задумали в итоге, но я должен доложить. Фёдор Михалыч... КГБ... кто угодно, но они должны знать!

Тали посмотрела на него. Её тёмные глаза высохли, в них появилась сталь, которой Матвей в ней раньше не видел.

Они вышли. На центральную улице, уже смеркалось. Тали шла впереди, Матвей — за ней.
 Слушай, — Тали остановилась, повернулась к нему. — Я помогу тебе вернуться домой.
— Как?
— Моя мама работает в Управлении Транспространственных Переходов. Я не буду больше ничего ни у кого спрашивать. Я просто помогу тебе пробраться внутрь. А там... дело техники.
 
Матвей внимательно посмотрел на нее.

«Удивительно, — подумал он уже не с удивлением, а с тихим, щемящим восторгом. — Удивительно, как в этом циничном мире, где всё построено на обмане, выросла девочка, которая не умеет врать. Значит, не мир создаёт человека. Значит, человек может быть сильнее мира…
 Можно переночевать у нас — предложила она — Только... не говори родителям, что ты с Земли. Хорошо?
— Хорошо, — кивнул Матвей.













Глава 5. Проникновение


Матвей проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Вставай, соня. Солнце уже высоко.

Он открыл глаза. Над ним склонилась Тали — растрёпанная, с веснушками, В комнате было светло, сквозь окно пробивались косые лучи, и в них плясали пылинки.

Матвей посмотрел на неё. На её веснушки. На её короткие растрёпанные волосы. На её огромные глаза. И не мог понять: то ли он устал. То ли появление Тали в его жизни начинает привязывать его к этому миру. Но там — родители. Там — Пашка. Там — Фёдор Михалыч. Там — его мир.

Матвей сел. Голова гудела. На мгновение он не понял, где находится. Потом вспомнил: дом Тали. А вчера — Ведомство изучения цивилизаций. Сотни мониторов И Тали, которая обещала помочь.

— Ты правда поможешь мне? — спросил он.

Тали фыркнула.

— А я зачем сюда пришла в шесть утра? Вставай, умойся. И не шуми — папа с братом ещё спят.

Матвей встал. Ноги были ватные. Он умылся в странной раковине — вода в ней текла не из крана, а просто появлялась из воздуха, тонкой сильной струйкой. Он зажмурился, подставил лицо. Вода была холодной, живой.

— Готов? — Тали уже была у двери.

— Готов.

Они вышли на улицу. Город утром был другим — не таким пёстрым, как днём. Люди спешили по делам, капсулы бесшумно скользили по воздуху, но на улицах было тихо. Матвей заметил: здесь, в этом районе, дома были серее, ниже. Как в его Москве.

— Куда идём? — спросил он.

— К Центру Контроля Переходов, — Тали оглянулась. — Мама там работает. Она дежурит по утрам.

— И ты думаешь, она нас пустит?

— Не пустит, — Тали ухмыльнулась. — Поэтому мы проберёмся сами.

Матвей остановился.

— Что?

— Ты что, испугался? — Тали посмотрела на него своими огромными глазами. — Я же сказала — дело техники. Мама всегда оставляет запасной вход открытым. Для поставщиков.

— А если нас поймают?

— Не поймают, — Тали потянула его за рукав. — Пошли.

Они шли долго. Город менялся. Серые коробки постепенно уступали место зданиям, которые Матвей уже видел — причудливым, закрученным спиралям, парящим башням.

— Вот, — Тали остановилась перед высоким зданием. Оно было из бежевого камня, матовое, высокое и с маленькими окнами. Дверь была тяжёлая, металлическая. — Это чёрный вход. Мама говорит, он для... для оборудования.

Она подошла к двери, достала из кармана какой-то маленький предмет — похожий на ключ, но с светящимся огоньком. Приложила к замку. Дверь щёлкнула.

— Заходи, — прошептала Тали.

Они проскользнули внутрь.

