Повесть Папа Витя номер два продолжение

     ПРОДОЛЖЕНИЕ

     ПРАЗДНИКИ

     В нашей семье очень любили праздники! Праздновали все, День Победы, 23 февраля, 8 Марта, Пасху, Новый год, Рождество, 1 Мая.
 
     На каждый праздник мы готовили праздничный обед. И папа принимал в этом непосредственное участие. Нужно отдать ему должное. Готовил о нередко и в будние дни, когда хотелось чего-нибудь особенного. Дело он это любил и радовал нас вкусными блюдами. Особенно ему удавался рассольник, зеленый борщ с крапивой, уха и суп харчо.

     Обязательно в этот процесс включали и меня. Папа готовил лучше мамы, с душой, с выдумкой. Мама всегда спешила. А отец к этому процессу подходил основательно. Вечно какие-то приправки где-то находил.

     К заготовкам на зиму он тоже подходил творчески. Особенно нам удавались компоты. Создать компот было все равно что картину написать. Собирались все фрукты и ягоды, что произрастали в нашем саду. И мы их соединяли в миксы, понимая, что с чем лучше сочетается по вкусу. Цвет тоже был необычайно важен. От этого творческого процесса не уставали, а испытывали удовлетворение конечным результатом.

     Пару дней заготовки остывали под толстым стеганным одеялом. Фрукты отдавали сиропу свой неповторимый вкус, и компот окончательно окрашивался в яркий цвет. Банки мы с мамой поочередно относили к погребу. Мама спускалась вниз, а я подавала консервацию. Так приятно было расставлять на полке в погребе разноцветные банки ровными рядочками. Из открытого прохладного погреба пахло свежей землей, немного плесенью и луком.

     А к праздничному столу извлекались заветные баночки с разносолами.

     Праздники занимали в нашей жизни особое место. Папа с мамой вдохновенно пели популярные и народные песни. Отец безбожно фальшивил, а мама над ним подшучивала, все с удовольствием хохотали. Мама говорила, что он снова пустил петуха. Он самозабвенно распевал странную смешную еврейскую песенку, нарочито картавя.

  ШКОЛА ТАНЦЕВ СОЛОМОНА ПЛЯРА

Слова и музыка В. Руденкова

Это школа Соломона Пляра,
Школа бальных танцев, вам говорят.
Две шаги налево, две шаги направо,
Шаг вперед и два назад.

Кавалеры приглашают дамов,
Там, где брошки, там перёд.
Две шаги налево, две шаги направо,
Шаг назад и две вперед.

Дамы, не сморкайтесь в занавески,
Это неприлично, вам говорят!
Это неприлично, негигиенично,
И несимпатично, вам говорят.

Кавалеры, не держите дамов
Ниже тальи, вам говорят!
Это неприлично, негигиенично,
И несимпатично, вам говорят!

Дамы, приглашайте кавалеров,
Там, где галстук, там перёд!
Две шаги налево, две шаги направо,
Шаг назад и две вперед.

Фима, Соня, бросьте разговоры,
Что за балаболки, вам говорят!
Две шаги налево, две шаги направо,
Шаг вперед и две назад.

Дамы, дамы, помогите Боре,
Помогите Боре, вам говорят!
Он наделал лужу в коридоре…
Шаг вперед и две назад!

Алик Рабинович, я имею выйти,
Я имею выйти, вам говорят!
Алик Рабинович, вы мне замените,
Шаг вперед и две назад.

Это школа Соломона Пляра,
Школа бальных танцев, вам говорят!
Две шаги налево, две шаги направо,
Шаг вперед и две назад.

     Выпив несколько рюмок, папа с умильным выражением лица, косолапя и свернув коленочки внутрь, приплясывал и распевал шутливые куплеты.
     В праздничные дни мы часто навещали родственников, или они нас. Отправляясь в Змиев, мы проезжали село Безлюдовку, под Харьковом. Основана Безлюдовка лишь в конце XVII века. 1681 год — дата основания. Она расположена рядом с сосновым бором. И несколько красивейших озер находятся недалеко.

     Озеро Нагорьевское и озеро Подборовское, своим названием поясняющее, что близок сосновый бор.

     Поселок городского типа Безлюдовка находится на левом берегу реки Уды (бассейн Северского Донца) и на обоих берегах речки Студенок.

     А еще в окрестностях разбиты плантации ягод. И мы с отцом несколько раз от предприятия ездили на сбор клубники.

     Еще одно излюбленное место отдыха было в нашей семье. Коробовы хутора. Но про эти поездки я помню немногое.

     Зато поездки в село Задонецкое к бабушке Марусе, к бабушке Паше на Диканевку, в город Змиев, к маминым теткам, запомнились хорошо.

     Застолья в большой семье были не редкость. Папу любили за его неуемный юмор и гостеприимство. Мои двоюродные бабки в Змиеве были очень набожными. И отец, будучи атеистом, подшучивал над их религиозностью. Но как-то у него это получалось беззлобно и всегда действительно смешно. Бабульки сначала сердито на него бурчали, а затем вместе с нами заливисто смеялись и над собой, и над папиными шутками. Без гостинцев его никто из гостей никогда не отпускал. Своим обаянием и улыбкой он мог растопить даже сердце фанатично религиозной бабы Мили, вечно одетой с мрачным аскетизмом, то в черные платья, то в черные юбки.

     Папа мечтал приехать в Змиев именно на забой кабанчика по случаю праздника. Он обожал кровяную колбасу и хотел принять участие в ее приготовлении. Он представлял, какие специи добавит в свежую свиную кровь, какими кусочками чесночок туда порежет. Как поджарит все это на противне и порежет ломтиками. А потом положит один из них на черный хлебушек да с соленым помидорчиком под холодную водочку все отправит в рот. Он рассказывал свои мечты, как поэму, сладко зажмурив глаза.

     Но это были исключительно папины мечты. А я очень хотела поесть жареной кукурузы. Мы не знали, что такое попкорн. Но насыпав золотистое кукурузное семя на горячую сковороду, можно было получить это лакомство. Зерна оглушительно взрывались и смешно подпрыгивали на сковородке, норовя сбежать или стрельнуть в глаз. А затем выворачивались наизнанку, обнажая белоснежную и мягкую сердцевину. Этот процесс был и кулинарным, и развлекательным одновременно. Кукуруза остывала, собиралась в миску. Ее сдабривали медом и мы, детвора, уминали ее за обе щеки.

     От завода работники папиного коллектива ходили на демонстрации. Маевки искренне любили все. Люди с семьями собирались в организованные колонны и несли транспаранты, цветы, флаги, надувные шары, проходя по центральным площадям города с песнями и лозунгами о труде и мире.

     Меня тоже всегда брали с собой. Так здорово было сидеть на сильных папиных плечах и с высоты наблюдать за красочным шествием, выкрикивать вместе со всеми многоголосое «УРА!». Громкие лозунги «Мир! Труд! Май» с воодушевлением подхватывали колонны трудящихся.

     А позже, когда я пошла в школу, к таким праздникам мы должны были заранее подготовиться. Нам в классе раздавали задания купить разноцветную жатую бумагу и изготовить реквизит для демонстрации. Кто-то делал своими руками огромные бумажные гвоздики, кто-то искусственные ветки цветущей яблони. Результаты наших поделок оценивались на уроках труда. Чем пышнее, нелепей и больше были цветы, тем выше была оценка.

     Мне досталось задание изготовить яблоневую ветвь. Папа, конечно активно помогал мне справиться с этой задачей. Подошли творчески, с душой. Выбрали красивую изящную ветку. Сделали на ней практически натурального размера миленькие розовые цветочки с тычинками и бутоны. Все это великолепие разбавили нежными молодыми зелеными листочками.

     В общем, вид моей ветки очень напоминал изображение ветки сакуры с японских гравюр. Нам с папой, как тонким натурам, результат очень понравился. Мы долго не могли налюбоваться нашим произведением искусства, так похожим на живую веточку.

     Утром, довольная я отправилась в школу, гордо неся свою поделку. А после школы возвращалась домой в слезах, рыдая на всю улицу, с двойкой в дневнике.

     Мои одноклассники пришли с уродливыми гигантскими рогатками, без меры обернутыми бесформенными розовыми цветами. Естественно, не было на них ни трепетных тычинок, ни бутонов, ни нежных листиков. Эти изделия поражали своим уродством, гипертрофированными размерами и примитивностью.

     Но оказалось, что для демонстрации требовались именно такие пышные рогатины. И гигантомания приветствовалась. Как будто люди не на праздник собирались, а на медведя охотиться.

     Отец меня долго успокаивал и говорил, что эти бездарности, имея ввиду и учителей, и учеников, и их родителей, ничего не понимают в японском искусстве. А меня раздирала обида за неоцененные бесплодные усилия. Я ведь привыкла быть лучшей, отличницей в классе. И в изобразительном искусстве хотела достичь высот, как отец.

     Папа отлично рисовал. Я бережно храню его школьный альбом с рисунками. Там есть и пейзажи, и натюрморты, и сюжетные картины. Есть незаконченные работы. Альбом большого формата с плотной желтоватой бумагой. В нем остались чистые листы.
 
     Мне так захотелось рисовать как он, что я в этом же альбоме попробовала свои силы. Должна сказать, что и в этом таланте Бог мне не отказал. Я, как и отец, была самоучкой и хорошо рисовала. Даже однажды своей подруге помогла перед вступительными экзаменами в художественную школу им. Репина нарисовать одну из работ.

     А еще я любила лепить из пластилина. Как-то покусилась на высокое искусство и вылепила бюстик Ленина. Дождавшись с работы моего самого строгого критика, я с гордостью продемонстрировала свое творение.

     Мне моя поделка казалась такой удачной, что отгадывать, кого я изобразила, было странно. Но папа Вождя не узнал и стал выдвигать самые нелепые версии. Когда список невероятных предположений завершил Дядька Черномор, я скомкала пластилиновый бюст и с ревом убежала в сад.

     Но на детских конкурсах и выставках в саду и в школе мои художества пользовались успехом. Похвала чужих людей немного компенсировала обиду от шуточек моего отца.

     И в конце концов мое творчество вошло в массы через большой экран. Я не преувеличиваю! Действительно меня оценили и пригласили сниматься в передаче, где я могла рассказать о своих поделках. А случилось это летом, в пионерском лагере.
 
     Пионерские лагеря в моем детстве были очень приятным местом, которое в первую очередь давало возможность родителям отдохнуть от детей, а детям – от родителей. К тому же с нами не ленились заниматься разные педагоги, воспитатели и развлекатели. Чем мы только не занимались! Плавание, спортивное ориентирование, чеканка, выжигание, рисование, лепка, танцевальные, спортивные и песенные конкурсы, театральные постановки и т.д. Многое сейчас, может, уже и не вспомню.
 
     Но в тот год у нас устроили выставку и конкурс на лучшие скульптуры, вышивку и самостоятельно выполненные композиции из цветов. Мне было где-то девять лет. Я вылепила несколько фигур из настоящей глины. Причем собирала я ее за территорией лагеря, тайком выбираясь из него через дырку в заборе. Недалеко заприметила овраг, заполненный чистой, красивой, жирной глиной. Сделала лешего, украсила мхом, сплела ему из соломы шляпу. В общем, моя поделка выделялась и своими размерами, и замысловатым декором.
 
     Конкурс приехало посетить городское начальство. Вот оно и организовывало отбор детей для участия в передаче о детском творчестве и отдыхе для пионеров. Я попала в число счастливчиков. Нас несколько раз вывозили на автобусе в город на репетиции в телецентр.

     Здание Госпрома нельзя не заметить. Дом государственной промышленности широко раскинул все свои девять подъездов с воздушными переходами на площади, что в самом центре города. Стоя под бетонной громадой здания, поражаешься его масштабам, высота строения с учетом телевышки - 108 метров. Снизу видны только бесчисленные окна этого здания, да светящуюся по ночам вышку областного телевидения: оно разместилось тут же, в пятом подъезде. Мы были немного ошарашены и размерами того места, куда попали и длиной коридоров. Шикарные, отделанные деревом старые лифты доставили нас на какой-то страшно высокий этаж.

      Везли не только детей, но и наши поделки. Встретила нас строгая дама с очень сложным именем. Звали ее Циля Семеновна. Нам казалось, что эту низкорослую кривоногую старушенцию с дулькой на голове и с голосом, как у серены, боялась вся студия. Конечно, обстановка была непривычной, странной и немного пугающей. Нам сначала виделось это веселым приключением. А оказалось это очень серьезная и трудная работа.

      Детям раздали листочки с текстом, который надо было очень быстро вызубрить. И хоть написано было немного, но от волнения выучить его получилось не у всех. Циля Семеновна никому спуска не давала, кричала и злилась, когда кто-то из детей путал текст или запинался. К тому же надо было долго сидеть совершенно прямо, почти не шевелясь.

       Но меня испугать чем-либо было невозможно, поэтому уже после второй репетиции я вполне освоилась и ждала следующей поездки с нетерпением. К тому же они были организованы во время тихого часа и полдника в лагере. Все дети должны были делать вид, что спят и соблюдать тишину. А нас тихо выводили из корпуса и вели в комнату пионер вожатых переодеваться.

       Дело в том, что принадлежность к определенному пионерскому лагерю можно было обозначить только с помощью формы с эмблемой лагеря. И хотя я эти идиотские костюмчики терпеть не могла, но от этой повинности было не уйти. Приходилось подчиняться и обряжаться всем одинаково. Не давали мне, как художественной натуре проявить свою индивидуальность! «Ну, потерплю! Только без пилотки» - сама себя уговаривала, натягивая серые шорты и рубашку с коротким рукавом. И схитрив, предусмотрительно «забыла» пилотку в автобусе. К счастью запасной не нашлось. И меня оставили в покое.

     Я очень переживала за целостность своего произведения искусств. Глина за пару дней высохла, а в жаркой студии на ней появились трещины. Я с тревогой подходила к стенду, на котором были выставлены поделки, и думала: «Скорей бы съемка, а то леший развалится прямо перед камерой!» Некоторые букеты не выдержали испытания временем и засохли. Их срочно заменили букетами из свежих цветов. Вот только уже не дети эти букеты сделали.

     Вот и настал день прямого эфира. Я просила дать мне разрешения позвонить маме и предупредить о времени выхода передачи. Но мама не могла с работы уйти. Было жаль, что родители не увидят моего триумфа.
 
     Студия была залита очень ярким светом, он слепил глаза. Но нужно было смотреть прямо в камеру. И жара была невыносимая. В помещении, кроме молодой ведущей, операторов и Цили Семеновны были еще какие-то незнакомые люди. На репетиции мы с ними не встречались, поэтому волнение нарастало. «Тишину с студии! Начали!» - заорал кто-то.

      Текст мы произносили по очереди, отвечая на вопросы ведущей и по мере того, как показывали наши поделки. Когда пришел мой черед, я уверенно выпалила без запинки заготовку. Ведущая попросила повертеть моего лешего, чего я делать совсем не собиралась. Ведь именно сзади все росла и росла предательская трещина. Но я ловко прикрыла ее пальцами и крутанула фигурку.

     Потом свою часть рассказа должна была продолжить девочка с вышивками. Но ее охватило оцепенение. Бедняжка ни одного слова не могла выдавить из себя, хотя на репетициях с ней проблем не возникало. Циля Семеновна, стоя рядом с оператором, страшно таращила и закатывала глаза. Потом она стала шипеть, подсказывая текст. Но девочку это лишь еще больше напугало. Тогда я стала рассказывать о ее вышивке. Несла, что попало про какие-то стежки. Наш цербер довольно улыбнулась и закивала, поощряя меня продолжить рассказ.

      Следующие пару человек не подвели. А затем опять случился конфуз. Девочка, которая составляла букеты, растерялась, увидев незнакомые композиции. Ей стали задавать наводящие вопросы, а ребенок попытался вспомнить текст, но из глаз потекли слезы. Я к тому времени уже сидела, расслабившись, с чувством выполненного долга. Но вдруг увидела опять страшно исказившееся лицо Цили Семеновны. Она пыталась подать мне какие-то знаки. И я поняла, что снова надо спасать ситуацию. Цветы я любила, и поэтому просто стала расхваливать то, что видела перед собой. Приплела еще упоминания про подобные конкурсы, проводившийся в школе. Один устраивали на 9 мая в День Победы, а второй осенью, на день учителя. Он назывался «Дары осени». И хотя это уложилось всего в несколько минут, с меня сошло семь потов. Если б снова попросили повторить мою тираду, я бы не смогла. Это был чистый экспромт.

     Когда передача заканчивалась, нужно было представиться и назвать лагерь, из которого мы приехали. Ведущая пожелала нам творческих успехов и попрощалась со зрителями. Я чуть не описалась, опрометью понеслась в туалет. У меня от переживаний тряслись руки, и вся рубашка была мокрой от пота. Вернулась, честно говоря ожидая нагоняя от нашей наставницы. Но Циля Семеновна меня хвалила и поблагодарила за то, что выручила и некоторых бездарей, и передачу. Охая и закидывая голову, она засеменила на кривых ножках по коридору, проклиная работу с тупыми детишками. Мы нехотя перекусили в комнате для персонала и пошли на выход.

     В автобус погрузились вместе с вожатой немного в смятении. Мы не очень понимали, все прошло хорошо, или мы все жутко опозорились. В тот момент я уже не сожалела, что у родителей не было возможности посмотреть этот эфир.
 
     На следующий день на утренней линейке в лагере нашей команде все же достались похвалы и лавры. В выходной приехали папа с мамой. Я рассказала про наши приключения. Они удивлялись, как такую ведьму, как Циля Семеновна, к детям допускают.
 
     Неизменно перед каждым праздником на нашу (мою и отца) долю выпадало испытание в виде изготовления праздничной стенгазеты.

      Благодаря своим способностям и состоя в редколлегиях, я и папа обязаны были представлять стенгазеты. Я от класса, а папа от участка на заводе.

     Дело это было сложное. Сначала надо было придумать тему, затем подобрать или сочинить текст. После распределить его на большом листе ватмана, перемежая нарисованными иллюстрациями. В конце стенгазету украшали каким-нибудь соответствующим объемным декором.
 
     К изготовлению газет мы приступали вечером, после работы и школы. Разложив на пластиковом письменном столике, огромный лист бумаги, начинали колдовать. Под светом старой настольной лампы перебирали открытки, двигали вырезки со стихами или смешными анекдотами из журнала «Крокодил».

     Папа курил в доме, не заботясь о том, что находящийся рядом ребенок, вдыхает папиросный дым. Ему так лучше думалось. А я не была против. Окутанные дымовым облаком мы склонялись над ватманом, делясь приходившими в голову идеями. Металлический абажур лампы сильно нагревался. Иногда мы об этом забывали. Стараясь приподнять шляпку гриба так, чтоб на бумагу попадало как можно больше света, то я, то папа забывали об осторожности и обжигали пальцы.

     После того, как все наполнение газеты было распределено по своим местам, начиналось эскизирование простым карандашом. Очень редко, но все же мне доверялось кисточкой раскрасить какую-нибудь фигурку на папиной стенгазете. И было очень приятно, что он вполне серьезно советовался со мной, какой цвет использовать в рисунке.

     Газеты изготавливали не за один день. В промежутках отец сворачивал их в трубочку, перевязывал лентой и ставил в уголок. Продолжалась работа следующим вечером. А завершающим этапом было украшательство. На новогоднюю газету шли сугробы из ваты, посаженные на клей. Присыпка для имитации сверкающего снега делалась из битых стеклянных новогодних игрушек. И даже натуральные шишки использовали для декорирования.
 
     И от моей, и от папиной газет все были в восторге. Сложность состояла в том, что повторяться из года в год было нельзя. И иногда к работе мы приступали не сразу, испытывая кризис жанра и дефицит идей.

     Папа вокруг себя замечал много интересных явлений природы. Наблюдал за животными, насекомыми. Этот интерес передался и мне.
 
     Во дворе в мае на серых не крашенных досках забора он увидел куколку бабочки. Позвал меня, показал диковину. Куколка была какая-то корявая, невзрачная, серая в крапинку.

     Несколько дней мы ходили смотреть, как она развивается. И однажды увидели, как с одной стороны появилось отверстие и в него просунулся краешек крылышка. Постепенно из своей оболочки выползла слабенькая сморщенная бабочка. Но на солнце ее крылышки сохли и расправлялись. Зрелище было завораживающим. В конце концов на заборе уже сидела переливающаяся яркая красавица, белая с черным рисунком на крыльях. Я осторожно к ней прикоснулась, она сложила крылья и вдруг вспорхнула в небо.

     На один из дней рождения одноклассник Колька Голик подарил мне две живые бабочки тутового шелкопряда. Более прекрасного и необычного подарка мне больше никто в жизни не дарил! Мама где-то нашла огромную банку, и мы из нее соорудили аквариум. Насыпали на дно опилок, мха, вставили ветки и поместили туда крылатую парочку. Был февраль, зелени еще на деревьях не было. Но под неусыпным нашим вниманием бабочки благополучно перезимовали.
 
     Наблюдали за их жизнью не то, что всей семьей, а всем домом. Даже соседи захаживали полюбоваться экзотическими обитателями. Иногда бабочкам давали полетать по квартире, затем снова водворяли в банку. Кормили их сладкой водой.

