Пашка-хромой

После окончания изнурительной Великой Отечественной войны мой отец Котцев Евгений Дмитриевич в августе 1946 года был мобилизован и прибыл в родное село Дорогорское. Начался новый этап — гражданская жизнь.
В те далёкие годы ему посчастливилось познакомиться с весьма интересным мужиком, которого все величали Пашка-хромой. Он имел увечье — ампутированная по колено правая нога вставлялась в самодельный протез, изготовленный из берёзы. Приспособление крепилось ремнями к широкому ручному поясу. Мужик передвигался весьма быстро, опираясь на два черёмуховых костыля. Где он потерял ногу, не ведаю, но знаю точно, что Пашка появился сразу войны. А приехал он ухаживать за своими родителями, находящимися в преклонном возрасте.
Проживало семейство в многолюдном околотке Гора. Сам инвалид также перешагнул шестидесятилетний рубеж. Несмотря на увечье, дорогорец оказался неугомонным человеком, являясь страстным охотником и рыбаком. Наверное, это его и сблизило с отцом.
Инвалид вставал очень рано. В 4-5 часов утра он с котомкой за спиной поздней осенью попадал по лесной тропинке в сторону перевоза до речки Кимтома (Гремечий ручей). Речка язилась (загораживалась) с помощью рыболовной снасти ижка. Ловушку Пашка изготовил мастерски из сосновых дранок (реек). Таким же способом делались у нас всевозможные корзины разных форматов.
Самыми объёмными считались полоскальные корзины, с которыми женщины зимой и летом ходили полоскать бельё на реку Мезень. Затем по рангу шли ягодные и грибные корзинки. Мастера изготовляли также и короба с крышками, куда складывались съестные припасы: сушёную рыбу, грибы, ягоды, домашнюю выпечку. Хранили и всякие принадлежности: ножницы, иголки, нитки, пряжу, чтобы всё находилось под рукой рукодельниц. Имели спрос у населения и вместительные пестеря (кузова) для переноски лесных даров.
В то время народ ходил покупать керосин с большими стеклянными бутылями, вставленными для удобства их переноски в узкие корзинки, служившие к тому же как защитные кожухи. Опытные мастера знали, что самую лучшую дранку для корзин можно добыть в радицах. В таких сырых болотистых местах сосна обычно произрастает редкослойной. На срезе дерева годичные кольца расположены впритык друг к другу. У нас на Севере встречается много сосны мянды. Вроде бы дерево толстое, а кольца вьются редко. Такая древесина в постройках долго не стоит, начиная гнить. Но самое главное, что дранка должна откалываться прямой.
После весеннего паводка по Тимтоме на нерест поднимался крупный елец, схожий по размерам с беломорской селёдкой. Поздно осенью рыба скатывалась в реку Пёза. Пашка об этом прекрасно знал и потчевался божьим даром до глубоких морозов. Заполнив под завязку торбу рыбкой, он непременно заходил на паромную переправу — перевоз, где работал паромщиком его дружок Васька Тярасов (Шут). Попив чайку, ссудив того уловом на большую уху, попадал в сторону дома. При этом успевал проверить настороженные грядки — силья на рябчиков, которых плодилось немеряно в те времена. Ловушки с подвешенной рябиновой кистью — излюбленное лакомство этой, пусть и маленькой, но очень вкусной боровой птички. Не зря Владимир Маяковский писал: «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит буржуй».
В Дорогорском у купца Бозова в старом сельском совете позади дома имелись обширные погреба, выложенные красным обожжённым кирпичом. Их заполняли привезённым с реки Мезени льдом. Предприниматель скупал у населения боровую дичь, везли даже с поселений, расположенных по Пёзе. Особенно же ценились тушки рябчиков. Как только морозы наводили зимник, целые обозы с деликатесной продукцией устремлялись в город Архангельск, а, бывало, добирались и до Питера.
Пашка настораживал грядки по ручьям — излюбленным местам обитания, как он их величал, «рябцов-удальцов». После осмотра ловушек ношевик (мешок с прорезью для головы) прилично заполнялся боровой птичкой. А их, бывало, охотник снимал штук по двадцать с обхода. Сзади — увесистый сидор (мешок) с рыбой, а спереди — ношевик, затаренный удальцами.
Настырный, приученный к тяготам жизни с малолетства, инвалид делал такие вылазки ежедневно до глубокого снега и сильных морозов. Зато пожилые родители не знали, что такое послевоенная нужда, обосновавшаяся почти в каждом доме.
Каждодневные прогулки по 12-15 км, да ещё человеку с одной ногой давались ох как нелегко. От костылей у помора под мышками всегда были незаживающие мозоли, причиняющие боль. Но, стиснув зубы, на следующий день он вновь устремлялся по путику, терпеливо поджидающему своего хозяина. В наше время таких людей, пожалуй, не сыскать. Как говорят старики и старухи преклонного возраста: «Да, народишко-то нынче пошёл не такой, одним словом, ветошной, соплёй зашибёшь. Дунь посильней ветерок, и полетел, как осенний листок».