Коридор был тускло освещён. Стены — бетонные, без украшений. Пахло чем-то химическим, как в школьной лаборантской, только резче. Матвей почувствовал, как сердце начинает колотиться.

— Тихо, — прошептала Тали. — Здесь сканеры.

Они шли на цыпочках. Впереди — развилка. Налево — лестница вниз. Направо — длинный коридор с дверями.

— Куда? — спросил Матвей.

— Налево, — Тали потянула его. — Там зал переходов.

Они спустились. Лестница была холодной, металлической. На каждом шагу Матвей ожидал, что сейчас загорится свет, выбежит охрана, их схватят. Но ничего не происходило.

Внизу — ещё один коридор. И в конце — дверь. Но не обычная. Она светилась — тусклым, голубоватым светом.

— Вот, — Тали остановилась. — Мы пришли.

И тут из-за угла вышел патрульный.
Матвей замер. Патрульный был в серо-серебристой форме, с жетоном на груди. Он шел медленно, оглядываясь. Прямо на них.
Тали схватила Матвея за руку и рванула в нишу, закрытую декоративными папоротниками. Они прижались к стене, затаив дыхание.
Патрульный прошел в метре от них. Матвей видел его ботинки — блестящие, идеально чистые. Видел, как тот остановился, повернул голову. Смотрит в их сторону?
Сердце Матвея колотилось так, что казалось, патрульный должен услышать. Он сжал кулаки, готовый в любой момент выскочить, бежать, драться — не знать.
Патрульный постоял еще секунду. Потом пожал плечами и пошел дальше. Его шаги удалялись, становились тише, пока совсем не стихли.

Тали прижалась к стене, заглянула за угол.

— Чисто, — прошептала. — Пошли.

Они вошли в зал.

Матвей замер.

Зал был огромным — с высокими потолками, с колоннами из какого-светлого металла. И посреди зала — порталы. Не один. Десяток. Каждый — светящийся прямоугольник, высотой в рост человека. Некоторые горели ровным голубым светом. Другие — пульсировали, переливались.

— Это... — Матвей не мог закончить фразу.

— Порталы, — Тали кивнула. — Каждый ведёт в свою ячейку.

Она подошла к панели управления — большой, с десятками экранов. Начала нажимать.

— Сейчас найду твою, — сказала она. — Земля. СССР.

Матвей подошёл ближе. Сердце колотилось так, что он боялся — Тали услышит.

— Вот, — Тали нажала на какую-то кнопку.

Один из порталов — тот, что был справа — начал оживать. Тёмный прямоугольник засветился. Сначала — тускло. Потом — ярче. И вдруг Матвей увидел...

Он увидел свою школу.

Коридор. Зелёная краска до пояса, белая выше. Двери классов. Учителя, который стоял у доски, что-то писал мелом.

— Это... это моя школа, — прошептал он.

— Да, — Тали посмотрела на него. — Ты можешь идти.

Матвей сделал шаг вперёд. Потом остановился.

Он смотрел на учителя. На коридор. На свои одноклассников, которые пробегали мимо, смеясь, толкаясь. На Пашку, который махал кому-то рукой.

И вдруг понял: он не хочет идти.

Не потому что боится. Не потому что не скучает по маме. А потому что... потому что здесь, в этом чужом мире, есть Тали. Есть город — странный, пёстрый, живой.

— Матвей? — Тали посмотрела на него. — Ты чего?

— Я... — он замялся.

И не закончил. Потому что в этот момент портал начал гаснуть.

Свет в прямоугольнике стал тусклее. Образ школы — размытее. Учитель исчез. Пашка исчез. Коридор растворился в дымке.

— Нет! — Матвей рванулся вперёд. 

Но было поздно. Дверь зала открылась.

И вошли двое. Инспектора — в серо-серебристой форме, с жетонами на груди. А следом за ними вошла женщина.

Высокая, в тёмном платье, с мягкими, но внимательными глазами. Матвей узнал её сразу.
 