     Каково же было наше удивление, когда семейка стала откладывать яйца. Причем случилось это довольно скоро. Заметили яйца случайно. На изумление они были небольшого размера, учитывая габариты родителей. Ведь бабочки достигали десяти сантиметров в размахе крыльев. Яички были прикреплены к веточкам. Через несколько дней из них стали выползать маленькие черные гусенички.

     И тут папа подарил идею сделать для школы наглядное пособие про жизненный цикл бабочки тутового шелкопряда. Правда, для этого было необходимо пожертвовать одной из бабочек. Я долго плакала. Но родители меня успокоили тем, что при правильном уходе за потомством, скоро могут появиться новые бабочки.

     За каждым этапом жизни насекомых мы наблюдали с интересом. Умудрились засушить яйца на ветке, бабочку с расправленными красивыми крыльями. Светло-бежевая мохнатая бабочка с перистыми усиками и черными глазками. На крыльях был неяркий коричневый рисунок в виде тонкой сетки. Гусениц разного размера мы заспиртовали в колбочках.

     В добыче пропитания для прожорливых питомцев принимала активное участие моя бабка. Мы ходили в парк, как только почки на дубах проклюнулись. Ломали ветки, дома ставили в воду, чтоб они быстрей проснулись. Едва появлялась молоденькая зелень, скармливали ее гусеницам. Дубовые листики пришлись малышам по вкусу. А еще рвали листья с шелковичного дерева. И потомство росло, как на дрожжах. Огромное семейство жирных бледно-желтых гусениц едва помещалось в банке.

     Вскоре они стали выделять вязкую субстанцию и обматывать себя нитью, постепенно превращаясь в коконы.

     Самое сложное было терпеливо ждать и верить, что роскошные пушистые бабочки снова запорхают по квартире.

     Папа соорудил стенд в виде глубокого короба, покрасил, расписал его дубовыми веточками и листьями, подписал этапы жизни и развития бабочек и закрепил под каждым текстом экспонаты. Сверху коробку накрыли стеклом. Когда мы этот шедевр внушительных размеров принесли в школу, сбежались все учителя и дети смотреть. Отец собственноручно торжественно под аккомпанемент восторженных охов и ахов закрепил стенд на сене в кабинете биологии.

     С тех пор я очень люблю рассматривать и фотографировать гусениц. Это очень красивые, грациозные, вопреки брезгливому отношению к ним, существа.

     После переезда в новую квартиру папа часто навещал своих стариков сам, улучая время после работы. Бабка на радостях угощала сына рюмкой, иногда не одной. У отца и так было отличное чувство юмора. А в подпитии он просто начинал фонтанировать остротами и шутками.

     Приехал однажды в приподнятом настроении и стал рассказывать о своем курьезе, случившемся на обратном пути от родителей.

     Перед выездом домой отец посетил уличный сортир, но в спешке не заправился как следует. Было довольно поздно, он спешил к троллейбусной остановке. Заскочив в уже отъезжающий троллейбус, папа сел на сидение, расположенное возле двери лицом ко всему салону.

     На следующей остановке в почти пустующий транспорт вошла молоденькая девушка. Увидев отца, она пронзительно взвизгнула и тут же выскочила из салона. Папа в недоумении проводил ее взглядом из окна. Еще одна женщина, поднявшаяся по ступенькам в троллейбус, ойкнула и покинула его. Папа, подняв брови, удивился уже повторно ее непонятной реакции, отъезжая от остановки. Только через какое-то время один из мужчин, приготавливаясь к выходу, бросил взгляд на расслабленного подвыпившего отца. «Гражданин, вы бы скворечник прикрыли, а то продует», - со смехом произнес мужик и вышел на остановке.
 
     И тут папа опустил вниз глаза. Свой внешний вид он оценил, понял панический ужас женщин и стал оглушительно смеяться, заправляя рубашку и застегивая молнию на ширинке. Впопыхах отец забыл ее застегнуть. Пола шелковой рубашки свернулась удивительным образом в трубочку и предательски вылезла между ног.

     Естественно, бросив только мимолетный взгляд, не всматриваясь и предположив самое ужасное, женский пол стремительно покидал салон троллейбуса, опасаясь в позднее время встречи с эксгибиционистом. У папы этот случай вызвал приступ неудержимого смеха. Так и дошел, он, смеясь над самим собой, домой, где и нам дал повод посмеяться над ним и нелепостью ситуации.

     Наша Юля с возрастом начинала понемногу хулиганить. Свой вклад в празднование дня рождения отца она внесла своеобразно. Когда отцу исполнялось сорок пять лет, мама решила на юбилей позвать родственников и соседей. Решено было отметить эту дату с размахом. Огромный торт по сложившейся традиции заказали на предприятии, где работал отец и его друзья. Прямоугольный, высокий бисквитный шедевр был щедро украшен кремовыми розочками и листьями. В центре кондитеры расположили поздравительную надпись и цифры «45». Заняв всю полку в холодильнике, торт благополучно дожидался своего выноса.

     Он был запланирован в самом конце застолья. У мама вызывало неподдельный восторг большое количество кремового декора и преобладание жизнерадостного розового цвета в оформлении. А по мне так торт больше подходил женщине, чем зрелому мужчине. Но зато его гигантские размеры внушали уважение.

     Мама с соседкой тетей Верой постоянно что-то к столу подносили из угощения, что-то убирали. Я помогала. Гостей было много. Юльке за столом среди взрослых не сиделось. Поэтому на какое-то время она выпала из вида.

     И вот настал кульминационный момент папиного праздника. Мама громко объявила, что сейчас принесет десерт. Огромный торт должны были величаво вынести на подносе с самыми искренними поздравлениями для юбиляра. Мама полезла в холодильник, выставила торт на кухонный стол и чуть не потеряла сознание. Все великолепные розочки из сливочного крема были исковыряны пальцем.
 
     Над ними поработала наша Юлька, которой категорически запрещалось на всех празднованиях и днях рождения есть крем и все, что содержало яичный белок. Наша шкода страдала пищевой аллергией. Тошнота, рвота и сыпь на несколько дней ей уже сто процентов были обеспечены.
 
     Кроме того, беспощадно был испорчен дорогой подарок к столу. Мы втроем застыли в немом оцепенении и ужасе над смазанным тортом. Мама в отчаянии даже забыла про виновницу этой катастрофы. Не растерялась только тетя Вера. Деревенская тетка без предрассудков, она быстро нашла выход из положения. «Тю, Томочка, не переживай! Щас мы все поправим!» «Вера, ну что ты говоришь, торт испорчен, как мы это можем поправить?» - убивалась мама. Соседка выхватила из ящика стола огромный нож с широким лезвием. Прошлась им плашмя по торту несколько раз, заровняв все розочки и листочки. Гладкая поверхность стала напоминать смешанные на палитре художника краски. Тетка широко улыбнулась и успокаивающе затараторила: «Вот, все, смотри. Все красиво! Никто ни о чем не догадается! Ну, подумаешь, ребенок нашкодил! Ничего страшного, понесли!»

     Вот в таком виде этот необычный торт, больше напоминающий полотно абстракциониста, и был подан на стол. Юльку ожидал серьезный выговор после того, как разошлись гости.

     ПАПА ВРАЧ

     С самого раннего возраста мое здоровье регулярно давало родителям поводы для беспокойства. И надо отдать им должное, они замечали, когда происходил какой-то сбой. То свинку подозревали, а вырезали какую-то здоровую железу, то по поводу гланд прооперировали, то обнаружился аппендицит, и его срочно удалили. После несчастного случая в детском саду подлечивали поврежденную печень. И сердце стало шалить уже в первом классе школы. Потом после полученного в домашних условиях сотрясения мозга в неврологию отправили. И так далее и тому подобное.

     Но во всех этих несчастьях со мной всегда должен был рядом находиться отец. Только он чудесным образом мог меня и успокоить, и подбодрить. Я доверяла ему безмерно.

     У меня аномально густо росли ресницы. Да не как у всех нормальных детей наружу заворачивались, а прорастали с внутренней стороны в уголках глаз. Вырастают и начинают щекотать глаза, отчего появлялся неимоверный зуд. Мои вечно грязные на прогулке руки постоянно терли глаза. Потом воспалялись, слезились, а заканчивалось все конъюнктивитом. Родители долго не могли понять причину постоянно повторяющегося заболевания. Пока папа не вооружился лупой.
 
     Ему я разрешила достаточно долго ковыряться у себя в глазах, выворачивать веки наружу. Он рассмотрел бесцветные хаотично выросшие волосинки в уголке глаза и предложил мне выщипать их пинцетом. Было конечно страшновато, но ведь твердые руки папы и его уверенность не могли меня подвести. Поэтому я положила голову на стол и бесстрашно вытаращилась на отца. Процедура прошла успешно и повторялась регулярно по необходимости.

     Папа сам вырывал мне зубы. Способ, который выбрал отец, выглядел гораздо более угрожающе, чем все глупые попытки, описанные мне более опытными одноклассниками. Я отказалась привязывать болевший и шатавшийся зуб к дверной ручке и ждать, пока отец не рванет дверь на себя. Не стала я и выкручивать его сама. Отец просто приготовил вату, спирт, перекись водорода, спички и монтажные бокорезы. Обжег кончики инструмента, протер спиртом и засунул мне в рот вонючую железяку. Я так высоко запрокинула голову, что горло пережало. Я даже, если бы захотела, и пискнуть бы не смогла. Но вот чудо, папа ловко подцепил зуб и выдернул его одним движением. Это действие уложилось в секунды.
 
     Ногти мои тоже ну никак не хотели вырастать, как у всех нормальных людей. Они тоже умудрялись выбирать для роста обратное направление. Врастали в мякоть и через некоторое время поврежденная плоть начинала воспаляться, гноиться и болеть. Я терпела, сколько могла, но в какой-то момент хромота меня начинала выдавать. И к лечению подключался отец.

     Процедура в точности повторялась, как при удалении зуба. Та же стерильность, тот же инструмент. Только ноги мне сначала распаривали. С той же неизменной ловкостью папа из-под кожи извлекал подло вросший уголок ногтя. Чик и всю боль как рукой снимало! А вот когда я повзрослела, стала ухаживать за ногами сама, пару раз все же пропустила моменты, и не вырезала ногти как следует. Загремела в больницу. И уж там со мной никто не возился, а просто сорвали весь ноготь с больших пальцев целиком. И заживало долго, и неудобств в передвижении была уйма. Где был мой папа?

     Даже уши в нашей семье всем прокалывал папа. И маме, и мне, и сестре. Я была уже довольно большая, в седьмом классе. Мама решила мне подарить свои маленькие серьги-гвоздики с александритами.

     Вещи в то время были модные, золотые. Крошечные сиреневые камушки должны были располагаться ровно в середине мочки.

     Я, бесстрашная дочь своего отца, согласилась на его предложение, проколоть мне уши под долгожданный подарок. Мама благоразумно удалилась из комнаты, дабы не взвизгнуть в самый неподходящий момент, оставив папе самую толстую цыганскую иглу. Я как следует вымыла уши. Принесла серьги и простое мыло. Прокалили и протерли спиртом иголку.
 
     А потом все было как всегда, почти моментально. Отец химическим карандашом наметил место прокола, подложил под мочку мыло. Размахнулся посильней и… Хрясь! Дырка готова. Спиртовой тампон к уху, и пять минут на передышку. «Почему пять?»- спросила я. А чтоб не передумала.

      Боли почти не ощущалось. Вздохнув поглубже, я подставила другое ухо. Самое неприятное было не в прокалывании дырочек. Я, наивная, не могла и предположить, какое это «удовольствие» в свежую ранку винтики с камушками вкручивать. А потом эти винтики каждый день щиплющим спиртом протирать, не вынимая, да в дырочке проворачивать, чтоб не вросли и не загноились. Все перетерпела! Ведь я уже давно носила с гордостью прозвище «Зоя Космодемьянская».

     А вот с сестричкой вышло недоразумение. Когда и ей решили подарить серьги, она еще была слишком мала. Ей было шесть лет. Сережечки, миленькие, крошечные с зеленым хризопразом папа ей привез из Ленинграда. Он ездил туда на встречу с одноклассником.

     Приготавливали и Юлю, и инструмент для процедуры в соответствии с отработанной технологией. Ребенок наш в предвкушении возможности похвастаться в школе обновкой на прокалывание дома согласился с легкостью.

     И в первое ушко серьга попала. А второе она на отрез прокалывать отказалась, заливаясь слезами. Бог мой, каких только аргументов нам не пришлось выдумывать, чтоб уговорить сестру. Решающую роль сыграл испуг. Быть украденной цыганами из-за того, что придется носить только одну серьгу в ухе, как водится, у этих бродяг, ей ни за что не хотелось.
 
      Всхлипывая и дергая плечиками, наша малышка усложняла задачу отцу. Юля зажмурилась, сжала кулачки… И сережка уже красовалась у нее в ушке. Ее украшение было в виде цветочка с зеленой серединкой и застежкой дужкой, а не как мои инквизиторские гвоздики. И проворачивались они естественным образом сами. Так что ушки зажили быстро.

     Но малышка умудрилась как-то в бассейне утопить одну из сережек на уроке плавания. Чтоб от папы не получить нагоняй, мама решила купить новые серьги взамен. Правда, найти точно такие в Харькове не удалось. Купила мама Юле серьги с более крупным и темным хризопразом, и не с дужкой, а, как у меня, гвоздики.

     Папа подмену не замечал до следующего несчастного происшествия. Новую пару гвоздиков постигла та же участь. Сестра зачем-то отвинтила серьги при умывании. И одна из них соскользнула в слив раковины. Мама тут же попыталась спасти украшение, отвинтив пластиковый слив, но струя воды уже успела смыть легкую серьгу. Пришлось признаться отцу, что золотая сережка утеряна безвозвратно.

     И тут папа, сосредоточенно рассматривая оставшийся гвоздик, с сомнением в голосе уточнил: «А разве я эти серьги Юле покупал? Мне казалось, другая форма была.» Мы втроем, судорожно сглотнув, в один голос закивали головами, мол, это те самые серьги, из Ленинграда. Соврали на голубом глазу.               

     ЖИВОТНЫЕ

     У соседей по двору Миколы Бандеровца и бабы Нины был кот Дымок тигровой окраски. Серый в черную полоску. Совершенно безобидное и несчастное существо. Напившийся Микола, шатаясь по двору без дела, заплетающимся языком призывно орал: «Дыма! Дыма, Дыма!» Настороженный Дымок с опаской высовывал свою мордочку из кустов. Внимательно оценивая свои шансы получить еду, он медлил выйти из укрытия. «Кыцю, кыцю, кыцю! Дыма, Дыма, Дыма! А идыно сюды, - с западным акцентом по-украински орал Микола, - я тоби источкы дам». Осторожно приблизившись к пьяному хозяину, кот жалобно мяукал. Но каждый раз его скромные надежды на благосклонность не оправдывались. Микола разонялся и со всего размаху пинал под зад бедное животное. Кот кубарем летел обратно в свое убежище в кустах. «А що я тоби дам, як у мэнэ ничого нэмае», - бормотал пьянчужка, вымещая злость и неудовлетворенность собственной судьбой на безвинном животном. Мы похохатывали над этими сценами, но кота откровенно жалели и подкармливали.

     Про нашу первую собаку Жульку я уже немного рассказывала. Она попала к нам случайно. Мы ее незадолго до летней поездки подобрали на улице. Она просто пошла за нами к нам домой и стала с нами жить.

     Судьба Жульки разошлась с нашей там же, на море. Семья, с которой мы подружились во время отдыха, была из Прибалтики. Они и приехали к морю чуть раньше, и уезжали через несколько дней после нас.

     Наши соседи по кемпингу так полюбили собаку, что почти весь отпуск она была в их распоряжении. Она им ответила взаимностью. И, когда пришло время вдруг отказалась с нами ехать. Тетя Марина стала слезно просить оставить Жульку им. Мы сомневались недолго. В конце концов, подумали, если животное выбрало себе хозяев, надо с этим согласиться.

     Вот только без животного в доме стало как-то тоскливо. Ближе ко дню рождения я стала просить у родителей в подарок собаку. В принципе, родители были не против. Но по поводу размеров собаки стали спорить. Сначала я думала, что появится подобие Жульки. То есть, нормального размера двортерьер. Но мама взбунтовалась, по ее мнению, собака в нашей малогабаритной конурке должна быть, чем меньше, тем лучше.

     Ладно, решено было в конце февраля в выходной на птичьем рынке подыскать щенка, подходящего по описанию на мамин идеал. На базаре от изобилия трогательных малышей всех мастей, размеров и пород с проникающим в душу взглядом мы просто обалдели. Ко многим подходили, но как-то не задерживались. Замерзли, было достаточно ветрено. Уже решили, что этот поход не удачный, надо возвращаться.

      И вдруг у девочки подростка за пазухой полушубка я увидела блестящий крошечный черный нос. Глаз не было видно. Щенка не очень хорошо содержали, и глазки у него были грязные, закисшие и закрыты постоянно. Я почувствовала, как сердце мое забилось чаще. Ничего не сказав маме, я упросила ее сделать еще один кружочек по рынку. Для вида быстренько заглянула в несколько корзин, выставленных на столах, поднимая теплые одеяльца. Но ни один щенок не вызвал у меня такого трепетного смешанного чувства жалости и умиления одновременно. Прибавив шагу, мы вернулись к девочке в полушубке.
 
     Попросили ее показать нам кроху целиком. Она вынула из шубы дрожащее существо, которое оказалось щенком карликового пинчера, черненького с рыжими подпалинками. Ему было меньше двух месяцев, и даже хвостик еще не купировали. Расплатившись с девочкой и спрятав драгоценное приобретение на груди у мамы, помчались на автобус.
 
     Дома нас в нетерпении поджидал отец. Когда мы вошли в дом, папа удивленно поднял брови: «А где собака?» Из недр душегреи мама извлекла сладко сопящего щенка. Я затаила дыхание. Худосочное тельце, грязные глазки, висячие уши и свисающий мышиный хвост не вызвали у папы симпатии. Он поднял собаку, поместившуюся на его ладони целиком, и стал пристально рассматривать. Потом изрек: «А вы уверены, что вы именно собаку купили?» Я ужаснулась мысли, что вот сейчас он отправит нас назад отдавать щенка.

     После этих его слов с трудом стала рассказывать, что это такая порода, что глазки вылечим, ушки скоро у него сами встанут, а хвостик нужно у ветеринара отрезать. Папа, увидев, мои округлившиеся от ужаса глаза, пахнул дымом папиросы и улыбнулся. Щенок сначала зевнул, потом смачно чихнул. «Главное, чтоб тебе нравился», - сказал отец. После этого все расслабились.

     Ни к какому ветеринару мы, конечно же, не пошли. Папа эту экзекуцию провел сам. И не просто хвостик отрезал, а еще и зашил кончик красивыми стежками. Заживало все хорошо после регулярной обработки зеленкой.

      Через несколько дней встал ребром вопрос о кличке. Банальных Дружков, Жульбарсов и т.д. в нашей семье не хотелось. Но присмотревшись как следует к нашей собаке, мы вдруг обнаружили, что у него было интересное телосложение. Наш малыш был что в длину, что в высоту одинакового размера. Поэтому, мы назвали его Кубик.

     Щенок подрастал. Его детскую нескладность и шаткость походки сменила грациозность осанки. Ушки уже стояли торчком, шерсть стала гладкой и блестящей, глазки очистились. Мы вдруг поняли, что наш Кубик стал просто красавцем. И абсолютной уменьшенной копией породы добермана пинчера. Весь двор его тоже любил и за ласковый, веселый нрав, и за внешность.

     Это была отдушина для всей нашей семьи. Гулял кубик сам во дворе. А после прогулки громким лаем просил у дверей впустить его. Всего пару лет эта кроха нас радовала своим существованием. А потом случилось несчастье.

     Зимним вечером перед сном родители, как всегда выпустили Кубика на прогулку. Он как-то подозрительно долго не возвращался. Сначала мама вышла на улицу его звать. Потом уже вместе с папой она оббежала весь двор. Собачки нигде не было. Ночью выпал снег.

      Мама выдвинула предположение, что он мог выбежать за калитку, если соседи ее забыли закрыть. Меня уговорили лечь спать, а родители побежали искать Кубика на улицу. Но не только на улице, а на районе его не нашли. Бегали в поисках всю ночь.

     Папа с мамой вернулись домой. Немного отдохнули, думали за это время пес вернется. Потом стало светать. И перед работой родители снова пробежали вдоль и поперек всю улицу. На всякий случай зашли в наш сад. И уже окоченевший трупик, засыпанный свежим снегом, нашли под соседским забором.
 
     Мама стала громко плакать. Но папа ей запретил, чтоб меня не разбудить. Рассмотрели Кубика, чтоб понять, как он погиб. Оказалось, что его тельце пронзили несколько раз металлическим ломом. Вызывало кучу вопросов, у кого поднялась рука на маленькое безобидное существо. Из соседей во дворе точно никто такого сотворить не мог. Только чужой был способен на подобный садизм. За что?
 
     Позже, после многочисленных расспросов у соседей во дворе и за его пределами выяснилось, что соседская цыганская семья имела дворовую собаку, суку, которая жила в будке. Кубик к ней несколько раз проникал через дырку в заборе во время прогулок. Эти свидания продолжались почти ежедневно.

      И вместо того, чтоб высказать недовольство нам, эти нелюди пытались сначала выгнать его из будки. А когда он от испуга забился вглубь будки, с особой жестокостью просто стали бить и протыкать его ломом. Когда пес затих, они вытащили и выбросили его нам через забор.