По глубокому снегу Пашка устанавливал петли и капканы на зайцев. Его частенько видели попадающим домой с двумя-тремя заячьими тушками за спиной. Любил он добывать силками и белых куропаток. В послевоенные годы их можно было промышлять и на задворках села.
После ледохода он устремлялся на Косик, где вытекала Виска. Сделав караулку, охотник терпеливо поджидал, когда подплывут утки к деревянным манюхам (чучелам). Стрелял только тогда, когда в обзоре находилось не менее десятка водоплавающих особей. На уток Пашка пользовался ружьём, изготовленным ещё при царе Горохе. Он его ласково величал: «Моя фузея». Ствол снаружи был кованный шестигранный с раструбом на конце. Он не переламывался, как у патронных ружей, это оружие использовало только капсюль и курок, его раньше называли пистонка. Через раструб засыпался чёрный порох, на него деревянным шомполом загоняли бумажный пыж, обычно из газеты, затем заряд дроби и опять пыж. Никаких мерок, всё на глазок. После такого спонтанного выстрела охотник обзаводился багровым синяком на лицевой скуле. Приклад многострадального ружья от разрушения был подвергнут скручиванию проволочными хомутами и укреплению медными пластинками. Всего один выстрел, и ношевик заполнялся утками.
Накануне Иван-дня Пашка начал уговаривать отца съездить с ним на рыбалку по речке Лофтуре, впадающей в Пёзу. Аргументом послужило то, что стали распускаться шиповенные розы. Тут уж не зевай, верная примера, начинается активный жор у щуки. Отца особо-то уговаривать и не пришлось. Тем более, что хромой рыбак был возведён на селе в чин именитых, с которым съездить на познавательную ловлю весьма поучительно. Пашка имел лодку, которая не текла. Она подверглась перед рыбацким сезоном тщательной прошпаклёвке верёвкой смолянкой и покрытию на два раза горячей смолой.
К вечеру, загрузив всё необходимое, отчалили покорять Лофтуру. Передвигались с помощью очень длинных вёсел, придающий лодке приличный ход даже против течения. Отец сидел в гребях, Пашка, где позволяло пускал в ход еловый шест, служащий ещё и багром. На прямых чистых от кустов участках отец тащил лодку по берегу бичевой с помощью верёвочной постромки. Инвалид лишь подправлял ход карбаска, чтобы он не рыскал из стороны в сторону.
На устье небольшой речки Нарьи утром согрели чайник, и дальше в путь. На небосклоне солнышко начало беспощадно припекать, намекая, что пришло настоящее лето. Появились полчища слепней и оводом, растянувшихся за лодкой длинным шлейфом и атакующих безжалостно двух путников.
На участке Красное увидели лося, стоящего в воде с торчащей головой. По-видимому, кровососы достали своими атаками даже лесного обитателя. Пашка подбадривал: «Жара и овода — щука начнёт тешиться, гоняться за мелкой рыбёшкой, будет и на нашей улице праздник».
К полудню добрались к устью заветной Лофтуры. Отец грёбся, а Пашка промерял шестом глубину речки. Наметив ямку, делали остановку для вылова живца. Рыболовных сетей не было, так как в жару они быстро ботеют (покрываются илом) и рыба плохо попадает. С помощью удочек быстро надёргали мелких рыбёшек — ельцов, пескарей, сорок, окуней.
Пашка распаковал ларец с орудиями лова, представляющих собой большие кованые крючки с лопатками. Рыбацкие снасти передавались из поколения в поколение. Раритету было, наверное, не менее 100-150 лет. В надёжности крюком можно было не сомневаться. Они никогда не подводили поморскую династию. На концах лопаток закреплены поводки, изготовленные из медной проволоки от перекусывания щучьими зубищами. Крюк с поводком и насаженным живцом привязывался к мотовильцу (рогульке) с намотанной тонкой бичёвкой. Леску тогда даже в глаза не видывали. Старый рыбак изготовлял её из тщательно сотканной верёвки-смолянки весьма прочной на разрыв. Рогулька привязывалась за нависший ивовый куст или воткнутое в берег срубленное удилище.
Нащупав очередную ямку, установили снасть, подымаясь вверх по течению Лофтуры. Хотели сделать привал, но Пашка сказал: «Ты глянь, как развеселились зубастые в прибрежном хвоще, гуляют, Иван-день справляют. Ну, погодите уже!». Решили выставить все крючки, находящиеся в ларце. К вечеру, когда солнышко заметно закатилось за горизонт, 130 наживлённых крюков поджидали желанную добычу. Решили не ехать в избу, которая находилась в пяти км, нечего зря тратить силы. Стояла, как говорят в народе, безветренная паруха (жара).
На бережине речки, от которой потянуло освежающей прохладой, выбрали чистое место. Быстро раскинули марлевый полог для отдыха, чтобы ночью не досаждало появившееся назойливое комарьё. Пашка шутливо изрёк: «На Иван-день одного комара прихлопнул, а взамен одно лукошко прибудет, а на Ильин-день (2 августа), наоборот, одного убил — лукошко убудет».