Мириам. Мать Ари.

Матвей почувствовал, как внутри поднимается холод.

— Стоять, — сказал один. Голос у него был сухой, казённый.












Глава 6. Учитель

Матвея завели в светлое, просторное помещение. Мягкие, обтекаемые диваны стояли полукругом перед огромными панорамными окнами, за которыми в сумерках светился чужой город.
— Ожидайте, — приветливо сказал сопровождающий и вышел.
Прошло всего пару минут, когда дверь бесшумно скользнула в сторону. Вошёл Фёдор Михайлович. Всё в том же потёртом твидовом пиджаке, всё с той же указкой в руке. Но теперь он казался Матвею не добрым учителем физики, а чем-то чужим и пугающим.
Матвей вскочил. Злость, копившаяся с момента побега, чуть ли не заставила его кинуться на учителя. — Как вы могли?! — кричал он, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Вы следили за мной! Вы обманывали! Вы же учитель, вы говорили про честность, про светлое будущее! Как вы могли?!
Фёдор Михайлович не повысил голоса. Он не хлопнул по столу, не одёрнул Матвея, как на уроке. Он просто тяжело вздохнул и посмотрел на мальчика уставшими, бесконечно глубокими глазами.
— Ты многого не понимаешь, Матвей, — тихо сказал он. — Успокойся. Я не хотел, чтобы ты узнал. Но ты зашёл слишком далеко.
Он спокойно подошел к столу и провёл ладонью над  его тёмной поверхностью. Воздух над ним задрожал, и в комнате погас свет. Над столом возникло объёмное, кристально чёткое голографическое изображение.
— Что это? — прошептал Матвей, и ужас холодным комком подступил к горлу.
На «экране» цивилизация лежала в руинах. Обглоданные пожаром скелеты небоскрёбов торчали из чёрного, мёртвого асфальта. По улицам, заваленным мусором и битым стеклом, блуждали оборванные, худые люди с пустыми, уставшими глазами. Матвей вначале не мог понять, что это за планета. Но потом его взгляд зацепился за знакомые, хоть и полуразрушенные очертания. Шпиль, увенчанный звездой. Кусок фасадной стены с горельефом. — Боже… это Москва, — выкрикнул он, хватаясь за край стола.
— Да, — подтвердил Фёдор Михайлович. — Москва. Но не твоя.
. — Мы не просто передвигаемся между ячейками, Матвей. Мы передвигаемся сквозь время. Твой мир, Матвей, это прошлое. Относительно нашего разговора — это восемьдесят лет назад. А это… это Москва сегодня. Точнее, твоя Земля в её неизбежном завтра.
— Но что случилось?! — удивление и страх разрывали Матвея на части. — У нас же коммунизм строится! У нас ракеты летают!
— Наша цивилизация, Матвей, не намного опережает Землю, — спокойно объяснял учитель. — Мы начали уходить вперёд только после того, как с нами поделились технологиями более развитые ячейки и подключили нас к Сети порталов. Земля изолирована. Доступ к технологиям и порталам получают цивилизации, достигшие определённого уровня духовного и научного развития. Мы получили возможность перемещаться на Землю, когда нас включили в сеть. И знаешь, что мы обнаружили? Даже тогда мы были немного меньше, спокойнее и размереннее. Меньше катаклизмов, меньше войн.