       Родители, узнав, что это были соседские цыгане, пошли выяснять отношения. Папа сильно ругался и матерился, заикаясь от волнения. Но эти скоты отпирались как могли. Вернувшись домой, папа в запале планировал месть. Но через несколько дней все же успокоился.

     Все это, естественно родители рассказали мне только через несколько лет. А проснувшись, я услышала историю о том, что Кубик убежал.

     Господи, кем же надо быть, чтоб имея у себя на содержании животное, к чужому испытывать столько ненависти. Ведь о том, что это наша собака, знали все вокруг. И с соседями этими у нас никогда конфликтов никаких не было.

     Если бы родители не сумели пощадить мою психику, я не знаю, как бы я пережила эту чудовищную историю в восемь лет. Хорошо, что окоченевший трупик мне не показали.

     Конечно, песик доставлял нам столько радости, что уже вскорости захотелось найти ему замену. Родители сначала сопротивлялись, на столько их впечатлила эта трагическая история. Но я затосковала. Стала плакать ночами. Все время я засыпала с Кубиком в обнимку, а теперь этого комочка так не хватало.

     Мама предложила все же попробовать еще раз завести питомца. Передо мной стояла нелегкая задача. Я хотела найти копию любимца. И таки это у меня получилось. На том же рынке мы увидели почти один в один похожего щенка. Только он постарше был.

      Так у нас появился Кубик №2. Никто меня не предупредил, что нельзя собак называть одним и тем же именем, если с предшественником случилось несчастье. Но тогда я не знала, какая судьба ожидает моего пса.

     Кубик был похож на первого собрата только внешне. Характер же у питомца был нордический. Это в полном смысле слова был самый суровый охранник. Охранял всех и вся. Никакую еду или косточку у него невозможно было не то чтобы отнять, даже приблизиться было нельзя.

      И кстати, эта жадность у него была отнюдь не врожденным качеством. Благодаря папиной дрессуре, наш суровый волкодав двадцать пять сантиметров в длину и двадцать пять сантиметров в высоту нагонял на всех ужас.
 
     Как только к, умильного вида, песику протягивали руку за предметом, который в этот момент находился рядом с ним, свершалось превращение. Вместо собачки перед вами оказывалось ощетинившееся, оскалившееся, сгорбившееся, рычащее чудовище. Оно с жутким лязгом клыков прыгало на вашу руку. И горе тому, кто не успевал вовремя ее отдернуть.
 
     Назначение предмета не имело никакого значения. Логика у Кубика была простая. Раз отнимают, значит, это что-то ценное. А раз ценное, значит, мое! А если мое, то надо защищать, не отдам!

     Однажды папа, благодаря этой самоотверженной манере Кубика защищать добро, выиграл спор у соседей. Он с дядей Васей Полицаем поспорил, что наша собака съест горькую лекарственную ромашку прямо с куста, произраставшего у забора.

      Правда, не с первой попытки. Кубик долго рычал, скалился и плевался, но стойко стоял на страже ромашки. Жрать ее не хотелось, но отдать, значило посрамить себя и свою репутацию «грозы двора». Папа с зловеще шевелящимися пальцами на руке то приближался, то отходил от звереныша. Это продолжалось довольно долго. Спор был под угрозой.
 
     И вот на свою беду дядя Вася включился в процесс травли. Тут то пружина и разжалась! Кубик сначала скакнул к его руке, затем резко развернулся, и с остервенением сорвал и слопал ромашку. Даже не поморщился. Я ее потом сама попробовала на вкус, горькая до ужаса. Смеялись все так, что аж слезы выступили. Соседи все приговаривали, что нам нужно с этим номером в цирке выступать.

      Как-то так сложилось, что одновременно под моей опекой оказалось в нашей маленькой квартирке много разного зверья.
 
     Это было весной. В клетке жил раненный воробей. Его я отняла у кошки в саду. Потом одна из одноклассниц стала раздавать размножившихся без меры хомяков. И мне досталась сладкая парочка, рыжая Машка и розовый Лютик. Ну, и Кубик продолжал у нас жить.

     Так вот о хомяках. Папа конечно был страшно против их появления в доме. Аргументировал тем, что от них в комнате будет стоять неприятный запах.
 
      А я выдвигала контраргумент. Подругу надо было выручать, иначе грызунов грозились утопить. С такой жестокостью я никак мириться не хотела.
 
     В конце концов мягкосердечный папа растаял под моим напором, но взял с меня обещание, что вонючую клетку чистить буду я. Я сказала, что не возражаю, но пока у нас клетки нет никакой. Можно было выселить воробья, но его крыло еще не совсем зажило.    Поэтому отцу тоже пришлось взять на себя обязательство изготовить клетку.

      У моего мастеровитого отца это не заняло много времени. Но пока семейка жила в трехлитровой банке, она сумела сбежать и спрятаться в ящике дивана. Нашли мы ее не сразу. Поэтому уже через два дня беглецов переселили в блестящие новенькие алюминиевые апартаменты. Мама с работы принесла ватина, застелить уголок для сна в клетке. Хомякам, вроде понравилось новое жилище, с крошечной поилкой для воды и выдвижной кормушкой для зерна.
 
     А затем через некоторое время мы стали слышать среди ночи странный скрежет. Долго не могли понять природу звука. Но однажды, резко включив свет, застали арестантов за подготовкой к побегу. Хитрые подлецы, поняв, что их застукали, тут же зарылись с головой в ватин. Мы обнаружили, что они пытаются разгрызть прутья клетки. Папа эти места подремонтировал. Но мы не оценили упорство наших пушистых гангстеров.
 
    Через два дня часть клетки все же была распилена острыми резцами грызунов, как ножовкой. И пушистые Бони и Клайд, сбежали, не забыв, впрочем, перед дорогой подкрепиться и набить про запас мешки за щеками.

     В этот раз на поиски ушло гораздо больше времени. Исследовав все углы и закоулки, устав, мы почти уже смирились с пропажей. Но тут наша злобная ищейка стала неистово лаять во дворе. Выглянув на улицу, мы застали такую картину. Кубик челноком нырял под крыльцо то с одной, то с другой, стороны. Шнырнет под ступеньку, повозится, поворчит там, и с другой стороны выползает.

     Мы поняли, что парочку он нашел. Пришлось папе, вооружиться фонариком и лезть под пол. Добыли ушастых и стали думать, что делать с клеткой. Хлипкий вариант вскоре был заменен стальным.

      Папа и здесь свою творческую жилку использовал. Клетка не просто была новой, но и усовершенствованной. С широкой верхней дверкой, с крепким крючочком. И с фанерным домиком, у которого был вход и окошко. А еще у домика снималась двускатная крыша, чтоб можно было заглянуть и подстилку поменять.

      С более комфортабельным жильем и характер у наших хомяков улучшился. Они остепенились и стали мечтать о потомстве. Вскоре Машка перестала выходить из домика. А Лютик заботливо все, что ей было необходимо, стаскивал в спальню. И морковочку, и травку, и жеванную газетку. Он выглядел так комично с раздутыми больше, чем сам, щеками.

      Мы, понимая ответственность момента, не мешали им. А через несколько недель меня подозвал папа к клетке, открыл крышку. И я увидела копошащуюся, розовую, едва слышно попискивающую массу. Малыши были совершенно лысыми, слепыми, безухими. Больше они походили не на своих пушистых родителей, а на личинки какого-то насекомого. Их было так много, что мы даже не смогли их пересчитать в первый раз. Когда малыши стали немного подрастать, выяснилось, что наши неуемные родители перещеголяли все допустимые нормы рождаемости хомяков. Родилось поровну розовых и рыжих, шесть таких и шесть таких.

      За этим многочисленным выводком с интересом наблюдал Кубик, сидя у папы на коленях. Он как-то странно стал подвывать. С какой-то тоской или нежностью. Мы так и не поняли. Но его привязанность и какая-то преувеличенная родительская забота стала проявляться с каждым днем все больше.

      Когда я с клеткой выходила на крыльцо, Кубик уже был на страже. Для чистки клетки мне необходимо было все из нее вытащить. Гнездо тоже нужно было на время извлечь из домика. Кубик укладывался рядом, передними лапками обнимал ватин с малышами. Если они, еще слепые и неуклюжие, пытались расползаться в разные стороны, он осторожными движениями, как руками, сгребал их опять на ватин, подталкивая носом.
 
     Эту картину нельзя было не оценить. И пройти мимо такой нежности и заботы было нельзя. Вот такую идиллию и попыталась однажды рассмотреть проходившая мимо соседка тетя Тома.

      Шла по дорожке мимо крыльца, увидела копошащихся зверьков: «Ой, а что это там у вас такое?» Я, зная, как Кубик умеет защищать свое, честно ее предупредила, что лучше не подходить близко. Она беспечно махнула рукой и стала наклоняться, приближаясь к крыльцу. Тут наш злюка вскочил на ноги, в три прыжка достиг тети Томы и с рычанием цапнул ее за лодыжку. Соседка отпрянула, но наш сторожевой не успокоился, пока она не убралась восвояси. А затем с чувством выполненного долга улегся на свое место и стал нянчить детский сад.

     Хомяки подрастали, им стало тесно в одном доме. И теперь уже настала моя очередь носиться по друзьям и одноклассникам с предложением подарить им пушистых зверьков. Половину пристроила я, половину – родители. Машка с Лютиком благополучно прожили свою короткую жизнь.

     А вот Кубик №2 все же сбежал. Его завлекла приблудившаяся рыжая собака. Улучив момент, он выскользнул в приоткрытую калитку. Соседи видели, как он с ней добежал до перекрестка. Домой он так и не вернулся. Мы несколько дней далеко за пределы района ходили его искать, но кто-то сказал нам, будто его молодая пара подобрала.

     В то время на таких маленьких собачек никаких ошейников от блох не одевали, а с блохами сражались, дустовым мылом. Поэтому, конечно, никак было не понять, что это домашний пес. Вот ребята его и забрали. Удивительно, как он дался им в руки со своим характером.

     Следующей собакой стал Чарлик. Он был из породы чихуахуа. Черненький с песочного цвета лапками и мордочкой, с мохнатыми ушками и длинным пушистым хвостиком. Он был очень резвый, жизнерадостный, с легким покладистым характером.
 
     Неприятности начались тогда, когда стала подрастать наша Юля. Она стала изучать свое жизненное пространство, естественно ползком. Собачка стала ее воспринимать, как равную себе. В виде забавы, она запрыгивала сверху на ребенка, порыкивала. Сестра не всегда ловко хватала ее цепкими ручонками и довольно больно сжимала пальцами кожу. Чарлик от боли огрызался. В общем, в таких потасовках часто страдали оба малыша. Нужен был глаз да глаз.

     К тому же детеныши перенимали друг у друга повадки. И вскоре, оставленные без присмотра на коврике косточки, перекочевали в рот к нашей Юле. Она с аппетитом грызла их, держа двумя руками. Ребенку развиваться было решительно негде. Она вынуждена была ползать и в комнате, и в коридоре. Псу тоже особо было не разгуляться. Так что они делили между собой общую территорию. Последней каплей, повлиявшей на судьбу Чарлика стала вода, выпитая сестрой из собачьей миски. Мама попросила отца поговорить с бабкой и дедом, чтоб они забрали собаку к себе, до нашего переезда.
 
     Старики песика полюбили. И он так и остался у них на совсем.

     А когда мы немного обжились в новой квартире, захотели купить овчарку. Именно эту породу всегда мечтал иметь отец. Папа как-то устал от маленьких собачек. Ему нужен был компаньон посерьезней.

     Вот тогда мы вдвоем и отправились смотреть молодого кобеля овчарки. Когда мы вошли, нас встретил огромный пес, вставший на задние лапы. Хозяин едва удерживал его за ошейник возле себя. Кроме его размеров и довольно агрессивного характера, смутил и возраст. Мы хотели собаку моложе. Да и за младшую сестру стало страшновато.

     Тогда нам предложили посмотреть сестричку этого монстра. Сказали, что ей пять месяцев. Мы поехали по указанному адресу.

     Эта девочка нам сразу понравилась. И окрас у нее был красивый. Почти угольного цвета морда с черными очками и карими глазами, которые сразу выдавали интеллект собаки, нас покорили.

     Мы забрали щенка уже с именем и родословной. Так в нашей семье появилась Джера.
 
     Отец очень серьезно подошел к воспитанию щенка, понимая, какая собака будет расти рядом с маленьким ребенком. Джеру сразу отвели в кинологическую школу, где собаки и их хозяин проходили курсы подготовки служебных собак. Человек должен был первым выполнить положенный трюк или команду, чтоб показать пример питомцу. Потом это задание должны были выполнить двое. А уж затем собака самостоятельно выполняла приказания.
 
     Утром и днем с щенком выходила гулять я. А вечером на тренировку отправлялся папа. Конечно, по совету инструктора мы приобрели все необходимое снаряжение для охранной собаки. Ошейники обычный и строгий, поводки длинный и короткий, намордники кожаный и строгий металлический, плетку для воспитательных целей и две миски.

     С маленькой Джерой в компании со своей одноклассницей, у которой была такого же возраста овчарка, мы гуляли на стадионе за школой. И случилась одна жуткая история, наложившая отпечаток и на психику моей собаки, и на мою.

     По кругу на беговой дорожке бегал мужчина. Наши пятимесячные малыши были спущены с поводков в этот момент. Их привлек вид бегущего человека. В виде забавы они увязались за ним, с лаем прыгая по обе стороны от бегуна.

     Мы с подругой стали догонять щенков. И в этот момент раздался визг. В руках у шизофреника оказалась длинная заточенная спица от велосипеда.

     Оказывается, что это злобное существо для защиты не известно от кого, то ли от людей, то ли от животных, бегал наперевес с таким оружием. И в какой-то момент, увидев двух маленьких щенков без хозяев, просто стал тыкать в них спицей. Щенку Ольги досталось, а моя Джера успела отскочить.
 
     Но и собаки, и мы очень испугались. Надо было видеть это перекошенное лицо маньяка и слышать его злобное шипение, когда он пытался проткнуть прутом щенков. Мы еле успели оттащить их, чтоб никто не пострадал. На наше счастье за нас заступился прохожий, и все обошлось одной царапиной у собаки подруги.

     Я даже предположить не могла, как четко наша Джера запомнила этого нелюдя, и чем впоследствии это может обернуться.

     Джера росла крепкой, выносливой, послушной собакой. У нее был веселый нрав. Только без прогулки, чтоб не нашкодить, пока было тяжело. Если я, приходя из школы обнаруживала кучку, лужу или съеденную вещь в доме, приходилось за собакой убирать. Ну а для профилактики проказницу надо было формально наказать. Именно для этих целей и служила небольшая плеточка.

     Кинологи объяснили, что овчарку ни в коем случае нельзя наказывать поводком. Что должен существовать предмет специально для наказания. А поводок должен ассоциироваться только с удовольствием от прогулок. Джера быстро выучила, что в случае, когда будет обнаружена шкода, наказание наступит неизбежно. Поэтому перед тем, как нагадить или напроказничать, она предусмотрительно прятала свою плетку.

     Увидев, что день проходил в квартире бурно, я ее начинала журить: «Ай-яй-яй! Кто у нас плохая собака? Кого надо наказать?» Джера с покорным видом подходила ко мне, понимая, что набезобразничала. «А где наша плетка?» - спрашивала я, сидя на диване и сурово сдвинув брови. Где бы не был спрятан предмет экзекуции, под шкафом, под диваном, на балконе, собака сама его находила и приносила в зубах. С опущенными ушами, поджатым хвостом и печальным взглядом, полным мольбы, Джера ждала шлепков по попке. Конечно, они были не сильными, но достаточно чувствительными, чтоб восприниматься, как заслуженное наказание. После того, как плетка была отброшена в сторону, девочка с чувством искупленной вины, радостно улыбалась. Уши вновь вставали торчком, хвост распрямлялся. Эта картина не могла оставить равнодушным никого, кто видел ее хотя бы раз.

     Собака очень любила снег. В заснеженном поле на раздолье на старом аэродроме она носилась по сугробам, выше своего роста. Опустив голову и присев на задних лапах, Джера ныряла под покров снега. Пронесшись внутри огромного сугроба, выныривала в неожиданном месте с большой кучей снега на носу и голове. Это было очень смешно. В зимние забавы были привлечены все. Папа сделал упряжь для санок, впрягал туда Джерку, и она катала нашу Юлю. К обоюдному удовольствию и облегчению родителей это развлечение ни ребенку, ни собаке не надоедало.

    Джера стала очень пушистой, красивой собакой. Вот только размеры ее по мере взросления уже переваливали за стандартные. И это стало создавать нам некоторые неудобства. Папа вышколил овчарку, до подчинения жестам. Но многие, сталкиваясь с ней в подъезде или перед лифтом, шарахались в сторону с воплями, только из-за ее величины. И, несмотря на то, что на собаке был намордник, без хозяина она нигде не гуляла, людям невозможно было объяснить, бояться нечего. Что они свей неадекватной реакцией, наоборот могут спровоцировать собаку, если и не на агрессию, то на ненужное возбуждение.

     В возрасте около года Джера шла с папой на тренировку. На встречу им бежал спортсмен. Непонятно почему (для папы), собака встала на задние лапы, страшно оскалилась и стала с лаем рваться на мужика. Отец еле осадил ее. Ничего не понимая, он продолжил путь, удивляясь реакции собаки. Это поведение было абсолютно нетипичным для нее.

     Пройдя уже очень приличное расстояние, подойдя к площадке для тренировки, папа спустил Джеру с поводка. Не успел он и глазом моргнуть, как собака развернулась и пулей понеслась в обратную сторону, не обращая внимания на окрики и приказ вернуться. Папа побежал следом. Он увидел, как обученная задерживать преступников и врагов собака, взлетела в прыжке. Передними лапами она толкнула мужика в спину и пыталась упавшего грызть за шею. Только наличие металлического намордника не дало случиться непоправимому. Подбежавший отец, оттащил собаку, и не слушающий вопросов и извинений бегун быстро испарился.

     Позже, вернувшись с тренировки, папа рассказал про этот случай. А через некоторое время показал этого спортсмена мне на улице. Вот тогда и стала понятна злоба, с которой собака его чуть не загрызла. Маньяком, который когда-то пытался убить нашу Джеру, и оказался встреченный бегун. Удивительно, сколько времени она в памяти хранила ненавистный образ, вынашивала план мести.

     Наша любимица росла. В ее огромной пасти во время совместных игр целиком помещалась голова сестры. Она беззлобно рычала, обслюнявив лицо и уши Юли. Крупная собака во время игры носилась по квартире с таким топотом, что посуда в серванте подпрыгивала и звенела.

     У нее был странный раздражитель, слово «ку-ку», которое она терпеть не могла. Как только скажешь «ку-ку», наш теленок несся с невероятной скоростью на тебя и загонял лаем на спинку дивана. И только, сидя в условно безопасном месте и встречая ее возгласом: «Фу, Джера, фу!», - можно было эту махину остановить и успокоить. Потом все смеялись и фокус с «ку-ку» повторяли. Невозможно было понять, чем так раздражает ее это слово.

     Со временем Джера стала лаять на тех, кто при встрече с ней кричал от страха или бежал. Нареканий от соседей становилось все больше. И папа принял решение уступить уговорам знакомого военного, который долго его упрашивал отдать собаку. Для службы на границе она очень подходила и выучкой, и размерами. Вот, когда ей исполнилось чуть больше двух лет, Джера отправилась защищать рубежи Родины. Перед отъездом новый хозяин обещал писать, как приживется собака на новом месте, но своего обещания так и не выполнил.

     А потом в нашей семье снова появилась маленькая собачка. Не могли мы жить без животных рядом.

     На этот раз инициатором и заговорщиком была мама. Она у кого-то из знакомых увидела карликового пуделя. Те дали ей телефон клуба собаководов, и мама выбрала щенка. Собака по тем временам с родословной и хорошими данными стоила дорого. Поэтому, подкопив денег, мама решила никого не посвящать в такую дорогостоящую покупку, поставив нас просто перед фактом. Она боялась, что папа не даст согласия.

     Темно-пепельный двухмесячный щенок с голубыми глазами ее просто покорил. А когда она увидела, как красиво выглядят стриженные маленькие собачки, не устояла, купила и принесла за пазухой домой.
 
     Пришла мама после работы очень поздно. Папа уже спал. Я вышла ее встречать и взвизгнула, увидев умильную мордочку. Мама прошептала: «Чш-ш-ш! Тише! Пошли!»

     Тихонько прокравшись в спальню, мы положили мохнатый комочек на грудь спящему отцу. Щенок стал посапывать и попискивать. И в конце концов ткнулся мокрым носом папе в нос.
 
     Отец от неожиданности вытаращился еще несфокусированным взглядом спросонья на темное пятно. «Ой! Что это? Ой! Кто это?» - воскликнул он. «Это пуделешечка, девочка» - ответила мама. «А откуда ЭТО взялось?» - спросил наивный папа. «Купила» - дрогнувшим голосом созналась мама. И, когда папе озвучили сумму, в которую обошлась эта покупка, он воскликнул: «Так вот, как тебя зовут, Получка! Получечка моя!»

     Щенок радостно откликнулся на издевательское прозвище. Еще с неделю наша собака ходила Получкой. Потом все же в соответствии с договоренностью в клубе заводчиков пуделей и родословной пришлось ей дать, так сказать, «человеческое имя». И малышка стала Джесси.