Фёдор Михайлович махнул рукой, и голограмма сменилась кадрами баррикад, танков и горящих зданий. — Мы начали наблюдать и поняли: мы движемся с Землёй по одной траектории. Мы приходим к тем же процессам в обществе, но с отставанием на сто — пятьдесят лет. На Земле начинались революции, Французская, потом Российская и прочие. Мы анализировали, что на Земле делают неправильно. Из-за чего конфликты, разделения, междоусобицы. И пришли к выводу: чем больше цивилизации на Земле отходят от Бога, тем быстрее они разлагаются и умирают.
Он посмотрел на Матвея. — Мы поняли, что спасение не в технологиях. Мы создали университет, объединяющий науку и религию, с внедрением духовного образования с детского сада. Начали развивать общество через развитие внутреннего человека.
— Но даже наша наука пришла к тому, что Бога нет! — огрызнулся Матвей, не сводя взгляда с экрана, где танк давил гусеницей чей-то дом.
Фёдор Михайлович кивнул. Не хлопнул по столу. Не усмехнулся. Просто кивнул — как человек, который давно это знает.
— А как именно «доказала»? — спросил он.
Матвей замялся. Он не ожидал такого вопроса.
 — Ну… наука всё объясняет. Законы физики, эволюция, происхождение видов…
— Законы физики объясняют, как движутся тела, — Фёдор Михайлович загнул палец. — Эволюция предполагает, как меняются виды. Но ни один из этих законов не отвечает на вопрос: почему вообще что-то существует? Почему есть что-то, а не ничто?
Матвей молчал.
 — Наука не только не отвечает на вопрос «как?» — как появилась жизнь? как появился мир? — продолжал Фёдор Михайлович. — Но она и бессильна перед вопросом «почему?». Почему законы именно такие? Почему константы настроены с такой точностью, что жизнь стала возможна? Почему существует сознание?
Он наклонился вперёд.
 — Знаешь, что самое странное? Ваши учёные — они же сами это знают. Эйнштейн говорил о «тонкой настройке» вселенной. Планк писал о «разумном замысле». Гейзенберг признавал, что наука упирается в границу, за которой начинается непостижимое. Но ваши идеологи — они превратили это в догму. «Бога нет» — это не научный вывод. Это вера. Такая же, как у них, — он махнул рукой в сторону окна. — Только наоборот.
— Знаешь, что сказал один из учёных вашей Земли, которого, кстати, ваш Советский Союз закрыл в тюрьме на одиннадцать лет? «Знание приводит к Богу, полузнание удаляет от него». Ваша наука остановилась на полузнании. Она сказала: «Бога нет, потому что мы не можем его измерить». Но это не научный вывод. Это вера.
При пренебрежительных словах «ваш Советский Союз» сердце Матвея болезненно дрогнуло. Привычный, такой родной и правильный мир — с пионерскими горнами, космическими кораблями на марках и верой в то, что они строят лучшее общество на Земле, — вдруг пошатнулся. Он увидел его со стороны, чужими глазами, и от этого нового, холодного взгляда реальность начала раскалываться надвое.
— Но у нас же нет доказательств существования Бога! — возразил Матвей, и голос его предательски дрогнул.
— И у нас нет доказательств его отсутствия, — Фёдор Михайлович пожал плечами. — Вот в чём вопрос. Наука не занимается этим вопросом. Это за пределами её компетенции. Как ты не можешь измерить любовь линейкой, так и Бога нельзя измерить приборами. Но это не значит, что Его нет. Это значит, что Он — не объект для науки.
Матвей молчал. Он не знал, что ответить. Впервые в жизни он слышал, что «наука доказала» — это не аргумент, а… вера?

— А космос? А космос? — цеплялся за последнее Матвей

— Ну, какой космос, Матвей? — устало вздохнул Федор Михайлович Вы не разу не вылетели за пределы купола вашей ячейки….
— Мы многого не знаем, Матвей, но факты — вещь упрямая, — продолжил учитель. — Я отношу себя к умеренным скептикам. Но наше общество стало более цельным и продуктивным. Мы даже проводили в начале эксперимент. Взяли пятнадцать семей -добровольцев, которые готовы были отказаться от Бога. Мы их поселили изолированно. Вначале всё было хорошо. Они основали колонию, наладили быт. Мы даже думали, что ошиблись. Но прошло одно-два поколения, и колония начала рассыпаться. Её начали разрывать конфликты. Убийства. Деградация. То же самое и с вашей страной. С Советским союзом. С Западной цивилизацией. С всей Землёй в целом. Результат виден не сразу. Но на длинной дистанции он поражает.
— Ты злишься на нас, Матвей, — тихо сказал он. — И ты считаешь, что мы используем вашу Землю как… как кроликов для опытов.
Матвей сжал кулаки.
 — А разве нет? Вы наблюдаете. Вы записываете. Вы не вмешиваетесь!
Федор Михайлович кивнул.
 — Ты прав. Мы не вмешиваемся. Но не потому, что нам всё равно.
Он коснулся панели на столе. Воздух перед ними снова дрогнул, и Матвей увидел… Он увидел свою страну. Но не свою. Огромные очереди за хлебом. Пустые полки. Старуха, плачущая над кошельком с бесполезными бумажками. Танки, стреляющие по Белому дому. Мальчишку с автоматом в камуфляже, который не старше Пашки из его класса. Заводы, разрезанные на металлолом. Мужчин, спивающихся на кухнях. Детей, которых бросают в детдомах.
— Это… это война? — прошептал Матвей.
— Это ваше будущее, — ответил Федор Михайлович. — То что ты видел до этого – последствия третьей мировой войны. А это произойдет через двадцать три года от твоего «сейчас». Твой Союз распадётся. Не из-за врагов. Из-за… — он подобрал слово, — из-за усталости души. Люди перестанут верить. Во всё. В страну, в друг друга, в себя. И тогда всё рухнет. Не сразу. Но неотвратимо.
Матвей смотрел, как на экране мужчина в рваной куртке продаёт орден своего деда за бутылку водки. И что-то внутри него — то, что он сам не мог назвать, — сжалось.
— Это подделка! — Матвей рванулся к столу, но невидимая сила удержала его. Голос его сорвался на визг. — Вы хотите нас запугать!
Фёдор Михалыч не спорил. Он не стал включать лекцию о диалектике. Он лишь молча провел пальцем по воздуху. Голограмма сменилась. Теперь это был не разрушенный город. Двор. Его родной двор. Ржавые, перекошенные качели. Одна цепь оборвалась, и сиденье висело кривым, касаясь земли. Рынок возле их дома Серый, грязный, заваленный тряпьем и ржавым покосившимися палатками. В одной из палаток на столе лежали вещи: кофты, джинсы. За прилавком стоял мужчина. Худой, с провалившимися щеками, в рваной телогрейке.
Матвей узнал его сразу. Это был дядя Коля. Тот самый, что жил этажом ниже, что подарил ему на день рождения его первую модель «Востока».
Дядя Коля что-то говорил покупателю, протягивал джинсы. Но тут к прилавку подошли трое. Крепкие, в кожаных куртках, с наглыми лицами. И начали бить.
Дядя Коля замахал руками, что-то лепетал, пытался вырваться. Но второй бандит ударил его ногой в живот. Дядя Коля согнулся, схватился за клеенку и упал.
 — Нет... — прошептал Матвей. Колени подогнулись, и он осел в кресло. — Этого не может быть.
— Почему вы не предупредите?! — крикнул он — Почему не остановите?!
— Я ожидал этот вопрос. — Федор Михайлович выдержал паузу — Мы не можем.
— Почему?!
 — Камеры, которые ты видел… Ты знаешь, как мы получаем эти изображения?
Матвей пожал плечами.
— Это изображения со спутников. Нас к ним подключили вместе с порталами. Союз порталов видит те же изображения. Если мы вмешаемся, попытаемся повлиять на цивилизацию, нас отключат. Мы не имеем права вмешиваться. Только следить. Изучать. Быть там, проживать, но не влиять. Управление цивилизацией через порталы — это колоссальная ответственность. Спасём мы вашу или нет — вопрос. А свою мы обрушим точно. Погибнут обе.