     Бог мой! Как же папа ее любил! Этому животному позволялось все. Кормиле ее всякими не очень полезными вкусностями. Тискали и позволяли спать в постели. Наша избалованная принцесса имела привычку с младенчества засыпать, что-то посасывая или пожевывая во рту. Чаще всего это были уголки постельного белья. Она пристраивалась к подушке, брала в рот уголок ткани, и, чмокая, засыпала.
 
     В конце концов в доме не осталось ничего с целыми уголками. Скруглились углы на ковровых дорожках. Наволочки, пододеяльники и простыни все были с дырочками на углах. Книжные томики, кожаные перчатки, обувь, все было с отметинами от остреньких зубов Джесси. Перевоспитать ее так и не получилось. Дальше в расход под мохнатую пилу были пущены кресла, ножки у табуретов, обивка на двери.
 
     Аппетит у проказницы был чудовищный. Она ела съедобную еду и несъедобную еду. И доказывала нам, что ничего несъедобного не бывает. Просто это надо уметь съесть. В конце концов ее фигура стала больше походить на грушу. Головка маленькая, а попа огромная. Но, не взирая на то, что она всегда была модно стриженной, ухоженной собакой, выглядела просто уморительно.

     Научившись жалобно выклянчивать вкусняшки, Джесси превратила это в бесплатное представление. Когда мы или собравшиеся гости сидели за столом, она взбиралась на свободный стул, клала передние лапы на скатерть, опускала морду на лапки и с несчастным видом громко прерывисто вздыхала. И не проронив ни звука, одним лишь жалобным видом добивалась подношений от публики, не оставшейся равнодушной.
 
      Папа никогда не выбрасывал остатки хлеба, он высушивал его на радиаторе отопления в кухне. А так, как батарея была достаточно низко расположена, то иногда папины запасы подворовывала Джесси. И конечно сухарики сказывались на ее фигуре.

      Я уже рассказывала о Клыковых (дядя Толя был геологом). Семья дяди Толи и тети Дины была веселой и общительной. Я прекрасно общалась с их дочерью Наташей. У нас были общие интересы. Она была безразлична к геологии, зато любила живопись и разбиралась в ней. Правда, направления нас интересовали разные. Она любила импрессионизм, я – реализм. Ее завораживали Поль Гоген и Клод Моне. А я любила Илью Репина и Василия Сурикова.

     А еще нас объединяла любовь к животным. В семье Клыковых проживали два питомца, кот Кеша и белый кроль. Я, к сожалению, уже не вспомню его кличку. Но оба эти существа вызывали у нас неподдельный восторг и своими габаритами, и своими характерами.
 
     Кот Инокентий сибирской породы был вольяжно-ленивым раскормленным любимцем. Чаще всего он лежал на своем кресле. И только запах еды выводил его из сонного состояния. Котяра возлежал на спинке раскладного кресла. Кстати, кресло было немаленькое. Длина его спинки была около семидесяти сантиметров, а ширина около двадцати.
 
     Так вот, ленивец растягивался на брюхе вдоль спинки кресла, свесив по бокам четыре лапы, голову и хвост. Обвисшее, расслабленное тело животины казалось еще больше за счет пушистой густой шерсти. И только услышав, доносившийся с кухни, звон посуды, Кешка накрахмаливал уши с кисточками, как у рыси. Хитрющие зеленые глаза приоткрывались, нос начинал подрагивать от доносившихся запахов. И жиртрест стекал с кресла. Именно стекал, а не сползал. Так как его передвижения не сопровождались шевелением лап. Это было похоже на движения змеи. Только незаметные усилия мышц давали ему возможность соскользнуть и плюхнуться на дощатый пол. Несмотря на свои невообразимые размеры, довольно грациозно Кеша отправлялся трапезничать.

     Кроль еще крошкой появился у Наташи, как подарок ко дню рождения. Причем, родственники весьма своеобразно вручили ей этот подарок. Со словами: «Ну, подрастет, надоест, съедите его на Новый год», -дядька раскрыл корзинку, в которой лежал махонький белый пушистый шарик. Взяв в руки презент, Наташа с широко открытыми от ужаса и наполненными слезами глазами, повернула голову к маме: «Мама, давай не будем его есть». Дрожащий голос дочери просто не оставлял никакой другой альтернативы, как растить этого кролика. Он прижился и стал конкурировать с Кешей и в скорости поглощения еды, и в скорости набора веса. И очень быстро эти два животных уже почти не отличались в размерах.

      Кроль был так же любим безмерно. К тому же, этот ушастик оказался весьма способным к дрессуре. Его выучили ходить в туалет, как все нормальные люди.
 
      Моя первая встреча с ним состоялась, когда он уже был похож на огромную грушу, как и наша собака Джесси. Мы сидели в гостиной на диване. И вдруг мое внимание привлек странный звук. Гулкое размеренное «дум-дум-дум» раздавалось в коридоре. Что-то стучало по доскам пола. Я спросила, что это за грохот. Тетя Дина, хитро усмехнувшись, сказала: «Сейчас сама увидишь». В проеме двери показалась голова с обвисшими ярко-розовыми ушами. На минуту задержавшись, вытаращив красные глаза, кроль принюхивался к чужому запаху. Решив его расположить к себе, я выудила из салата капусту и протянула руку. Оживившись при виде лакомства, кролик поднял оба уха и направился ко мне. Тут я и рассмотрела его целиком. Голова почти нормального размера, лапки передние тоже, а вот попа была словно пришита от другого тела. Рыжеватые задние лапы были длиннющими. Огромная толстая задница тяжело отрывалась от пола и с грохотом опускалась на доски в прыжках.
 
     Через какое-то время, быстро сжевав угощение, гигант также громогласно удалился из гостиной. И тетя Дина шепотом меня позвала в коридор. Дверь в туалет была открыта. Картину, которая предстала передо мной, мне не забыть до смертного одра!
 
     В старом крошечном помещении помещался только унитаз с деревянным крашеным сиденьем. На нем сверху восседал кроль, чудом балансируя на гладком округлом кольце. Выпученные от напряжения красные глаза, остановились на одной точке, уши повисли в разные стороны. Кроль был очень сосредоточен, и мы не стали ему мешать. Я, зажав рот и сдерживая смех, на цыпочках вернулась в гостиную. Все помнят старый смешной анекдот про какающую мышку. Так вот какающий кролик впечатляет не меньше. Дома, рассказывая про эту сцену и изображая в лицах, так сказать, весь процесс, мы очень насмешили маму.

     Папа лечил наших собак сам, без всяких ветеринаров. И даже роды принимал самостоятельно на дому. У него так ловко и быстро это получалось. Не задышавшего вовремя щенка, папа продул через мордочку и реанимировал.

     Я как завороженная следила за его манипуляциями.
 
     А потом слух о его необычном умении дошел до знакомых из соседнего дома. У них мучилась в родах собака. Позвали папу, он повернул крупного щенка в животе у суки. Родился малыш. Выжили и мама, и щенки.

     Вынимал застрявшие в горле кости собаки, лечил гнойные воспаления. И от мастита Джеси спас папа. Делал уколы, массаж.

     Наш доктор Айболит нигде этому не учился, просто он не был равнодушным к страданиям животного. И предпочитал не ждать помощи от посторонних, а действовать здесь и сейчас, пока есть время и шанс спасти живое существо.

     А в конце жизни папа сделал подарок мне и моей семье, привезя в Подмосковье крошечного щенка пуделя. Его папа подарил, когда моей дочери было три года. Но трагическая случайность уже после смерти папы и жизнь нашего пса Чипа оборвала. Папа ушел и его подарок нас покинул.

     ЛЮБОВЬ

     Любовь в нашем доме присутствовала всегда. Правда, мама иногда в ней почему-то сомневалась. Но со стороны видней. И приглядевшись к взаимоотношениям в семье, даже посторонний понимал, отец очень любил мать.

     Так совпало, что и у мамы, и отца были предыдущие браки. Отношения развалились довольно скоро. И ни один из них не успел обзавестись детьми. Недолго погрустив на тему разводов, очень молодые папа и мама отправились на танцы. Там и познакомились. Отец недолго ухаживал за мамой, просто ходили после танцев гулять до утра.

     В один из летних выходных родители отправились на прогулку в парк. Там им захотелось что-то перекусить и попить. Как-то вышло, что отец остался у прилавка летнего буфета заказ делать. А мама в сторонке его дожидалась. Какая-то пьянь стала к ней приставать. Отец это увидел, и дело дошло до потасовки. В драке папа вынул из кармана перочинный нож и полоснул одного из обидчиков по руке.

     Кто-то вызвал милицию. Вовремя сообразив, чем может закончиться эта история для отца, мама взяла ножичек, как-то незаметно отошла от места драки на приличное расстояние и швырнула его далеко в какие-то густые заросли. История замялась на месте. Да и порез у пьянчужки был несерьезный.

     Эта история подхлестнула их отношения. И вскоре отец пригласил маму вместе с его родителями позагорать и искупаться в реке.
 
     Мама в молодости была очень худенькая, прямо тростиночка, но очень красивая. От ребят у нее не было отбоя. Она училась в ремесленном училище, обладала хорошим вкусом, всегда красиво одевалась. В том числе и благодаря, своему умению шить. И пока не было серьезных отношений, никогда не комплексовала из-за своей худобы и кривоватых ног. Могла даже с подружками посмеяться над собой: «Фигурка ничего, только между ног ведро со свистом пролетает!»

     А тут вдруг занервничала, получив приглашение от отца познакомиться с его родителями. Да еще где, на пляже. Молодой парень ей очень понравился, не хотелось сразу его вот так отпугнуть своим недостатком во внешности.
 
      Но решила, будь что будет. Лучше пусть увидит ее кривые ноги, костлявые ключицы и сразу исчезнет из жизни, пока не влюбилась без памяти.

     Не знала мама, что ровно на ту же тему очень сомневался и папа. У него были свои тараканы в голове по поводу внешности. В молодости у отца были оттопыренные уши. И чем короче была стрижка, тем более заметна эта лопоухость. Послевоенные подростки были все стрижены коротко, как уголовники. И чтоб вши не завелись, и чтоб отрастало подольше.

     Хорошо, что мода стала меняться, и во времена стиляг, из шестидесятых, стрижки стали носить с длинными челками. У папы были красивые волнистые волосы. Так что он тоже, как умел, прятал свой, как ему казалось, недостаток.

     Оказавшись на пляже, мама без промедления сдернула с себя узкое платьице и бухнулась в песок, чтоб ноги не рассматривали. Познакомилась с будущими свекром и свекровью. Поговорили вполне приветливо. И мысли о некрасивой фигуре ее быстро покинули.

     Отец часто над мамой подшучивал. Но она тоже в долгу не оставалась. Запомнилась шутка, повторяющаяся в нашей семье часто. "Ты бе-е-е, баран! Упрямство - твое второе имя!" Звучало в каком-нибудь несерьезном споре, когда у мамы заканчивались аргументы. Папин ответ звучал особенно смешно, если учесть, что у мамы были параметры манекенщицы: "А ты - корова, бодливая!"

     Папа за мать заступался всегда. Сначала отношения с родителями папы у нее были нормальные. Но со временем все как-то разладилось. И дед, и баба замучили ее сначала несправедливыми придирками, а потом и оскорблениями. Дед даже с табуреткой на маму бросался.

     Родители расписались в загсе уже после моего рождения. И, конечно этот факт стал самым болезненным укором для мамы в каждом скандале с родителями мужа.
 
     В конце концов бабка решила, что моя мама не подходящая партия для ее сыночка. В тайне от отца, стала подыскивать ему новую спутницу жизни, всерьез решив развести молодых.

     Однажды, когда отец был в отъезде, а мама была на работе, я осталась до позднего вечера одна дома. Мне было лет пять. Нужно сказать, что в то время я могла по предварительной договоренности с воспитательницей уйти из сада домой сама, либо в сопровождении родителей приятельницы, живущей недалеко от нас. В то время мы в пять-шесть лет были уже довольно самостоятельными.

     Неожиданно раздался стук в дверь. Но стучали не во входную, которая на тот момент еще была общей, а в дверь комнаты. Подумав, что заглянула бабка, я открыла.
 
     На пороге стояла незнакомая молодая размалеванная тетка. Она спросила, дома ли отец. Я ответила, что никого из родителей дома нет. Тетка прошла внутрь, на ходу доставая коробку то ли вишни, то ли чернослива в шоколаде.

     Стала задавать какие-то странные вопросы про взаимоотношения родителей, по-хозяйски расположившись на табурете за столом.
 
     В то время такие вкусные конфеты не всегда можно было достать. И за этой милой беседой я с аппетитом стала уплетать шоколад. Вот в этот момент и впорхнула в комнату мама. Увидев гостью, она почти без расспросов сразу поняла, кто это и зачем явилась. Ситуация, которая разыгралась в ту же минуту, очень походила на сцену из фильма «Любовь и голуби». С той только разницей, что в непрошенную гостью полетела вырванная из детских рук недоеденная коробка шоколадных конфет.

     А потом мама ворвалась на половину бабки и устроила той разнос по поводу сводничества.

     Когда вернулся отец, мама была черней тучи. Но он и правда в заговоре не участвовал, и новую невесту себе не выбирал. Даже знаком с ней не был. Это была целиком спланированная бабкой операция по внедрению любовницы в семью.

     Отец встал на мамину сторону. И всю последующую жизнь родители сквозь зубы общались со стариками. Но, когда случилось несчастье, и дед заболел раком, мать доставала ему и дефицитные лекарства, и икру черную, чтоб поддерживать силы больному. Потом такая же участь постигла и бабу. Мама, правда, не ездила к ней, отец сам ухаживал за больной матерью. Но все необходимое для ухода за серьезно больной свекровью мама обеспечивала, чем немало помогала папе.

     Однажды бабушка Паша за что-то разозлилась на отца. Я была еще мала, чтоб понять причину разлада между ними. Только помню, что мама бабушку просто выставила. Очень долго она к нам не приезжала. Но потом со временем обида утихла. Все по всем скучали. И мир снова воцарился в нашей семье. Отец никогда с бабушкой больше не конфликтовал. Да и она не могла не оценить его заботу на протяжении всей жизни и физическую помощь в поддержании дома в должном порядке.

     Через одиннадцать лет после меня родилась Юля, младшая сестра. О том, что я в семье буду не единственной папиной отрадой, я узнала летом.

     Меня в каникулы, как правило, отправляли на две смены в пионерский лагерь. Мама довольно долго ко мне не приезжала. Были отец, дед с бабкой. А мама появилась только через несколько недель какая-то округлившаяся. Вообще, она как-то необычно себя вела. На ее лице все время присутствовала какая-то блуждающая, загадочная полуулыбка.

     Был выходной день, соответственно родительское свидание. В такие дни разрешалось детей взять на прогулку за территорию лагеря, чтоб пообщаться с родителями. Мы все расположились на одном из косогоров, прямо на траве. Родители привезли разных вкусностей. Болтали о лагерных новостях.

     Потом почему-то повисла какая-то пауза. И папа отошел от нас, вроде бы, покурить. Мама с видом заговорщика придвинулась поближе и спросила, хотела бы я, чтоб в семье появилась сестричка или братик. «Ни за что!» - категорично отрубила я. Мама такой реакции не ожидала, растерянно заморгала и оглянулась на отца. «Почему?» - хором спросили родители.

     Я объяснила, что жить в одной комнате с вечно орущим младенцем хорошего мало. У родителей были вытянувшиеся от удивления лица. В этот момент я поняла, что со мной собственно никто не советуется, что вопрос уже решен. И меня просто тактично ставят перед фактом. Я в лоб и спросила маму, она что беременная. Мама со смущенной улыбкой подтвердила.

     Какое-то время матери пришлось полежать в больнице на сохранении. Я старалась отцу жизнь не осложнять. Училась, ходила на плаванье. Правда последний год. Он помимо работы и надзором за мной еще и приготовлениями к рождению ребенка занимался. Маму выписали. Она еще немного побыла дома. Но все же случились схватки до срока, и отец отправил ее в роддом.

     Если честно, то мы очень волновались по поводу здоровья матери. И в один прекрасный вечер 15 января отец влетел одетый в комнату, хохоча и заикаясь одновременно. «Ура! У нас еще одна ссыкуха родилась!» - орал он. Почему еще одна, я понимала. А почему ссыкуха – нет.

     Но радость отца разделяла. Наконец завершится эта неопределенность. Ребенок уже есть, значит с мамой все в порядке.

     На следующее утро мы понеслись в роддом. Естественно, никто внутрь нас не пустил. Поэтому мы по сугробам обежали здание и с обратной стороны нашли мамины окна. Она через стекло показала нам сверток из пеленок. По-моему, окна были на втором или даже на третьем этаже. И, понятное дело, лица нашей девочки мы не увидели. Но все равно какая-то несказанная радость нас обуяла. Мы как сумасшедшие прыгали и орали под окнами.
 
     С отцом нужно было съездить за коляской. Это был страшно дефицитный товар. И в отсутствии интернета необходимо было внимательно слушать знакомых. Возможно, кто-то в семье вырос из коляски. Или читать на столбах объявления. Но лучше всего съездить на барахолку. Там хоть какой-то выбор был. Мы нашли то, что нас вполне устроило. Не новая, но чистая, в хорошем состоянии коляска нам приглянулась в первую очередь расцветкой. Она была красная в белую и черную клеточку, не очень высокая и уютно глубокая.

     Эта модель была очень популярна в те годы. И даже в кадрах некоторых фильмов мелькала знакомая коляска.

     И в это время общих забот, беготни по городу за пеленками, сосками, марлей, клизмами и прочими странными, но необходимыми для младенца вещами, было очевидно, что отец безумно любит всех своих девочек.
 
     Очень увлекательно было придумывать имя девочке. Перебрали все понравившиеся. И вспомнили, что моего тренера в спортивной школе зовут Валерия Викторовна. Это сочетание нам с отцом понравилось. А с мамой в палате лежала роженица Юлия Викторовна. Ей это имя нравилось больше.
 
     В то время я еще не понимала, что мое детство ушло безвозвратно. Любовь родителей вдруг надо было делить на двое. Из Ируни или Ирочки я превратилась в Ирку. Сбегать на молочную кухню за питанием, постоять в очереди за дефицитными ползунками или колготками, сделать клизму стало моей ежедневной рутиной. Если летом была солнечная погода, мама вытаскивала во двор на траву раскладушку, укладывала туда Юлю, приказывала следить за ней и книгу читать по школьной летней программе.

     В какой-то момент в моей подростковой душе родились ревность и протест. Я больше не чувствовала себя любимой дочкой, я стала обслуживающим персоналом для маленького человека. Я сбежала. Ну, правда, недалеко. К любимой бабушке Паше.

     Масла в огонь моей ревности подливали еще и окружающие. На Диканевке соседи, не зная точных подробностей жизни моей мамы стали распространять слухи о том, что я папе не родная, что мама стала встречаться с отцом, будучи беременной от первого мужа. Они не знали, что первого ребенка она сохранять не стала. Моя приятельница Милка, которая была старше меня и жила через два двора, этими росказнями поделилась со мной. С ужасом от услышанного я взахлеб рассказала бабушке про то, что родители ко мне относятся не как к родной, младшей сестре, потому, что я, оказывается, не папина дочь.

     Она дала мне возможность выплакаться, потом отругала за то, что родители сейчас среди ночи носятся в поисках меня по городу. Затем объяснила, что повышенное внимание требуется любому маленькому ребенку, и это вовсе не означает, что я родителям больше не нужна. Бабушка запретила слушать всякие сплетни про маму, что я самая родная. «Ты ж в зеркало смотришься? Ну, так ты не видишь, что ты копия папа?» - спросила она. А утром отправила меня домой.

     Почему-то после такой встряски мозги мои встали на место. Я смирилась с тем, что всю мою жизнь рядом будет помимо папы и мамы еще и сестра. И стала о ней заботиться. До пяти лет она называла меня мамой. Это не потому, что мать ее забросила или не любила. Просто после двух лет моя сестра была моим хвостиком. Утром перед школой в сад, после школы забрать из сада. Я даже на свидания с молодыми людьми ездила вместе с ней.
   
     Каникулы я проводила у бабушки. Даже зимние. Туда же привезли и маленькую Юльку. Я к тому времени уже достаточно ловко управлялась с ребенком. Мне поручали ее одевать на прогулку и вывозить в коляске. Но не всегда все проходило гладко.
 
     Однажды зимой, рисуясь перед соседской детворой и гордясь званием няньки, я не в меру разогнала коляску, затем круто ее развернула в обратную сторону, наклонив вперед и поставив на задние колеса. Ребенок вывалился из коляски и рухнул лбом на угольный шлак, которым посыпали скользкую дорогу.
 
     Сестра была тепло одета, так что, кроме царапин на лбу, носике и подбородке, других повреждений не получила. Схватив орущую сестру, я быстро запихнула ее снова в коляску и понеслась на всех парах от дома подальше, пока бабушка не услышала громкий детский плач. Укачав малышку, я через положенное время как ни в чем ни бывало вернулась в дом. Раздела и покормила ее уже приготовленной бабушкой кашей и быстренько уложила спать.

     Только после сна бабушка обнаружила на лице ребенка ссадины. С пристрастием стала меня пытать, где сестра получила ушибы: «Ирка, не ври мне! Роняла ляльку?» Но я стоически выдержала допрос, пожимая плечами. Выслушав нотацию, я старалась на последующих прогулках быть осторожней с малышкой.

     Я сестру любила. Мне нравилось, как она захлебывается от смеха, когда я ее кружила, держа за кисти рук. Вот только никто не знал, что у нашей Юли были очень слабенькие суставы. После такой карусели к ночи ребенок стал сильно плакать. Пришлось срочно ехать к врачу в травмпункт.

     И там выяснилось, что у девочки произошел вывих обеих кистей. Мне пришлось оправдываться, что я ничего такого не делала, чтоб нанести ребенку увечья, что мы играли. После этого случая она еще два раза получала подобные травмы, когда ее просто одевали на прогулку, просовывая ручки в рукава шубки. Врач, вправлявший очередной вывих, объяснил, что такая травма называется привычным вывихом. Мол кормите ребенка молочными продуктами для укрепления костей и связок. Но я, наконец, была реабилитирована в глазах родственников, которые меня подозревали в умышленном причинении боли младшей сестричке.

     Мама не доверяла отцу до конца его жизни. И хотя красивый папа пользовался успехом у дам, он никогда не изменял маме.
 
     Его проявления любви были так очевидны, что я до сих пор удивляюсь, как она могла в ней сомневаться.

     Я уже рассказывала, что отец часто ездил по командировкам. Его поездка на Байконур состоялась как раз в период весеннего цветения в степи. Полыхающую от оранжево-красно-желтых распустившихся тюльпанов равнину надо было видеть! Сколько хватало взора на ровной, как стол, глади цвели коротконогие крепкие тюльпанчики. Листья у них были сизо-зеленые, с волнистыми краями.

     Подгадав время отправки домой, отец опрометью бросился в степь за дикими тюльпанами. И, пожертвовав какими-то другими подарками, переложив вещи в чью-то взятую на время сумку, нарвал целый чемодан цветов.
 
     По привычке, зная, что он никогда не возвращался с пустыми руками, мама ожидала подарка. Когда папа с загадочной улыбкой открывал старенький чемоданчик, она и предположить не могла, что там увидит. Как будто пожар полыхнул или солнце выплыло из-под коричневой крышки чемодана. Запахло как-то странно, какой-то знойной весной. Запах степи, пыли или песка и аромат свежих сорванных цветов защекотал ноздри. Цветов было так много, что понадобилось несколько банок, чтоб их разместить.
      
     А еще отец часто дарил маме украшения, следил, чтоб она была всегда с подкрашенными губами. Это ли не признание в любви. Он ведь понимал насколько красивая женщина с ним рядом. Но, видимо, папины шпильки или остроты не всегда нравились маме. Она часто воспринимала их с обидой, полагая, что он ее не любит.

     Папа никаких украшений не носил, только часы. Но перед переездом в новую квартиру, мама приобрела ему перстень печатку. Очень красивый. В нем сочеталось золото двух проб. И накладка в виде герба. По бокам нанесены красивые шлифованные грани в виде сетки.

     Отец его доставал только по значимым поводам.

     Когда для нашей семьи настали не лучшие времена, денег стало не хватать, мама отправилась в ломбард. Это был самый легкий способ быстро получить наличные деньги под залог дорогих вещей. Она собрала кое-какое свое золотишко и решила снести ростовщику.

     По дороге мать зашла на рынок, где ее благополучно и тихо обокрали. Из сумки исчезли и золотые украшения, и паспорт.

     В это время я уже находилась дома. Раздался звонок в дверь, а за ним последовал чудовищный вой. Мне сначала показалось, что на лестнице кто-то раздавил кошку. На человеческий голос это совсем не было похоже. С опаской с сильно бьющимся сердцем я подошла к двери и посмотрела в глазок.
 
     К самой двери привалилась какая-то темная завывающая фигура. Я перепугалась ужасно и не стала открывать. Только после нескольких моих вопросов: «Кто там?», услышала через всхлипы голос мамы. В открытую, наконец, дверь ввалилась согнутая пополам мама со страшными рыданиями. Я перепугалась еще больше.

     Первая мысль, которая мелькнула, что мать или ранили, или сильно избили. А она все повторяла странную фразу: «Мне конец! Он точно меня убьет!». Я решила, что за матерью гонятся: «Кто убьет?» «Отец наш!» - вдруг выпалила мать. Я стала выяснять, за что это он может ее убить. Ну, и постепенно вытащила из нее все подробности произошедшего. Сначала мы стали придумывать правдоподобные версии исчезновения вещей. Но как-то выходило все еще глупей, чем было на самом деле. Тогда я посоветовала маме рассказать все как есть. Я пообещала быть рядом и не допустить расправы.

     В итоге, мама действительно начистоту во всем призналась отцу. Он молча выслушал. Только желваки на скулах напряглись и губы сжались. Но глядя на беспомощный и несчастный вид матери, он даже не кричал после услышанного. Только дурой обозвал, что было вполне заслуженно. Но за все десятилетия совместной жизни в различных ссорах или скандалах никогда отец ее этой пропажей не попрекнул.
 
     Кстати, паспорт потом нам подбросили в почтовый ящик.

     Ну, как еще, как не проявление искренней любви, можно воспринимать эту историю.

     Ревность, как ни странно разыгралась у нее в уже солидном возрасте. Родители стали ссориться из-за позднего возвращения после работы папы. Иногда он приходил под градусом. Мама стала воспринимать его задержки, как признак наличия любовницы. Закатывала скандалы. Однажды это привело к затяжной ссоре.
 
     И вот в это время, я, наводя порядок и затеяв уборку в квартире, увидела сложенный пополам листок в спальне родителей, на тумбочке. Не ожидая увидеть письмо очень личного характера, я схватила лист, чтоб протереть пыль. В глаза бросилось первое слово «ЛЮБИМЫЙ». Оторваться уже не было никакой возможности, и я дочитала текст до конца. Мама извинялась, говорила о своей любви, укоряла папу за охлаждение. И просила ее не бросать. Как он мог ее бросить, с чего она это взяла? Не понятно.

     Единственное, что я в том возрасте смогла понять, это, какие страсти бушуют в душе моих родителей! Что никакие годы не остудили их чувств к друг другу.
 
     А перед смертью, осознавая, что он точно уходит навсегда, оставляя мать без мужской поддержки, отец сварил ей тележку на колесиках, чтоб она тяжести в руках не таскала. Думал, как она проживет без него… Думал… Потому что любил.

     Я любила наводить порядок в шкафах. Мамин я тоже вниманием не обделяла. Раскладывая после глажки белье, я под стопкой простыней обнаружила похожий на денежный сверток. Вопрос о том для чего снова понадобились такие деньги я родителям задать не могла. Поэтому опять аккуратно заглянула под газету.
 
     Но предметы, обнаруженные там, я никак не могла узнать. Что это? Какие-то упаковки, похожие на большие таблетки. Одну таинственную ячейку я распечатала, выпал резиновый кружочек, напоминающий огромный напальчник. Повертев его в руках, решила отнести показать подружке. Вот она и просветила меня о предназначения этих резиновых изделий. Любовь!!! Для любви необходимо такое огромное количество презервативов? Когда я поняла, сколько родители уделяют времени сексу, я очень их зауважала. Учитывая, что мне было тринадцать лет, а сестре два годика. С этого дня началось мое самообучение в области половых отношений и физиологии взрослых людей. В нем не принимали участие ни мама, ни папа. Как-то до всего дошла сама и с помощью одноклассников.

     Когда заболел дед, семья как-то мобилизовала общие усилия для того, чтоб он вылечился. Дед стоически принял известие о тяжелом заболевании. В то время онкология излечивалась в гораздо меньших процентах случаев, но он надеялся. Мы, как могли, поддерживали его в уверенности, что он выздоровеет. Дед регулярно послушно ходил на все процедуры в больницу сам. Он был отнюдь не богатырского телосложения, но в болезни не распускался. Не бросал работу в саду и по хозяйству. Как-то себя так поставил в семье, что даже баба не относилась к нему, как к тяжело больному.

     Однажды в Померках, где находилась онкологическая клиника, дед встретил знакомого. Он тоже лечился от рака. Даже название местности, где лечили от рака, звучит очень зловеще. Как будто в этом месте только помереть оставалось. Но дед стал рассказывать о лечении, что надеется выздороветь. А знакомый, как отрезал: «Зря надеешься. Все равно сдохнешь!» Сказано это было с такой озлобленностью, что у деда сразу настроение очень испортилось. Всю дорогу он сокрушался, как его угораздило встретить этого идиота. После этой неприятной встречи он перестал спать, стал плохо есть.
 
     В их семье курили все, кроме деда, и баба, и мой отец, и его сестра Алла.  Бабку невозможно было уговорить хотя бы в доме при больном не курить. Я приходила навестить деда часто.

     Он лежал в большой комнате один. Читал, пока глаза видели. Мы разговаривали подолгу о разных вещах. Чаще о политике, о работе, о какой-нибудь просмотренной передаче. Никогда о болезни. Только незадолго до смерти, когда он уже очень тихо говорил, я наклонилась к нему, и он прошептал на ухо: «Скорей бы! Так все болит!». Я сидела на его кровати, гладила руки, роняя на них свои слезы. Только от таких тихих прикосновений и легких поглаживаний ему становилось легче, и он засыпал. Так я проявляла свою нежность и поддержку.

     Бабка несколько раз заходила к нам в комнату, шумно спрашивала, чего я с ним сижу. Предлагала с ней в маленькой комнате посидеть. Я зло отвечала, что к деду пришла.

     До того момента мне уже пришлось похоронить бабушку Пашу. Я помнила о том, что я могла с ней провести больше времени, успеть сказать ей очень важные вещи, дать понять, как я ее люблю, а я этого не сделала. Мне не хотелось эту ошибку совершать еще раз. Дед ждал встреч с родными.
 
     Мой отец после работы приезжал к нему, чтоб привезти продукты, лекарства, помочь помыться. Но его уже даже на кровати переворачивать было страшно. Метастазы щупальцами проникли во все органы, во все участки тела, поражая ткани и превращая их в желе. Дед старался не падать духом даже тогда, когда стало понятно, он не выздоровеет. Но после лечения он все же прожил еще два года.

     Я деда любила, несмотря на вражду его с моей матерью. Он был умелым и трудолюбивым, умным и начитанным, к внукам относился хорошо. Да и отца мне было жаль. Все же он уставал ездить после работы почти каждый день. Папа терпел и капризы больного, и жалобы бабки. Старался всех ободрить и немного повеселить. Хотя это было непросто в сложившихся обстоятельствах.

     Хоронили деда в июле. Погода была довольно жаркой. Гроб с телом поставили в большой комнате у окна. Строгое, аскетичное, с четко очерченными скулами лицо, было умиротворенным. Коснувшись губами лба покойного, я почувствовала неестественный, почти зимний холод, исходивший от кожи. Этот холод моментально передался мне и по телу пробежала неприятная дрожь. Именно в эту секунду стало понятно, что это уже не мой дед. Сухенькая оболочка, так свободно размещенная в совсем маленьком гробу.

     Прошло очень немного времени, всего два-три года, как все эти мучения пришлось проходить снова. Заболела бабка.
 
     Сначала она просто перестала за собой ухаживать. Ходила неопрятная, не чесанная, в старом мужском пиджаке, каких-то нелепых башмаках, неизвестно откуда взявшихся.  Мы думали, что она после смерти деда затосковала. Папа ее навещал, привозил продукты, помогал по хозяйству.

     В это время я уже была замужем и беременная. Беременность была тяжелой. Пришлось неоднократно лежать на сохранении. И родители, чтоб не расстраивать меня грустными новостями, не все мне рассказывали о чудачествах бабы Марии.
 
     Я стала понимать, что с ней не все в порядке, встретив ее случайно на рынке. Мы с мужем хотели купить арбуз, стояли в очереди. Вдруг за рукав меня дернула незнакомая старушка. «Внученька! Привет!» - я с трудом узнала свою бабу Мусю.

     Она всегда ходила красиво одетой. Ее шкаф ломился от красивых платьев, блузок, юбок, плащей. Моя мама, несмотря на вражду, отдавала ей хорошие, но вышедшие из моды свои и мои сапоги, туфли. Даже после умершей бабушки Паши платья перекочевали в ее гардероб. У нее было несколько симпатичных, хоть и старомодных сумок. Она всегда красила волосы, делала завивку. Губы предпочитала красить яркой помадой. У нее давно вместо зубов были протезы, но она ухаживала за ними. На ее полке у зеркала не переводились духи. Я никогда не стеснялась пройтись с ней на прогулку в парк. Когда бабка очень редко появлялась у нас на пороге, выглядела всегда нарядной.
 
     И тут я увидела перед собой потухший взгляд слезящихся глаз, беззубый шамкающий рот, грязную одежду. Бабка держала в руке какую-то авоську и сломанный мужской черный зонт. Если честно, я даже не предполагала, что с ней за небольшой срок произошли такие изменения. Я поняла, что она на помойках собирает какие-то вещи. Видимо, неописуемый ужас на моем лице и выступившие слезы, заставили моего мужа быстро попрощаться и оттащить меня почти бегом от родственницы. Мы даже про арбуз забыли. Он боялся, что я расстроюсь и снова попаду в больницу. Я рассказала о встрече родителям. Они тоже замечали перемены в бабе Марии. А потом она действительно серьезно заболела.

     Свалившееся новое несчастье все равно было таким внезапным, что мы сначала отказывались верить в случившееся. Баба поехала к любимой дочери и внуку в Воронеж. Пробыла там около двух недель. И вдруг нам принесли телеграмму о том, что она срочно вылетает домой. Мы ее должны встретить в аэропорту. Больше никаких объяснений мой отец от родной сестры не удостоился.

     Когда приземлился самолет, прошли все пассажиры, а баба все не показывалась, стало понятно, происходит что-то странное. Через какое-то время бабу Мусю почти вынесли на руках две стюардессы. Она была сама на себя не похожа. Вся высохшая, с землистым цветом лица, с мучительной гримасой. Оказалось, что у нее открылось в полете кровотечение и почки отказали.

     Обследование в поликлинике, потом больница. И вскоре выяснилось, что бабка тоже заболела раком. Метастазы по всем органам. Шансов никаких!

     Но ужасало другое. Как могла родная горячо любимая дочь умирающую, с кровотечением, старуху запихнуть в самолет без лекарств?! Даже не удосужившись хотя бы кратко описать ситуацию и предупредить брата. Она просто спихнула мать на его плечи, предоставив ему разбираться и с уходом за ней, и с лечением, и с похоронами.

     Пишу «с лечением»… На самом деле, ее уже никто не мог и не хотел лечить. Просто она некоторое время получала обезболивающие уколы. Потом на нее стали поступать жалобы и от больных соседок по палате, и от врачей. Баба Мария пыталась курить даже в палате. Она без этого наркотика никак не могла обходиться. Да еще и пела очень громко, мешая спать соседкам. В конце концов отцу пришлось ее забрать домой.

     Более чуткого, терпеливого и любящего сына, ухаживающего за мамой, я не знала. Он ее сам мыл, кормил, выносил подышать воздухом. Пел с ней песни и говорил, говорил, говорил, всякую чепуху, как с маленьким ребенком. Иногда совсем ненадолго приезжал домой. Потом, когда она уже не вставала, ночевал у матери.
 
     Моя мама, видя, как он выбивается из сил, плюнув на гордость и нанесенные обиды, несколько раз приезжала с ним. Попытались вызвать папину сестру из Воронежа, чтоб она помогла за лежачей матерью ухаживать. Но эта затея вышла боком для всех. Вместо помощи от тетки получили еще одну нетранспортабельную родственницу. Напившаяся, якобы с горя, тетушка умудрилась сломать ногу, упав с лестницы.

     В самые последние часы с бабой рядом были сын и ненавистная невестка. Еще не покинувшее сознание заставило бабу Мусю назвать ее Томочкой и поблагодарить за все.
   
     Баба Мария умерла 30 января. Но перед смертью ей открылась истина о том, что сын, которого она не очень любила, сделал все, чтоб облегчить ее мучения, чтоб обеспечить прекрасный уход, чтоб показать свою любовь. А дочь, о которой она пеклась всю жизнь, чье имя не сходило с ее уст, которую она, как и внука, буквально боготворила, не удостоила даже минутой собственного внимания перед смертью самого родного человека. Приехала она только перед похоронами, в гипсе и с похмелья. Все тяготы и заботы о похоронах легли на плечи моих родителей. Еще и тетку приходилось почти на себе таскать. А после похорон она вообще благополучно забыла о существовании невестки, родного брата и двух племянниц, не выходя на связь больше никогда.

     Я на похоронах не присутствовала. Как раз в то время очень сильно болела после родов. Папа очень переживал, потеряв почти в одно время обоих родителей. А моя мама, оставшись без мужа, до сих пор сама навещает их могилы. На память о том месте и периоде жизни у нас остались громоздкие старинные часы из светлого дерева. Они поселились на пианино и выглядели инородным телом в современном интерьере конца семидесятых годов.

     ПОДАРКИ
    
     Больше, чем получать, отец любил и умел дарить подарки. Из всех своих командировок или поездок он обязательно привозил своим девочкам подарки. Маме он старался достать какую-нибудь по тем временам модную вещь. На день рождения она гарантированно получала любимые пудру или духи «Красная Москва». До революции они назывались «Любимый букет Императрицы».

     Капнуть из флакона на пальчик и потереть за ушком, было ежедневным утренним ритуалом перед выходом на работу. Ну, а я, копируя манеры моей очень стильной мамы, за хорошее поведение или другие заслуги требовала поощрения: «А теперь я подухаюсь». Мама извлекала заветный стеклянный фигурный флакон в виде башенки Московского Кремля или купола собора Василия Блаженного из овальной красной коробочки с шелковой кисточкой. И стойкий терпкий аромат наполнял комнату.

     Очень актуальным предметом туалета молодой женщины были комбинации. Какое красивое белье привозил отец нашей маме! Черные шелковые, красные с черным кружевом, кружевные телесного цвета комбинации, сидели, как вторая кожа на ее фигуре к необычайному удовольствию отца.

     Разбирался он и в детских вещах. Привозил о мне разные костюмчики, брючки, свитера. Нижнее белье для меня папа подбирал по принципу практично и для здоровья полезно. Поэтому и выложил однажды из чемодана некие предметы, которые меня поставили в тупик.
 
     Склонившись в ожидании обновки, улыбаясь довольно, я гадала, что же мне подарит папа. Тоненькие трикотажные маечки в сиреневый цветочек с шелковой тесьмой были показаны первыми. Они были премиленькие! И вызвали мой полнейший восторг. «А вот и пара к ним» - сказал отец и развернул пакет с длинными, почти до колена панталонами. Правда, сиреневые шелковые ленточки присутствовали и на них.

     Мне сразу вспомнился какой-то недавно увиденный фильм про мушкетеров, где такие же панталоны носили и мужчины, и женщины. Глаза мои наполнились слезами, но в тот момент, я не смогла отцу объяснить, насколько смехотворно я буду выглядеть в школе в таких трусах. Мама меня успокоила, что носить я их буду только зимой в холода на прогулке. И под колготками с рейтузами никто ничего не увидит. На том и порешили.

     Я же постаралась эти панталоны поскорей порвать. Частенько прибегала к такому способу избавляться от надоевших или ненавистных вещей, испортив их безвозвратно.

     Бесподобный трикотажный комплект из бордовой туники с веревочным пояском и розовыми в бордовую клетку брюками клеш сделал меня неотразимой, поспев как раз к первому сентября пятого класса. 

     Из очередной командировки отец привез мне восхитительный летний комплект, махровый, белую в крупный алый горох маечку и алые шорты. Вещи были мягкие, нежаркие, не требующие глажки. Конечно, такой красотой необходимо было не просто самой насладиться, но и друзьям похвастаться. Мы с ними как раз собирались на трек погонять на великах. По границе этой территории под забором росло много шелковицы. Разного сорта ягоды были разного цвета. По вкусу красные, белые, черные ягоды тоже отличались. Самой сладкой была белая шелковица. Но самой крупной – черная.
 
     Вот за ней мы и полезли на деревья. Не остановило меня то, что я могу испачкать обновку. Фатальное решение залезть на самый верх за самыми крупными ягодами обернулось для меня горем. Очень сухая ветка обломилась подо мной в тот момент, когда я прятала в пакетик пригоршню ягод.

     Падая с дерева, я цеплялась своей шикарной махровой маечкой за сухие колючки шелковицы, делая свою маечку еще более махровой. К выдернутым ниточками прибавились аккуратные дырочки. А в добавок ко всему я рухнула на сплошной ковер из опавших ягод. И к алым горошинам на майке прибавились чернильного цвета пятна. Странно, но шорты пострадали меньше.
 
     Домой я все же доковыляла без посторонней помощи, попрощавшись с ребятами. Но моя продвинутая подружка-толстушка напоследок дала совет. Мол, есть такой волшебный порошок, называется хлорка, ею в школе унитазы отбеливают. Если ее развести в воде, то можно замочить одежду и пятна исчезнут.
 
     У бабки оказалась эта хлорка для посыпки в уличном туалете. Она уточнила, зачем надо. Я сказала пятнышко отбелить. Вот только подруга забыла сказать, что вместе с фиолетовыми пятнышками от шелковицы уплывут в тазике и алые горошины.