Федор Михайлович откинулся на спинку дивана, и в его глазах мелькнула тень древней, нечеловеческой усталости.
— У нас есть старая легенда, Матвей. Никто не знает, правда это или нет. Но её передают из поколения в поколение уже четыре тысячи лет. Когда-то, очень давно, наши предки жили вместе. В одном месте. В саду, как говорят наши книги. И было у первой женщины два сына. Один любил землю и труд на ней. Другой любил… — Федор Михайлович помолчал. — Другой любил то, что можно взять у брата. И однажды второй убил первого. Не в драке. Не на войне. А просто потому, что его дар Богу был меньше, и он не вынес этого. Зависть, животная конкуренция — вот что начало убивать.
Матвей вспомнил школьную программу. Каин. Авель. Он всегда считал это сказкой, пережитком мракобесия.
— И Бог изгнал убийцу, — продолжил Федор Михайлович. — Но не уничтожил. Потому что даже убийца остаётся человеком. И дал ему землю. Но земля эта была… отделена. Отрезана от общего сада. Она стала нашей — и вашей.
— Нашей? — переспросил Матвей.
— Да. Мы — потомки тех, кто ушёл с Каином. Не по выбору. По крови. Мы ушли. А вы… вы — те, кто остался на той земле, где это случилось. И с тех пор она… несёт в себе память. О первом убийстве. О первой крови.
Федор Михайлович посмотрел на Матвея пронзительно.
 — Вот почему мы называем её «проклятой». Не потому что Бог её проклял. А потому что она помнит. И передаёт эту память — из поколения в поколение. В ваших войнах. В ваших революциях. В том, как человек идёт на человека. 
— Но у нас были пророки! — вырвалось у Матвея. — У нас были… герои, учёные!
— Были, — кивнул Федор Михайлович. — И больше, чем у нас. Намного больше. Бог не оставил вашу землю. Он посылал вам лучших. Но… — он развёл руками. — Вы их не слышали. Или убивали, потому что Вам не нравилось то что они вам говорили
Матвей молчал. Он вспомнил картину распятие. С которого они смеялись. Вспомнил расстрелы. Вспомнил лагеря. Вспомнил, как на уроках истории про это говорили сухо, как что-то, что уже исправлено.
— Так что нам делать? — тихо спросил он.
— Не знаю, — честно ответил Федор Михайлович. — Мы сами не знаем. Мы всего два века живём с порталами. Мы дети. Разница между нами только в том что мы это уже признали, а вы нет.
Матвей встал и подошёл к окну. Внизу, в сумерках, светился город. Летающие капсулы чертили в воздухе мягкие, плавные дуги. Где-то далеко, в парке, который он увидел первым, качались кроны деревьев. В этом мире было так спокойно, что казалось, эту тишину можно было пощупать рукой.
Он думал о маме, которая вечером ищет его по дворам, крича его имя. О Пашке, который сейчас, наверное, доедает свои макароны в школьной столовой и не знает о страшном будущем, которое их всех ожидает. О Фёдоре Михалыче, который — он теперь это знал — всё понимал. Думал о стране, которую он любил. О ракетах, которые летели к звёздам. О книгах, которые он читал под одеялом с фонариком. И о том, как через двадцать три года мужчина в рваной куртке будет продавать орден деда за бутылку водки.
Он не знал, правда это или нет. Может, Федор Михайлович соврал. Может, это всё — просто сон, и он сейчас проснётся за своей партой, и Фёдор Михалыч будет стучать указкой по доске, и всё будет как прежде. Но что-то внутри него — то, что он раньше не замечал, то, что, может быть, и было тем самым «сердцем», о котором он никогда не думал, — знало: это не сон.
Он прижался лбом к прохладному, идеально гладкому стеклу.
— Если это правда… — прошептал он в темноту, глядя на чужие, такие красивые и такие чужие звёзды. — Если это правда…
Он не договорил. Потому что не знал, что сказать. Впервые в жизни не знал, что сказать.