     Я не поскупилась, насыпав в таз как можно больше выданного порошка. Попав воду, шипя и выделяя зловонные пузыри, хлорка растворилась. Не обращая внимания на щипание в глазах и вонь, погрузила папин подарок в тазик. Короче говоря, к приходу мамы на веревке в саду сохла непонятного цвета тряпочка, в дырочки проникали лучи солнца. Она больше походила на решето, чем на маечку. Шорты поблекли, конечно, но выглядели приличней. Ну, ничего, эти вещи после некоторого ремонта я еще поносила, заштопав дырочки. Удивительно, но мама почти не ругалась, узнав, сколько усилий и какую выдумку я применила, чтоб спасти обновку.

     Однажды, когда я уже была подростком, я пожаловалась, что все девочки в школе уже носят лифчики. А у меня его до сих пор нет. Грудь была нулевого размера. В советские времена и на женщину было непросто найти приличное белье. А уж для моего тщедушного тела и подавно.

     И вот удача! Папа собрался ехать в Прибалтику. Ведь наши Прибалтийские республики были почти заграницей. Из этой поездки он привез мне три восхитительных кружевных бюстгальтера. Два белоснежных и один черненький.

     Счастье мое не поддавалось описанию! Ведь я ходила в лифоне, перешитом из маминого. Был он, конечно, вполне приличным, белым атласным в синий цветочек. Но те, что привез отец, были верхом совершенства, с резиновыми эластичными бретельками, с крошечными бантиками.

     Папа очень любил процесс подготовки подарков. Он тщательно продумывал, по какому поводу что подарить. Если подарки предназначались чужим людям, советовался. Если же подарок готовился члену семьи, предпочитал все оставить в тайне, чтоб сюрприз был не только для виновницы торжества, а для всех.

     Часто бывало так, что я или мама начинали заранее просить что-то в подарок, а он делал вид, что не считает нужным это что-то приобрести, или вовсе не реагировал на просьбы.

     И вот, когда ты уже терял всякую надежду стать обладателем вожделенного предмета, отец вдруг извлекал из тайника заветную мечту. Он страшно радовался, если умел угодить и удивить. Настроение подымалось у всей семьи и наступал праздник.

     Тайники… Я не случайно так говорю. Этот ритуал сокрытия подарка стал традиционной игрой у нас. Папа придумывал самое невероятное место тайника и затевал со мной спор, что я никогда не разыщу подарок. Но я находила всегда! Всегда!!!
 
     Он никогда не повторялся в выборе тайного схрона. И они были действительно неожиданными. Например, в коробке с новогодними игрушками он спрятал хрустальную вазочку. А в бачок унитаза засунул золотую цепочку. В аптечный шкафчик папа положил духи для мамы.
 
     Я даже не знаю, почему всегда находила его подарки. Видимо, потому, что были с ним очень похожи.

     Мать с отцом все и всегда делали вместе. Чтоб не происходило глобального в нашей семье, мама всегда была рядом с папой. Она не считалась ни с физической усталостью, ни с тяжестью работ, ни со временем. Нужно строить гараж – вдвоем, рыть погреба – вместе, делать ремонт – мама все умеет, что-то перетаскать – подставит свое худенькое плечо. Конечно, в такие ответственные моменты они и ругались, даже, бывало, крепкое словцо проскользнет. Но они жалели друг друга.
 
     Мама тоже преподносила папе подарки. В ящике серванта в бархатных коробочках лежали чернильные ручки с золотыми перьями. С обычными стальными перьями ручки у отца тоже были. Но иметь такую ручки было особым шиком. И, хотя никаких поводов покрасоваться этим предметом, расписываясь на каких-то важных документах, как у большого начальника, у папы не было, такому презенту он радовался, как дитя дорогой игрушке.

     РЮМКА

     Отец никогда не был алкоголиком. Он просто не умел пить. Это впоследствии привело к тому, что он перестал контролировать количество выпитого.
 
     У бабки с дедом всегда в доме было спиртное. Они сами делали то настойку на зверобое, то домашнее вино, то наливку. Яблочное, вишневое, сливовое вызревало в огромных стеклянных бутылях в одном из прохладных подсобных сараев. Иногда солнечный луч падал на огромный сосуд, и было видно, как вино набирает цвет. В сарае стоял запах браги и фруктов.
 
     Подносилось вино и гостям, часто заходившим к старикам, и употреблялось в семье просто за столом. Рюмочка вишневой наливочки была обычным делом.

     Наливка была очень вкусной, но имела побочный эффект. Сначала ее крепость не ощущалась. Выпивалась одна рюмка за другой. И человек, вроде, никак не пьянел. А потом внезапно она просто валила его с ног.

     Этой наливкой бабка потчевала и меня с моей подругой, если мы после техникума заходили к ней в гости. Однажды мы со Светкой попробовали по граммульке все образцы домашнего виноделия. Рубиновая вишневая, коричневая сливовая, желтоватая яблочная и т.д. пришлись нам по вкусу.

     Напробовавшись наливки вечером направились через парк им. М. Горького к остановке. Градусы нагнали нас у памятника Максиму Горькому. Шли мы медленно, создав для большей устойчивости треугольник, упершись друг в друга плечами. Шли и распевали знакомые шлягеры.

     Когда мы были уже почти возле выхода, к нам подошли улыбающиеся иностранцы. На плохом русском они поинтересовались, кому посвящен памятник, возле которого мы встретились? Мы переглянулись со Светкой и, немного подумав, выпалили: «Тарасу Григорьевичу Шевченко».  Немного помявшись, иностранцы спросили с сомнением в голосе: «А почему парк называется им. Горького?» Икая и глупо улыбаясь, убежденные в собственной правоте, мы ответили, что это вещи не связанные друг с другом. Парк им. Горького, а памятник стоит любимому Тарасу Шевченко. Ошеломленные иностранцы так и остались торчать у памятника, разгадывая эту загадку.
 
     Отец изредка заходил к бабке на обед. И она тут же угощала его спиртным собственного изготовления. Папа домой возвращался навеселе, чем провоцировал маму на скандал. Она много раз грозилась бутыли бабке побить. Кричала, что она отца любит, а собственная мать ненавидит, если спаивает его.  Отец отшучивался. Он ведь и правда не напивался водкой, только свежей наливки попробовал. Просто наливка была убойной.

     В гостях папа тоже был безотказным, не мог долго сопротивляться уговорам и выпивал лишнего. Пьянел он гораздо быстрее его приятелей. Сначала отец становился очень веселым, потом дурачился, а потом просто падал. Мама таких моментов стыдилась. Потом и мне его переборы выходили боком.

     Со временем в нашей квартире стали появляться его приятели, с которыми отец работал вместе. Папа приводил их и просил меня, находившуюся в то время уже дома после занятий, поставить на стол какую-то закуску к бутылке. Я не была в восторге от таких гостей. Но устраивать выволочку своему отцу в их присутствии никогда не посмела бы. Поэтому я выполняла его просьбу, предупредив о последствиях, когда об этой попойке узнает мама. Папа отшучивался. С видом заговорщика шептал мне на ухо: «Доця, мы ж по чуть-чуть…»

     Мужики выпивали, веселели и их тянуло покочевряжиться. Они то устраивали танцы, то меня к столу приглашали. Я отвечала категорическим отказом, пытаясь со стороны все же как-то контролировать процесс. Выпив третью рюмку, отец начинал по обыкновению дурачиться со мной. Встав на колени и пытаясь укусить меня за лодыжку, носился по комнате. Было смешно и стыдно одновременно. Пьяные собутыльники его хрипловато подначивали: «Витя, давай, догоняй!»

     Про мою поездку с ним в колхоз я уже рассказывала. Но это был не единственный случай, когда мне приходилось транспортировать его в нетранспортабельном состоянии.
 
     Когда Юля была в первом классе, ее тоже отправили в пионерский лагерь. Навестить ее мы поехали вместе с папой. Было очень жарко. Доехали мы на автобусе к ребенку благополучно. Погуляли с ней, пообщались.

     А вот по пути домой отец решил утолить жажду и в попавшемся по дороге магазине купил пива. В автобус мы попали, когда папа уже был сильно навеселе. Он стал цепляться к пассажирам, глупо шутить. Я пыталась шипеть на него, щипала, чтоб он замолчал и успокоился. Все напрасно. Разбирало его все больше и больше. В конце концов мне пришлось пригрозить ему, что, если он не заткнется, я выйду из автобуса. Кое как мы с горем пополам добрались домой. Я после этого на него обиделась и несколько дней не разговаривала.

     Я очень рано вышла замуж. И так же быстро, как я расписалась с мужем, развелась с ним. Развод был тяжелым. У меня было нервное истощение, пережитое в больнице. Мама, решив немного поправить мое здоровье, приобрела мне путевку в Сочи.

     Перед возвращением домой мне захотелось родным купить подарки. Маме купила пару красивых блузок, Юле маленькую сумочку через плечо, а папе настоящую абхазскую аджику и коллекцию южных вин. Господи! До чего же тяжелым был мой чемодан! Как я дотащила в девятнадцать лет такое количество бутылок и вещей? Зато с сюрпризами угодила всем. Не думала я, что наличие в доме такой батареи спиртного пагубно отразиться на нашей жизни.

     Коллекция вин стала быстро таять. Конечно, все это и везлось для папы. Но ведь не для того, чтоб каждый день вино пить.

     Однажды, когда я сидела за учебниками в своей комнате, услышала, что родители жутко ругаются. Я долго терпела, не вмешиваясь. Но когда родители забыли о моем присутствии за дверью, и посыпались грязные ругательства, я не выдержала. Вбежала на кухню и грохнула об пол чашку с недопитым чаем: «Да заткнитесь вы уже, придурки!» Мне хотелось, как можно быстрей, прервать этот жуткий скандал. Я даже причины его уже не помню.

     Но добилась я своим поступком обратного эффекта. Отец развернулся, подлетел ко мне и стукнул меня по щеке. А потом швырнул меня в мою комнату на диван.

     Я рассвирепела! Я очень страшна становлюсь в гневе! И не обращая внимание на удары, стала из лежачего положения что есть силы молотить отца ногами, куда ни попадя. При этом уже и я ругалась, как сапожник. Папа потерял контроль. Все же он был сильней меня. Мама пыталась за меня заступиться, и оттащить его от дивана. Тогда в бешенстве отец переключился на нее. Я его таким не видела больше никогда. Он схватил мать за волосы и стал волочить по коридору. Пользуясь передышкой, я выскочила на лестничную площадку и стала звонить, стучать соседям. Мать в это время громко кричала в коридоре. Когда отец увидел, что я побежала за подмогой он выскочил на лестницу и схватив меня за шиворот попытался втянуть назад в квартиру. Но вовремя подоспевшие соседи перехватили его и вырвали меня из его рук. Я в этот вечер домой не пошла, осталась у соседей.

      А мама, сходила за Юлей в сад. И уже поздно вечером разговаривала с папой. Я так и не поняла, что это был за взрыв. Никто мне ничего так и не объяснил. Но я до слез обиделась и на мать, и на отца. Я же хотела маму защитить. А она на следующий день стала меня уговаривать помириться с ним.

      Я не понимала, как после такого можно разговаривать с человеком, как ни в чем ни бывало. Несколько дней, мы, находясь в одном пространстве, избегали друг друга. Мама ставила мне в укор, что я просто матом позволила себе ругаться на отца. А мое разбитое в кровь лицо в счет не бралось.

      Папа в большой комнате лежал на кушетке, посеревший, неразговорчивый. Молча вытаращился в телевизор, не видя, какая передача по нему транслируется. Губы были плотно сжаты, на лбу пролегла глубокая борозда. Видно было, что он переживает, сожалеет. И скорей всего, зная мой злопамятный характер, не приходит с примирением, чтоб не получить от меня отказ.
 
      Я зашла в комнату и села рядом на диван. Папа не повернулся в мою сторону. Я сказала, что все мы были неправы в той ситуации. Извинилась за оскорбления. У отца дрогнул уголок губ. Он просто схватил меня в охапку и положил рядом. Так мы и лежали рядом молча, тесно прижавшись друг к другу.
 
     Отец был очень рукастый. Мастерил всем и все. Люди после того, как он изготавливал им нужную вещь, предпочитали отблагодарить его бутылкой. И, если домашнюю выпивку мы хоть как-то могли контролировать, то расплата чекушками контролю не подлежала. Отец стал с работы приходить под градусом. Это повторялось все чаще. И привело к тому, что у меня развилась способность распознавать, когда отец был пьян, еще не открыв ему дверь. Этому моему умению до сих пор удивляется мой муж.

     Папа, работяга, уважаемый на производстве за профессионализм, работоспособность, добросовестное отношение к делу, фото которого висело на доске почета, стал выпивохой. И однажды лишняя рюмка его почти опозорила.

     Вечером с молодым человеком я возвращалась домой. Недалеко от дома нам преградила путь компания местных босяков. Я была не из робкого десятка, да и знали мы все друг друга на районе. Подошла к сявке, которого знала по имени, спросила, что нужно. Он отвел меня в сторонку. Парень рванулся ко мне, но я сказала, что сама поговорю. Урка спросил, как зовут моего отца. Я удивилась, но назвала имя. Потом заволновалась и стала выяснять, в чем дело. «Загребли его менты и дружинники», - ответил местный бандюк. Узнав, что отца повели в участок, я, что-то прокричав своему несчастливому ухажеру, понеслась в милицию.

     И надо сказать, что успела очень вовремя.
 
     Подвыпивший отец начал хамить добровольным дружинникам еще на улице. Они призвали в помощь милицию. Те стали настаивать, чтоб отец прошел с ними в отделение, а он кулаками замахал. Так что все могло закончиться очень печально.

     Я стала объяснять дежурному, что папа не алкоголик, не драчун. Что он передовик труда, уважаемый человек и отец семейства. Следует добавить, что в то время сигнал о неподобающем поведении в профсоюзную организацию и на место работы могло привести и к лишению денежной премии, и к позорной статье в местной газете, и к увольнению по статье за пьянство. Так что в разговоре с милиционером мне было совсем не до смеха.

        Но моя способность собирать мысли и волю в кулак в экстремальной ситуации мне помогла найти нужные доводы, чтоб не раздували это дело. Отец продолжал угрожать и хорохориться. Я прикрикнула на него очень жестко. И он как-то обмяк и присмирел. Пришлось еще и с дружинниками договариваться, чтоб они уже написанное, но еще не зарегистрированное заявление забрали. Мне было шестнадцать лет, а я взяла на поруки своего папу.

     Вышли мы с отцом из отделения далеко за полночь. И хотя до дома было рукой подать, шли так медленно, как никогда. Сначала молчали. Потом папа попробовал извиниться. Он как-то по-детски пообещал так больше не делать. Тут меня прорвало, я разговаривала с ним так, как должна была бы говорить мама. Он ведь не только себя, он меня опозорил. Но в том-то все и дело, что маму впутывать я совсем не хотела. В конце концов договорились матери ничего не рассказывать.
 
     Как выяснилось, местные бандюки тоже в этот день за что-то были приведены в милицию. Там и увидели отца. А когда их отпустили после выяснения обстоятельств, на счастье и я встретилась на улице. Через несколько дней после этой истории я увидела на остановке того парня, который мне сообщил об отце. Поблагодарила от души.

     Папа какое-то время действительно был притихший. Но выпивка уже была обычным делом в его жизни. Бутылка как-то прижилась и в доме. Мама стала отнимать и прятать водку у меня в комнате.

     Сначала я ей в этом помогала. Тайник находился в моем шкафу. Но потом поведение матери изменилось. Я перестала видеть логику в том, что она делает. Когда она считала нужным она прятала бутылку. А на следующий день приходила ко мне в комнату и просила ее отдать. Я отказывалась, объясняя, что такими методами отца от выпивки не отучить. Но мама уже на меня почему-то начинала злиться, уговаривать дать отцу выпить. Я ей напомнила, как она бабку проклинала, когда та отца спаивала. И от нее стала эту бутылку прятать. Отношения обострялись. После очередной ссоры, я не выдержала и вылила полную бутылку в унитаз. Затем, я все время так поступала, обнаружив в квартире спиртное.
 
     Но папе уже не обязательно было пить дома. Как всегда, в таких случаях компания находилась поинтересней, чем семья. Собутыльники приглашали к себе, где-то на лавках попивали. Раздор с мамой углублялся. Они даже по разным комнатам разъехались. А потом и вовсе на смех соседям и собственным детям мебель стали делить.

     ПОМОЩЬ ОТЦА

     У меня была мечта стать геологом. О своей любви к камням я уже говорила. Вот только на пути к моей мечте встал мамин прагматизм.

     На мое желание поступать в горный институт мама оказала сопротивление. В последнем классе школы я по химии получила тройку в году. Никто не брал во внимание, что это не я такая тупая, что химию не осилила, а в школе из-за нескольких хулиганистых учеников учительница слегла с инфарктом, а другие отказались в классе преподавать. В итоге химия не преподавалась целый год, заменяясь другими предметами. И мать решила, что я скоро скачусь до двоек.

     Посему меня просто необходимо вовремя забрать из школы и отправить учиться в техникум. Так как профильного средне-специального образования, связанного с геологией, в Харькове не было, то мне вообще стало безразлично, куда поступать. Мама долго изучала справочник училищ, техникумов и вузов, предлагая мне то одно, то другое заведение. Я даже в сторону страницы, где были техникумы, не смотрела. Мама сказала, что ее сестра Аллочка успешно работает всю жизнь на инженерной должности после окончания электромеханического техникума.
 
     Я с надеждой косилась на отца. Ведь его друг обещал помочь мне с поступлением в горный, на геолога. Но папа почему-то спорить с мамой не стал. А она, почувствовав его молчаливую поддержку, стала давить меня доводами про тяжелую жизнь и бытовые условия у геологов в экспедициях. «Что это за профессия для девушки? Ни дома не будет, ни семьи. По горам и лесам ползать, какое удовольствие! Ни помыться, ни подмыться!»

     Так, не глядя в справочник, я и ткнула пальцем, случайно попав в электротехнический техникум. Прочитав название, мама обрадовалась моему выбору. «Ой, как хорошо! Почти как у Аллочки называется. Не электромеханический, а электротехнический. Ну, тоже очень серьезная профессия».

     Мое поступление мама взяла в свои руки. А я с видом обреченного и идущего на казнь к эшафоту, плелась за ней подавать документы и выбирать факультет. Согласие поступать от меня было получено, предстояла подготовка к экзаменам. Родители определили меня на подготовительные курсы. А то моя тройка по химии и натянутая четверка по физике могли сломать розовую мечту мамы о серьезном образовании для дочечки.

     Я была девочкой ответственной. И к экзаменам готовилась добросовестно. Меня только удивляло отношение отца ко всему происходящему. Он как-то отстранился от ситуации с моими экзаменами. Как ни в чем не бывало, велась подготовка к отпуску на море.

     И вот настал день экзаменов. Русский язык, математику я сдала с легкостью. А последний сложный для меня экзамен по физике пришелся на наш день отъезда к морю. Папа с серьезным лицом посоветовал мне собрать вещи в отдельный чемодан. Я не придала этому значения. А уже перед техникумом родители сообщили мне, если я не сдаю этот экзамен, то еду со своим чемоданчиком не к морю, а домой. Вот так неоднозначно простимулированная я и отправилась на ненавистную физику.

     Ну, сдала. Ну, поступила. Занималась хоть и хорошо, но без блеска в глазах. Ни предметы, ни профессия не привлекали. Удерживали только хорошая группа учащихся и преподавательский состав.

     Уже на первом курсе я стала заметно выделяться из общей массы студентов и силой характера, и успеваемостью, и активностью. На меня обратил внимания завуч по учебной части. Звали его Валентин Дудник. Он узнал мою фамилию и подошел с вопросом, кто мои родители. Выяснилось, что Виктор Белан был его одноклассником. Позже папа с ним встретился. Но никогда он не пользовался таким знакомством. И даже, когда у меня возникали какие-то трудности, не просил за свою дочь.

     Не взирая на лучших педагогов, учебу я пыталась бросить три раза за четыре года. И вот, когда дело дошло до курсовой работы по электрическим приборам, мне стало настолько невмоготу учиться, что я просто перестала ходить в техникум.

     Наш педагог Юдин вызвал мать на серьезный разговор по поводу моего отчисления из-за прогулов. Позвали и меня. Я на отрез отказалась закрывать хвосты и готовить курсовую. Как тяжелую артиллерию, для пущего убеждения, преподаватель пригласил старшекурсницу, которая рассказала, как тяжело учеба давалась ей, и как она себя превозмогла. Было смешно слушать ее слезную историю! Мне-то как раз было не тяжело. Мне было неинтересно. А это гораздо страшней!

     Решающим доводом оказались не слова, и не ругань с мамой, а ее слезы. Я сдалась после того, как мама расплакалась прямо в кабинете. Тогда мой учитель предложил собрать для стенда, демонстрирующего работу какого-то электрического аппарата, набор радиодеталей, микросхем и т.д. Список был внушительный. Но работа была бы зачтена, как курсовая.

     Вот тут я и прибегла к помощи отца. Больше мне никто помочь бы не смог. Все детали, даже дефицитные, и стенд я представила вовремя. Так и закрылся вопрос о продолжении моей учебы.

     По окончании четвертого курса случилось распределение к месту работы. Конечно, большинство иногородних ребят захотели получить работу в родных городах или недалеко от места проживания. А харьковчане, как я, оставались работать здесь. Мне предложили место не только в Харькове, а даже на том предприятии,  на котором всю жизнь работал мой отец.

     Я, естественно, очень обрадовалась. Как и положено в назначенное время пришла в отдел кадров. Но мое трудоустройство отложилось. Начальник мотивировал тем, что на предприятии проверка сотрудника, является обычным делом. Сказали, что около месяца продлиться сбор досье на меня. Я не переживала, зная, что ничем предосудительным себя не запятнала. И просто стала ждать ответа.

     Однако, проверка стала затягиваться. Прошло два месяца. Я стала допытываться в отделе кадров, чем обусловлена такая проволочка. Сначала успокаивали, затем стали намекать, что я, возможно, утаила какие-то факты из своей биографии, что каким-то образом имела связи с иностранцами. А на этот завод с такими моментами не устроишься. Я от удивления раскрыла рот и отправилась домой вспоминать, что бы могло насторожить в моей биографии.
 
     При встрече с начальником я отрыла в своей памяти переписку с девочкой из Венгрии. В то время было модно переписываться со школьниками из стран социалистического лагеря. Кто-то общался с детьми из ГДР, кто-то с чехами. За границей тоже учащиеся весьма охотно налаживали контакты с ребятами из СССР. Меня через мальчика из параллельного класса нашла венгерка. Ее звали Магдолна. Нас интересовала зарубежная мода в одежде. Магдолна присылала в конвертиках вырезки из журналов мод. Я ей послала самый красивый набор открыток с видами Москвы. Пересылали свои школьные фотографии. Позже она прислала мне иллюстрированный рассказ про борьбу венгров за независимость с Османской Империей. А потом мы обменялись большими посылками со сладостями. Я старалась удивить тем, что не продавалось в их магазинах, она прислала, то чего не было у нас. В общем, набор наших посылок был характерен только для наших стран.
 
     Общение, конечно, было совершенно невинным, детским. Иногда про родителей мы даже ничего не упоминали. И, естественно, в том возрасте никаких секретов выдать не могли. Но, видимо, внушение про политическую бдительность папа все же получил. Потому, что в один прекрасный день настоятельно попросил мое общение с венгеркой прекратить.

     Затем я упомянула, что в нашем техникуме учатся иностранные студенты из нескольких десятков стран. И, принимая таких, как я на работу, они об этом знали. Но сурового вида проверяльщик ответил, что дело не в этом. «Тогда что еще я должна вспомнить?» - спросила я. «Вам, Ирина, лучше знать» - в ответ. Мне с видом осведомленного превосходства было сообщено, что я контактировала с иностранцами не так давно, в больнице.

     Ах, да! Со мной в палате лежала монголка. Ее кровать стояла рядом с моей. Она плохо говорила по-русски. Но я смогла понять, как ее зовут. Выяснилось, что у нее здесь нет никого из друзей или близких, и она учится в том же электротехническом техникуме, что и я. Девчонка была слаба после операции по удалению аппендицита, щупленькая, говорила едва слышным голосом. Мне было ее очень жаль. Я соседку кормила первое время с ложки, даже переодевала несколько раз. Расстались после выздоровления тепло. А встретились в техникуме на перерыве. Говорили о чепухе, как учеба, как здоровье. Все!

     «А вы помните врача?» - с хитрым прищуром спросил меня мужчина. И тут до меня дошло, что действительно последним общением с иностранцем была моя операция в хирургическом отделении. И делал мне ее ливанец доктор Рифад. Он и правда относился ко мне хорошо. Но это не из личной симпатии, а в силу своего характера. Доктор был хороший, приветливый, чуткий, и вся хирургия его обожала.
 
     «Это все?» - менторским тоном спросил сотрудник. Я замялась, вспомнив про своего несчастливого ухажера из Перу. «Рассказывайте, Ирина, все рассказывайте», - подталкивая к откровенности произнес мой собеседник.

     Парень тоже учился в нашем техникуме. Многие ребята с иностранцами даже в одной комнате жили. И вот этот перуанец привязался ко мне, как банный лист.

     Был он немного странноватого для меня вида. А потому, совершенно непривлекательным. Ходил в черном костюмчике с коротковатыми брюками. В белой рубашке с воротом, застегнутым на все пуговицы. А его черные волосы, всегда смазанные бриолином, блестели и источали странный запах. У меня создавалось впечатление, что он их просто никогда не моет. Только позже я узнала, что в аристократических кругах, к коим принадлежала семья Цесара Авилы Виланка, напомаженные волосы были наоборот проявлением стильности и ухоженности.
 
     Настойчивость была одной из черт характера парня. Он не признавал слова «НЕТ». Донимал меня признаниями в любви, писал записки и оставлял их на парте в аудитории. После занятий Цесар уныло плелся за мной до остановки троллейбуса. Я не позволяла ему приближаться, и его молчаливая тень неотступно следовала за мной каждый день. Даже букет роз приволок однажды перед занятиями в группу. Его шепот на испанском приводил меня в бешенство. Я не понимала, что он говорит, поэтому, казалось, он произносит мне какие-то пошлости и непристойности, пожирая сальным взглядом.

     Короче, кошмар мой закончился только после того, как он уехал из страны. Оказывается, его правительство по какой-то причине перестало оплачивать его учебу. Он даже открытку из Перу мне прислал, поздравив с Рождеством, причем с католическим. Идиот! Там было и письмо, в котором он называл меня своей невестой. Сказал, что даже маме про меня рассказал, та одобрила его выбор, увидев мое фото. Жуть! Какая невеста, с чего сделал вывод, что я с ним уеду! Мне было шестнадцать лет. Да и парень у меня уже был.
 
     Все это я рассказала в надежде, что после того, как проясню эти незначительные моменты, меня в конце концов примут в штат предприятия.

     Но нет! В мучительном неопределенном ожидании прошло еще пару месяцев. Наивно полагала, что, открыв все, так сказать, страшные тайны, я скоро стану работать. На самом же деле каждая новая подробность подвергалась дотошной проверке и только оттягивала разрешение проблемы.
 
     Я стала выходить из себя. Пару раз записывалась на прием к начальнику первого отдела. И теперь уже я устраивала им допрос с пристрастием. По какой причине мне не дают работать, превратив в тунеядку одну из лучших студенток на курсе. Какие-то невнятные мычания меня не удовлетворяли. Моя борьба продолжалась. И тогда я просто с боем прорвалась на прием к директору предприятия. И, чтоб было понятно, в Советское время попасть на прием к директору предприятия, относящегося к оборонному сектору промышленности, это просто невозможно для постороннего в сущности человека.

     Но я к нему попала. Я устроила такой скандал, что уже и не надеялась устроиться на работу именно сюда. Мне уже было все равно! Я на повышенных тонах требовала, чтоб мне дали открепительный лист, если им моя кандидатура не подходит. Или переводом мои документы переправили в другое место.
 
     Дома в отношении меня стало нарастать раздражение. Родители мне не верили. Им было непонятно, из-за каких таких связей с иностранцами мне не дают работу. Не верили, что я уже почти прописалась в отделе кадров и каждую неделю обиваю там пороги. Мама меня обзывала иждивенкой, которую уже полгода ей приходится кормить. Что я ленивая дылда, не желающая работать.

     Это был кошмар, который все продолжался и продолжался. Но отец, который много лет отдал этому предприятию, не стал мне помогать. И ни слова за меня не замолвил. Это было так странно и обидно. Но, видимо, считал, что свои шишки в жизни я должна собрать, сама пробиваясь вперед.

     А я, устав от бесконечных упреков мамы, просто перестала есть дома. Денег у меня не было, на завод я ходила пешком. Из комнаты своей я не выходила, предпочитая не сталкиваться лишний раз с родителями. И вскоре голод дал о себе знать. Как-то вышла из своего убежища, направляясь в туалет. Протянула руку к выключателю и с грохотом рухнула в обморок в узком коридорчике. Родители сидели на кухне в этот момент.

     Только после такого неприятного происшествия мама поняла, что длительная безработица зависела вовсе не от моего нежелания. И к моему удивлению буквально на днях меня пригласили в отдел кадров начинать мое трудоустройство.
 
     Я стала работать в конструкторском бюро. В дальнейшем сама, пробираясь по карьерной лестнице и требуя по достоинству оценивать и оплачивать мой труд. Вскоре мои способности были оценены по достоинству. И так же, как и папино, мое фото тоже украсило доску почета в отделе. Никогда папа мне не помогал своим протежированием, хотя и мог бы, как ветеран труда, передовик производств и победитель соцсоревнований.

     Но жизнь поворачивалась так, что все же ему пришлось вскоре меня защитить. Подруга и коллега из отдела, где я работала решила поступить в институт. Для продвижения в должностях с более высоким заработком необходимо было высшее образование. Сама она идти подавать документы на поступление трусила, пригласила меня за компанию. Я согласилась, решив, что соскочу, просто не явившись на экзамен. Документы подали. И она уговорила все же экзамены сдать. Мол, на вступительных будем друг другу помогать. Ладно! Я согласилась.

     Ничего не сообщая о своем решении родителям, подготовилась, только слегка вспомнив пройденный школьный материал. И поступила! Да не просто поступила, а получив хорошие отметки и заслужив похвалу от преподавателей: «Такие способные студенты нам очень нужны!» Правда должна оговориться, что отделение было вечернее.

     Институт был не из простых. Мне был двадцать один год. И я пережила к тому моменту два неудачных брака. И по сути ночные занятия было выдержать не просто. Особенно для меня. Во-первых, я работала полный рабочий день, до пяти – шести вечера. А во-вторых, мой ум был совершенно гуманитарного склада. Химия, физика, программирование мне были не интересны даже в школе. И хоть я училась хорошо, как-то не планировала свою жизнь снова связывать с технической профессией. Просто на предприятии посоветовали поступать на профильное отделение, связанное с местом работы.

     Продолжила учебу только потому, что родители страшно обрадовались этой новости. Хоть и уставала очень.
 
     Удивительно, что подруга, втянувшая меня в эту авантюру, поступила с трудом и дальше учиться не стала. Выскочила замуж, уволилась, бросила институт и меня заодно. В разношерстной и разновозрастной группе я оказалась в единственном числе двадцатиоднолетних. Одна половина студентов состояла из семнадцатилетних, недавних школьников, которым я казалась староватой теткой. Вторая – из людей коло сорока-сорока пяти лет, для которых я была соплячкой. Каждая из них держалась обособленно. А я болталась посередине, не сумев выстроить отношений ни с одной из возрастных групп.

     В старосты избрали неопрятного выходца из села, безграмотного, плохо выражавшего свои мысли, но страшно активного, малорослого Васю. Позже я узнала, что он работал с моим отцом на одном участке. Его никогда не принимали всерьез из-за его косноязычия и скудоумия, подсмеивались над ним. Однако Вася решил стать лидером в институте, компенсируя свои умственные способности и плохую успеваемость, желанием стать хоть микроскопическим начальником, и проявляя свою прыть в общественных нагрузках. Против, кстати, никто не был. Все предпочитали быть от профессуры и преподавательского состава поодаль.

     Так вот, этот староста пытался сначала со мной то ли подружиться, то ли клинья подбить, но почувствовав, на подсознательном уровне, мою к нему неприязнь, постарался меня как-то уколоть язвительными замечаниями по поводу моей личной жизни. Я была острой на язык девушкой. Так что отбрила я Василия как следует. Но этот мстительный гаденыш решил распространить в группе грязные сплетни про меня. Естественно через какое-то время все дошло до меня.
 
     Я никогда не искала ни у кого заступничества. И в этот раз решила с ничтожеством разобраться сама. Дождалась, когда он выйдет из ворот института, прижала этого недомерка к забору и двинула его кулаком в челюсть. Васятко такого от девушки не ожидал. Я предупредила, что, если он не заткнется, и не перестанет распространять про меня сплетни, я его размажу по асфальту.
 
     Да еще на свою беду я очень сильно простудилась в тот период. Больная ходила и на работу, и на занятия. Сумасшедший отит с опухолями и нарывами в ушах очень мешал воспринимать информацию на лекциях. Для посторонних я выглядела очень смешно. В теплом платке с ватными компрессами на ушах, торчавшими, словно наушники, источая убийственный запах ихтиоловой мази, я пыталась расслышать речь преподавателя. В аудитории попросилась на первый ряд столов, бесконечно переспрашивала и просила повторить, записывая лекцию в конспект.
 
     И мерзкий Вася только дополнял картину моих бед. После стычки с ним я домой шла быстрым шагом, про себя повторяя: «Ах ты гнида! Я тебе покажу! Раздавлю одним пальцем!» Но мой гнев прошел, как только я переступила порог квартиры. Было и так тяжело, а еще этот карлик жизнь отравляет. Я горько расплакалась. Тут и застал меня отец в слезах. Пришлось рассказать ему о своих неурядицах и причинах расстройства.

     И вот я стала замечать, что Вася стал как-то уж не в меру услужлив и приветлив в отношении меня. И даже на лекциях и контрольной по информатике участливо поинтересовался, все ли я записала, все ли у меня получается. Отвечать я не стала. Мне это его дружелюбие выносить было еще сложней. Проще было целиком игнорировать. Хотя и приходилось переносы занятий и перестановку пар все же уточнять у него, как у старосты.

     Позже я узнала от приятеля с завода, что папа прилюдно прямо на участке Васе пригрозил за грязные слухи морду набить и калекой оставить. Этого оказалось достаточно, чтоб трусливый староста стал тише воды и ниже травы. Но мне уже было все равно.

     Отмучавшись в институте на первом курсе, я решила судьбу не испытывать. К чему было тратить время и силы на то, что никогда не привлекало и не приносило удовольствия. «Хватит и ненавистного техникума с меня!» - решила я и покинула стены ХАИ. Как поступила в институт сама, так и бросила, не советуясь ни с подругами, ни с родителями.

     Прозрение мое случилось прямо на контрольной. Я вдруг поняла, что ничего не поняла, прочитав задание, унижаться до банального списывания не хотелось. Позориться и спрашивать более успешных студентов, я тоже не могла себе позволить. Поэтому, сгребла в охапку тетрадки, учебник и пальто, попросилась выйти. Педагог участливо переспросил, все ли со мной в порядке. Я не ответила, молча вылетела из аудитории, и пока не прошел запал и не пропала решимость понеслась по коридору в деканат.

     Я пришла к декану и написала заявление на отчисление. Он, увидев мою фамилию, спросил, кем мне приходится профессор Николай Васильевич, преподающий в нашем институте. Уже решив окончательно вопрос об окончании обучения в вузе, я ответила, что это однофамилец.

     Проверив мою успеваемость и посещаемость, декан стал расспрашивать что явилось причиной такого решения. Я объяснила, что учиться здесь мне не интересно. Он пригласил в кабинет куратора нашей группы. Тот стал ругаться, увидев заявление. Наверное, было бы правильней сначала поставить его в известность. Но решение мое было спонтанным. И не хотелось выслушивать лишних и ненужных уговоров.
 
     Думала, быстрей все закончить. Но на меня набросились с упреками, что я, дескать, чужое место заняла. Тогда я тоже разозлилась и ответила, что поступила в их учебное заведение не по блату, и не по протекции, а только благодаря своим знаниям. И пусть радуются, что я это «чужое» место им так быстро освобождаю. Встала и вышла, хлопнув дверью.

     Обида отчего-то все же нагнала меня на улице. Какое-то раскаяние, что была груба, и что маму придется расстроить, и осознание грядущих, может, и не очень приятных перемен в моей жизни, вызвали слезы. Дома, покаявшись матери в поступке, и вдоволь наплакавшись, решила, еще есть время найти в своей жизни дело по душе.

     Во время моего развода с первым мужем мой папа тоже мне очень помог. Он не дал меня в обиду ни несостоявшемуся супругу, ни зарвавшейся свекрови. Как никогда в тот период мне необходимо было мужское плечо. И я с облегчением почувствовала, что защищена. Ну, правда. в больницу все же попала. Но этот опыт сделал меня еще сильней.

     Второй мой поход замуж закончился еще печальней. И снова папа очень сильно меня поддерживал. Он в той ситуации сделал для меня больше, чем мама. Какие-то успокаивающие слова находил, которых не было у мамы.
 
     Вообще отец не любил скандалов и выяснений отношений. Мама в этом смысле была впереди. Отец больше молчал. Вот только посекретничать или просто поговорить на интересующие темы, любые, больше хотелось с папой. Я была папина дочь.
 
     К нему можно было обратиться с любой просьбой. Он мог довольно долго думать, сможет выполнить ее или нет. Но если мог, помощь не заставляла себя ждать.
 
     Так было, когда нам, молодой семье, переезжавшей к месту службы мужа в Подмосковье, было необходимо купить автомобиль. Папа не только помог его выбрать, но и отремонтировать перед длительной поездкой.

     Львиную долю имущества мы загрузили в контейнер, который отправился к месту приписки моего мужа. А самые необходимые вещи и то, что уже в контейнер не помещалось, решили разместить на багажнике автомобиля.
 
     Отец, мотивируя собственным опытом и умением, опрокинул перед трудами рюмочку и с энтузиазмом взялся за крепление груза на крышу авто. Все как следует привязал веревками, все затянул. Стол книжка разместился ближе к задней части багажника. Коляска моей дочери была чуть впереди. Мы поинтересовались, надежно ли примотал. «Все, как надо доедет! Не переживайте!» - ответил папа.

     Благополучно мы проехали только часть пути. Ночью пошел дождь, малышка мирно сопела на заднем сидении, я лежала рядом, но не спала. И вдруг меня насторожил какой-то посторонний шум. Я услышала скрежет. Сказала об этом мужу, но он ответил, что мне кажется, что все нормально. Повернув голову назад, в следующую секунду я увидела, как наш стол упорхнул с крыши на асфальт. Не обращая внимания на проливной дождь, мы с ругательствами понеслись по мокрой дороге искать остатки мебели. Если честно, то я ни минуты не сомневалась, что на дороге мы найдем только щепки и планочки. А вот и нет! У стола слетела только верхняя столешница с пазов, да с одного угла лак немного облупился. Снова кое-как скрепив вещь, водрузили ее на багажник.

     Этот стол нам еще лет двенадцать прослужил, а затем к друзьям на дачу перекочевал. Слава советскому производителю! Но папу мы довольно долго на протяжении пути вспоминали не самыми лестными словами.

     Потом, когда мы обосновывались на новом месте, папа приехал по просьбе моего мужа для помощи в стройке гаража. Его вклад в это новое для нас дело был неоценим. Папа был и токарем, и сварщиком, и поваром.

     В то время отец уже расстался с работой. Пришел развал СССР. На всех больших производствах шло сокращение. Папа нашел работу на производстве мебели. Ездить приходилось далеко. Но и на этой работе долго не задержался, из-за проблем с выплатой зарплат.

     Я очень не вовремя заболела. Подозревали  очень серьезное заболевание. Предстояло долгое обследование и, возможно, сложная операция. Как назло, и маленькая дочка из детского сада принесла заразную болезнь скарлатину и довольно долго была на больничном, дома. В общем сложилась ситуация, когда в отсутствии работающего мужа и больной меня, с ребенком просто некому было сидеть.
 
     Конечно, я рассчитывала, что поможет моя мама. Но бабушка отказалась приезжать к внучке, сославшись на угрозу остаться без работы. А папа приехал. И я в больнице, и дочь моя дома, и муж после работы были накормлены, обстираны и ухожены, благодаря отцу. Никогда не забуду его вкуснейшие котлеты, съеденные в больнице.  И его готовность на ощутимую и очень необходимую помощь я тоже никогда не забуду.

     Со сложной экономической ситуацией было тяжело выживать в наших, вдруг ставших отдельными, государствах. Муж тоже уволился из вооруженных сил, чтоб прокормить нас. Чем он только не занимался на волне нового предпринимательства. И сигаретами, и шоколадом, и обувью, и одеждой торговал. Потом стал продавать на рынке автомобильными деталями. У отца было совсем плохо з заработком. Тогда он приехал к нам и стал напарником у моего мужа.
 
     Папа не мог без какой-либо работы просидеть ни дня. В тот приезд он заметил, что у нас под балконом от постоянного протекания во время ливней старой балконной двери прогнили несколько паркетин. Из найденного возле магазина деревянного ящика он выточил нужное количество плашек и вставил на место паркетных сосновые. Покрыл лаком. И стало почти незаметно место ремонта.

     Тяжело было всем в эти проклятые девяностые. Как бы мы ни старались зарабатывать, инфляция моментально сжирала наши доходы. Беспросветность, безысходность выедала души. Какое-то постоянное депрессивное состояние в семьях стало сказываться на отношении и в нашей семье.

     И в один из напряженных дней пружина разжалась. Между мной и супругом разгорелся скандал. Муж не сдержался и с силой шваркнул меня на диван. Отец, увидев такое отношение ко мне, дал ему такой отпор, что я, честно говоря, испугалась больше за мужа, чем за себя. «Ах, ты ж бизнесмен гребаный! Ты что о себе возомнил?»,- раскричался папа и сразу засобирался домой в Харьков.
 
     Конечно, буквально через день мы все помирились. Но эта неудовлетворенность уровнем жизни, конечно на всех откладывала свой черный отпечаток. Папа уехал, практически ничего не заработав.

     БОЛЕЗНЬ

     После кризиса, связанного с развалом Советского Союза, в суверенной Украине стало тяжело с работой. Папа пару раз пытался еще на нескольких местах закрепиться, но в итоге ему пришлось искать заработок далеко за пределами Украины. Было предложено поехать со строительной бригадой в Заполярье, в город Надым.

     Мама побоялась отпускать его одного. Да и заработать вдвоем получилось бы больше. Так и отправились в незнакомый край, в суровый климат он строителем, а она поварихой.

     Тяжелым был этот период для уже не очень молодых людей. И морозы донимали нешуточные. Папа вынужден был отрастить густую бороду, чтоб хоть как-то защититься от обморожения.

     В той местности люди работают вахтовым методом. Поэтому уже через несколько месяцев родители возвращались в Харьков. По пути заехали к нам в Подмосковье.
 
     Можно сказать, что вернулись они не с пустыми руками. И по меркам Украины, конечно, заработок считался очень приличным. Но как всегда, в самый неожиданный момент экономика рухнула, и деньги обесценились. Все, что они привезли с севера, превратилось в сущие копейки.
 
     Видимо, и этот факт, и работа в жутких условиях на износ, подточили моральные и физические силы отца.

     С мамой у него стали случаться ссоры все чаще. Я приехала в гости, а мама встретила меня в слезах. Они уже несколько дней не разговаривали. Я стала расспрашивать про причину раздора. Мама с рыданиями рассказала, что она где-то посеяла свои очки. Взяла отцовские. А он внезапно на нее на летел, и с жестокостью сорвал очки с матери, направив ей в лицо два пальца, как будто намереваясь выколоть ей глаза.

     Для меня это было необъяснимо. Я тоже взорвалась, прошла на кухню, где сидел отец, и просто сказала, что, если он будет обижать мать, я его прибью.
 
     Папа был пришиблен такой формулировкой. Он на меня как-то серьезно посмотрел и промолчал. Мне показалось, что он понял, до какой степени перегнул палку, и поверил, что я не шучу.
 
     Я скоро уехала. Но у родителей отношения все ухудшались. У папы начались проблемы со здоровьем. В какой-то момент отец опять стал попивать чрезмерно. И, чтоб не провоцировать мать на скандалы, ушел из дома. Какое-то время жил в разграбленном, непригодном для жилья, бабушкином доме на Диканевке. Мама, устав от таких отношений, сказала: «Если умрет, то похороню. А жить с ним больше не хочу!» И это сбылось.

     Заболел папа очень неожиданно для меня. Сначала думали, что он очень сильно застудил бронхи и легкие. Как-то не верилось, что с моим всегда подтянутым, спортивного вида, физически выносливым папой может случиться что-то серьезное.

     По просьбе мамы я какое-то время привозила ему лекарства, которые, как выяснилось, предназначались для лечения совсем другой болезни. Сначала ему ставили воспаление легких. Из-за ошибочного диагноза было потеряно время.  Да и болезнь от неправильного лечения стала прогрессировать быстрее, так как препарат было противопоказано применять при онкологии.

     Ну, и то, что отец всю жизнь курил тяжелые папиросы и сигареты, тоже не прошло даром. Легкие действительно были слабыми.
 
     Я на протяжении нескольких месяцев жила между Харьковом и Подмосковьем. Доставала дефицитные лекарства через подругу, работавшую в поликлинике военного городка, где мы жили. И везла в поезде еду, медикаменты, деньги. Ездить приходилось с дочерью. Оставить ее было не на кого. Муж работал, и если бы не его зарплата, было бы тяжело выжить в то время.

     Мы долго надеялись, что самый страшный диагноз не подтвердится. Но как-то утром раздался звонок в дверь. На пороге стояла почтальон. Телеграмму она мне быстро ткнула в руки в свернутом виде, даже не попросив расписаться о получении. И звонко топая каблуками, бегом спустилась по лестнице. Неровным шрифтом на плотном бланке в телеграмме сообщалось, что папа лежит в онкологии в тяжелом состоянии.
 
     Я рухнула на пол, не дочитав до конца текст. Ни руки, ни ноги меня не слушались. Из груди вырвался только вой, раненого животного. И животный же страх, как резиновым жгутом, стянул мои внутренности.

     Мой муж беспомощно в немом рыдании трясся рядом со мной. Когда первый шок немного стал проходить, он попытался успокоить, что многие от онкологии излечиваются. А я уже в тот момент знала, что отец покинет меня.

     И вот в очередной приезд я отправилась в больницу навестить папу. Чистый корпус, в палате немного больных. Отец попросил выйти с ним в холл. Ему была в тягость обстановка палаты. Он был немногословен. Помолчит, а потом на вопрос отвечает. Мне показалось, он как-то ушел в себя. О многом хотел подумать в тишине.
 
     Мама даже обратила внимание на то, что его покинуло чувство юмора, не раз выручавшее и поддерживавшее всех нас в трудные минуты. Отец действительно перестал улыбаться. Рассказывал с дрожью в голосе про разные болезненные манипуляции, направленные на установление точного диагноза и прогноза на лечение.

     Вскоре мы стали прощаться, подошло время для каких-то процедур. Он молча повернулся и пошел в палату. Я сначала опешила. Он даже не поцеловал меня, хотя я приехала из далека. Я окликнула его, что-то подбадривающее хотела сказать. И тут он повернулся, и я увидела его глаза. Этот жуткий взгляд до сих пор меня преследует!

     В нем было стопроцентное знание. Знание о близком конце. Ввалившиеся глазницы, впалые щеки, и жуткая тоска. На мои уверения, что все будет хорошо он сказал тихо-тихо, но я услышала: «Да не выйду я уже отсюда!»

     Но это было не так. Гнетущая атмосфера больничной палаты сменилась домашней обстановкой. Папу выписали, но только потому, что лечить уже было бесполезно. Это было в середине лета.

     Я опять должна была вернуться на работу. Прощаясь с отцом, спросила, что ему хотелось бы получить в подарок ко дню рождения в октябре. Он воодушевился, загадочно улыбнулся, и сказал, что ему бы хотелось получить унты, высокие, с кожаными ремешками. Я пообещала выполнить его заказ. Позже мама мне шепнула: «Дочечка, ты не траться. Ему унты уже не понадобятся».
 
     В тот момент я ей не поверила. Да, я видела, как изменился отец, понимала, как быстро болезнь сжигает его изнутри. Но все же… Все же надеялась, что папа найдет в себе внутренний ресурс для борьбы с недугом.

     Как-то, стоя в очереди за привозным молоком во дворе, я разговорилась с одной из соседок по дому. Она, узнав о болезни папы, посоветовала лечить его ядовитым растением, болиголовом. Этот рецепт я передала отцу. Он про болиголов слышал. Вот только не стал прибегать к такому рискованному лечению. Попробовал впоследствии лечиться при помощи уринотерапии.
 
     Это сейчас мы знаем, что такие способы – просто потеря времени. А в девяностые и хорошие врачи, и необходимые лекарства, и материальные ресурсы были просто недоступны большинству населения и в России, и на Украине.

     Не долго я побыла дома. Мама прислала телеграмму, что отец совсем плох.
 
     Несмотря на то, что в доме была очень тяжелая обстановка, моя сестра решила ехать в отпуск на море со своим коллегой. Я этого до сих пор не могу понять. Я срывалась, оставив дом, мужа, собаку, нагрузившись сумками, с маленьким ребенком наперевес, ухаживать за умирающим отцом. А сестра ехала на курорт. Как можно было нежиться на солнце, когда отец корчится от боли?!

     Взяв на работе бессрочный отпуск за свой счет, купив подарок ко дню рождения матери, я помчалась опять в Харьков. Дочь снова пришлось брать с собой.

     Когда я с семьей приехала, отец с голым торсом сидел на диване в бывшей моей комнате. Сильно исхудавший, с костлявыми коленками и ключицами, с пепельно-прозрачной кожей папа уже не был похож на себя. Не жаркий, а просто знойный сентябрь выдался в тот роковой год. Отец угасал.
 
     На улице стояла жара. Необычно знойный сентябрь выдался в 1994 году. Папе было легче, когда в комнате работал вентилятор. А тут он вдруг попросил его выключить. Правда, забыл название предмета, что тоже подтверждало прогрессирование и неумолимое влияние на работу мозга его болезни: «Доча, выключи этого, этого… Как его, этого горобца!» - раздражаясь, отец показал на вентилятор, стоящий напротив в шкафу. «Горобец», это по-украински значит «воробей».

     Находясь рядом с ним, я пыталась разговаривать с вымученной улыбкой, но мне необходимо было несколько минут передышки. Под надуманным предлогом я выскочила из квартиры. Муж догнал меня на лестнице.

     Только, когда захлопнулись двери лифта, мои нервы дали себе волю. Я сильно кричала и плакала, согнувшись пополам. Жуткая душевная боль переросла в физическую, беспощадно распиливая меня изнутри. Было так больно, что казалось, если не кричать, то и перетерпеть будет невозможно! Вид этого абсолютно незнакомого мне тщедушного желто-серого старика, со сморщенным и испещренным морщинами лицом, не оставлял никакой надежды избежать того, что лавиной надвигалось на нас.
 
     Вечером папа собрал нас, меня, мою сестру и моего супруга, во дворе. Стоять не было сил ни у кого. И мы расположились в тени груши прямо на траве. Сестре тогда было не больше восемнадцати. Она не могла слышать, как спокойно, рассудительно, аргументированно отец отдает последние распоряжения, завершавшие его жизнь. Его жизнь окончена, а мы должны как-то продолжить решать проблемы, заниматься какими-то делами уже без него. Сестра нагнула голову, обняла свои коленки и горько плакала. Слезы и сопли вытирала сорванным подорожником.

     Было видно, что отцу было ее бесконечно жаль. Какое-то время он сидел, плотно в нитку сжав губы. Папа начал разговор с того, что хочет, чтоб была выполнена его воля. Он завещал нам с мужем разобранную, не на ходу, машину, которую не успел доделать.

     А своей младшей дочери оставлял в наследство гараж. Маме, естественно, переходила квартира.
 
     Мы с его решением не спорили. Только мой муж мог машину привести в порядок. Ведь тогда еще никто не знал, насколько испортятся отношения между нашими независимыми государствами, что очень усложнит жизнь, поездки для обычных людей.
 
     Я постоянно ходила в больницу за сильными препаратами, которые должны были облегчать ему боль. Сдавать надо было пустые ампулы под роспись, взамен получать новое лекарство. Отец еще ходил сам. Но мыть его приходилось в сидячем положении. И еще чаще протирать просто прохладной водой.
 
     Моя дочь очень тихо себя вела, была почти незаметной в нашей вполне просторной квартире. Видимо, понимала, что вся забота направлена была на ее любимого деда. Юля работала в то время в Белгороде, приезжала на выходные. Она старалась папе купить какие-то лакомства. Привезла однажды киви, кисленькие. Ему понравилось. Но уже мало что радовало отца.

     Папа терял силы. Еле мог дойти несколько метров в туалет. Потом мне и вовсе приходилось его поднимать, перекладывать или пересаживать в кресло, если он хотел посидеть немного. Вроде бы отец сильно похудел, но беспомощный человек становится тяжелей в несколько раз. Я сорвала спину.

     Еду мы старались ему готовить легкую, но и она плохо усваивалась. И, видимо, процесс пищеварения доставлял отцу лишние мучения. Потому, что в какой-то момент он просто отказался от пищи. Мы его уговаривали, но он стоял на своем, объясняя, что без еды ему легче переносить боль, да и конец наступит быстрее.

     Фактически это означает, что отец решил из жизни уйти сам и побыстрей. Он видел, что нам тяжело и не хотел свой уход растягивать надолго.
 
     Мама, сильно уставшая и от конфликтов, предшествующих болезни, и от капризов тяжело больного и ворчливого отца, и от тяжести физического ухода за ним, как-то потеряла чувство такта или от всего этого притупилась способность сострадать. Какая-то издерганность и грубоватость стала проскальзывать в ее интонациях.
 
     Но однажды она произнесла фразу, сказанную и не к месту, и не вовремя, которая до сих пор не дает мне возможности ее простить. Я была просто поражена произнесенным! Когда отец стал жаловаться на свое состояние, мама вдруг выпалила: «Витя, у старшей отпуск за свой счет, как бы проблем на работе не было».

     Кто ее просил об этом волноваться!? Куда девалась чуткость? Разве я хоть раз заикнулась про мои трудности на работе? Я все решила, мне без проблем дали бессрочный отпуск за свой счет. Но со слов матери выходило, что мы подгоняем отца сдохнуть побыстрее, чтоб не осложнять нам больше жизнь! Ужас! Я приехала, чтоб побыть как можно дольше с папой, чтоб ей физически помочь, а не зарыть его поскорей.

     Отец после минутной паузы ответил: «Не переживайте, надолго я вас не задержу.» Она своей дурацкой фразой часть ответственности за этот позор возложила на меня. За что? Разве я жаловалась? Торопилась?

     Когда папа уже не вставал, он стучал палкой по полу, призывая нас, если ему могло что-то понадобиться. И в один из погожих солнечных дней позвал меня: «Ты мне включи это, как его, ну, это…» Отец просто забыл название предмета: «Горобца этого с крылышками включи».  Потом догадалась, что он имел ввиду вентилятор. Невольно прыснула от смеха. И папа тоже неожиданно для меня и себя засмеялся. Без своего неповторимого чувства юмора он и умереть не мог.
 
     Отца очень обижало отношение его родственников к нему. Проведать больного приехали из Змиева только мамин двоюродный брат и мамина тетка. Один раз. Папа старался оживленно с ними поговорить. Они его подбадривали. А что еще оставалось? И он им был благодарен.

     А после их ухода поделился с мамой: «Тома, у меня такое впечатление, что я безродный. Ни родная сестра, ни племянники, ни двоюродные сестры, ни родные тетки к нему так и не показались. Правда двоюродные сестры и брат хотя бы на похороны пришли.

      Его периоды бодрствования сокращались. На смену пришло сначала полузабытье. Папа лежал, только воду иногда пил. Дыхание было почти неслышным. И я и мама часто тихо пробирались в комнату, чтоб убедиться, что он еще жив. У нас полноценного сна тоже не было, на час-полтора прикемарим и встаем. Прислушавшись к звукам, которые издавал отец, мама сказала, что это агония.
 
     СМЕРТЬ

     Так продолжалось до конца сентября. А вечером 28 числа, я из большой гостиной услышала повышенный тон разговора. Мама, что-то громко кричала папе.
 
     Я влетела в комнату и увидела странную, и до немого ужаса страшную картину.

     Посреди комнаты стоял стул. Верхом на нем, облокотившись на спинку руками и положив на них голову, сидел папа. А мама стояла, склонившись над ним, обняв его за плечи. И, заглядывая в уже закатывающиеся глаза отцу, кричала: «Витя, я здесь! Я с тобой! Витя, смотри на меня!»

     Я прохрипела: «Что? Что это такое?» Мама каким-то строгим, чужим голосом ответила: «Это конец, отец уходит. Закрой дверь!» Я автоматически захлопнула дверь. А потом стала себя спрашивать, почему она не дала мне войти, почему не дала сказать отцу, как я люблю его, как он мне нужен.

     Только через довольно большой период времени, хоть мы никогда не разговаривали на эту тему, я поняла смысл ее поступка. Просто маме хотелось меня оградить от этой картины смерти. Тяжелой, мучительной! Чтоб она не преследовала меня в кошмарах. Тяжесть эту взвалила исключительно на свои плечи. В смерти не было ничего красивого, и человек в ней тоже выглядел нелепо, страшно, грязно, нечеловечески! Она не хотела, чтоб я запомнила отца таким.

     Я сползла на пол в коридоре. Как-то все звуки ушли, как будто меня в вату завернули. Взгляд застрял на чеканке, сделанной руками отца. Она висела прямо передо мной. Дочь спросила, что происходит. Я попросила ее посидеть в гостиной.
 
     И тут выглянула мама: «Быстро езжай давай телеграмму, что папа умер!» Но он тогда еще был жив. Просто это было делом нескольких минут.

     Я с трудом дошла до троллейбуса. Как во сне доехала до площади, где располагался главпочтамт. Вошла внутрь и увидела толпу народа. Я не могла идти и произносить объяснения людям, стоявшим в очереди, что мне надо дать телеграмму о смерти отца. Я не могла артикулировать эту фразу, потому что точно знала, что он еще жив. На часах было около семи вечера. Я стояла около телефонных будок, привалившись к стеклу.

     Вдруг все поплыло перед глазами, горячая волна то ли слез, то ли дурноты, поднялась изнутри. Я прорвалась рыданиями. И только в этот момент перед глазами выросли три колеблющиеся буквы, как будто я смотрела на табло в тумане: «ВСЕ». Да, это было подтверждение откуда-то сверху, что отец ушел. Его больше нет!
 
     На ватных ногах пробралась сквозь толпу, дала телеграммы, позвонила мужу. В трубку прохрипела, как могла, чтоб супруг срочно выезжал на похороны.

     Домой уже не спешила. Еле дотащилась до троллейбуса, повисла двумя руками на поручнях, и болталась, как выжатая тряпка до своей остановки. В квартире уже находилась соседка. В комнату к папе меня не пустили. Дочь уже лежала в постели. Шли приготовления к омовению тела. Деловито рассуждали, где взять старые медные пятаки, как вставить иглу папе в рот. Очень необходимые, но жутковатые ритуалы надо было соблюдать.

     Что я могла? Ну, уж точно не плакать. Этот источник сам по себе как-то вдруг иссяк. Я взяла пылесос и стала убираться в квартире. Его шум как-то облегчал состояние, повтор механических движений туда-сюда помогал телу справиться с шоком и апатией. Впереди предстояло много хлопот.

     На следующее утро я отправилась в церковь за набором для покойников. Приехал муж и стал заниматься заказом гроба и похорон. Потом последовала закупка продуктов на рынке. Стали приезжать родственники. Я старалась ни с кем не разговаривать, предоставив маме объяснять, что и как случилось.

     Вечером зашла в комнату, где стоял гроб. Поговорила с папой. Я не рыдала. Я просто стала ему рассказывать что-то, что не успела объяснить. Про свою жизнь, про то, как дочь моя его любит, как она хорошо рисует в художественной школе. Тихо говорила, как будто убаюкивала засыпающего. Хорошо, что никто не беспокоил. Это было только наше с папой время, без суеты
.
     Готовили еду втроем. Я, сестра и соседка. Резали салаты, приправляя их тихими слезами, которые лились непрестанно.

     Удивительные вещи стали происходить в этот день. В церковный набор входят: венчик, разрешительная молитва, крест, свеча, икона. Венчик - полоска бумаги с изображением Спасителя, Божией Матери и Иоанна Предтечи. Изображения эти обрамлены надписью: «Три святого». На голову отцу положили венчик, символизирующий соблюдение веры усопшим христианином и совершение им христианского жизненного подвига, возлагается в надежде, что почивший в вере получит по воскресении от Бога небесную награду и нетленный венец.
 
     Но, как я уже рассказывала, отец не был верующим человеком. Несмотря на это, мама все же по совету своих тетушек решила похоронить его по-христиански. И даже именную икону купила. Все, что положено, уложили в гроб. А позже, на кладбище, будет обнаружено, что икона исчезла. И похоронят папу без нее.

     На третий день состоялись похороны. Мою дочь после прощания перед гробом от подъезда увела к себе соседка. А мы стали садиться в автобус. Я помню, как ехали по ухабам на кладбище. Передо мной стоял гроб, красный с черным. Всю дорогу я опиралась рукой на него. Мне как-то хотелось еще раз прижаться к отцу, успокоить его, дать понять, что я рядом. Навсегда рядом!
 
     Никаких вопросов, разговоров я не слышала. Подъехали к месту захоронения. И тут появился звук, странный нарастающий, раздражающий. Это был какой-то зудящий писк, похожий на писк мухи. Почти оглушительный. А потом подкатила тошнота. Все уже вышли из автобуса. Я встала с сидения, подошла к ступеням и провалилась в черноту. Последнее, что успела заметить, руки мужа, которые меня подхватили.
 
     Все! Ни как хоронили отца, ни как ехали обратно, ни как садились за стол в памяти не осталось. Приходить в себя стала после чьей-то фразы: «Ирочка, ты дочку покорми, и сама поешь!» С этого момента время, остановившееся вокруг меня, снова начало свой бег.
 
     После девяти дней мы с семьей уехали. Нужно было выходить на работу. Очень хотелось отвлечься от мыслей, роем носившихся в моей голове. Я плакала постоянно. Стараясь делать это в одиночестве, просила папу сниться. Так хотелось еще раз его лицо увидеть, улыбку озорную.
 
     Однажды вечером я читала, лежа на диване. Была повернута в сторону мебели. У нас в серванте задняя стенка сделана из зеркала. И в ней отражается почти вся комната и двери, ведущие в коридор и в кухню.
 
     Муж вышел мыться в ванную. Я лежала на боку, подперев рукой щеку. Вдруг в отражении зеркала я увидела голый мужской торс. Не поднимаясь, не поворачиваясь, спросила: «Милый, ты уже помылся?» Ответа не последовало. И я резко развернулась лицом к двери. Там никого не было. Дождавшись, когда войдет муж, я спросила, заходил ли он за чем-нибудь в комнату. Он сказал, что все это время был в ванной.
 
     Я поняла, что папа приходил, проверить, как я живу, все ли у меня хорошо.

     Посетил он меня потом еще только один раз. На сороковой день ночью надо мной кто-то склонился. Я сначала почувствовала теплое дыхание на щеке, а потом услышала голос: «Ира, я здесь! Я пришел!» Я в ту же секунду открыла глаза, но уже никого не увидела.
 
;28 ;апреля ;2020 ;г., Подмосковье