Отдохнув, встали в 4 часа утра. Согрели и попили чайку. Чай народ, конечно же, экономил, да и был это послевоенный дефицит. Вот предприимчивый Пашка усердно заготовлял в лесу губку — берёзовый гриб чагу. В его доме хранились целые мешки прекрасного северного чая. Напиток получался тёмно-коричневого цвета с приятным вкусом. Инвалид насобирал в кустах небольшой букетик перечной мяты, получился лесной чаёк с освежающим эффектом.
Наудив свежих живцов, стали спускаться, чтобы осмотреть настороженные ловушки. Уже первые крючья показали, что у пятнистый хищниц открылся настоящий жор. Предчувствие не подвело старого помора. Он аккуратно подводил одной рукой за веревку речную разбойницу к лодочному борту, второй же наносил ей успокаивающий удар по голове обухом топора. Щипчиками с длинными ручками рыбак вытаскивал крюки из щучьей зубастой пасти, чтоб не поранить руки. Нужный инструмент Пашка выменял у местного ветеринара за 10 рябцов-удальцов.
Редко какой крюк оказывался со спущенным живцом. Проверка заняла почти 4 часа. В лодке, словно поленья, лежали щуки разных размеров: 1,5 кг, 2, 3, 4 кг и даже четыре штуки на 5 кг. Мелкая щука отсутствовала, так как кованые крючки предназначались и заглатывались упитанными представителями зубастого клана. Оглядев улов оценивающе, опытный рыбак подвёл итог: «Славно порыбачили! Думаю, 50 кг есть. Если так пойдёт дело дальше, через сутки можно попадать домой».
Вновь зависла изнуряющая жара, внёсшая свои коррективы в эти планы. Пашка приказал: «Отдыхать да обедать будем потом, нужно срочно прибирать рыбу, а то сомлеет на пекле и вид будет весьма нетоварный, а пезский посол (подквашенная рыба) мне не нравится». Пристали к ручейку, вытекающему в речку. Под рыбу взяли стокилограммовую бочку (барабан), в таких привозили треску сухого посола. Эту объёмную тару Пашка приобрёл в сельпо за 5 заячьих тушек.
Барабан закатили в ручей, обложив для устойчивости большими камнями. Вытекающая вода была очень холодной, где-то били подземные ключи. Начали обрабатывать рыбу. Щук чистили пластом, так она укладней в бочке и быстрее просолеет. Головы самых больших щук прорубали топором, дальше в ход пускали нож. Щучьи жабры из головы Пашка приказал удалять. Он ловко орудовал щипчиками, а отец вырезал ножом. Старый рыбак считал, что невыпоротые жабры ухудшают вкусовые качества рыбы. Вынутые черёва (кишки) помор не выкидывал, он аккуратно отделял желчный мешочек от печени и складывал всё в ведро. Из берёзовых прутиков, размочаленных на конце обухом топора, получались кисточки для смыва крови.
Пожилой мужик, знающий толк в рыбалке, приговаривал: «Щука должна иметь праздничный вид, как невеста в подвенечном платье». Из объёмного короба достали припасённую крупную соль, а её нужно было ещё поискать! Пезские рыбаки из-за дефицита соли добавляли немного золы, получалась рыба квашенного приготовления. Специфический запах такого засола чувствовался за версту. Однако, местный люд любил побаловаться кислой рыбкой, макали (ели) да нахваливали рыбака. Где смекалкой, а где с помощью обмена, помор за долгую зиму по крупицам создавал солидный запас белого золота.
Бочонок у рыбака имел два дна. В верхнем дне оборудовалось окошко, чтобы пролезала рука с вымытой рыбиной. После засолки отверстие плотно закрывалось деревянной заслонкой. Рыбак знал, что крупные мухи плевки могут сделать своё чёрное дело, испортить улов. Многие неопытные рыбаки, не закрыв плотно тару сводили путину (рыбалку) на нет. Улов приходилось выкидывать, так как в рыбе заводились белые черви — опарыши.
Чистка и засолка заняла 3 часа. «Барабан» укладно затарился наполовину. Процесс засолки у Пашки шёл строго по ГОСТу. Уложив ряд щук, отмерялась гранёная стопка с горкой. Соль очень крупного помола являлась отличным консервантом.
Развели костёр, инвалид приступил к обработке черёв (кишок). Ловко орудуя ножом, он резал на куски печень, отделял сердечко, желудочек, а также обрывал прядки внутреннего жира. Затем принялся за прямую кишку. Её он отскоблил на береёзовом прутике от желудочной слизи, промыв, также порезал. Субпродукт возвышался горкой в небольшом лукошке из бересты, мастерски изготовленного предварительно инвалидом.
Костёр уже прогорел, дав много уголья. Компаньон вынес из лодки два кирпича, установив над углями глубокую чугунную сковородку, заполненную подсоленной заготовкой. От жарких углей содержимое начало издавать запахи, от которых сразу же потекли слюнки. Интенсивно помешивая знатное блюдо, Пашка пояснял: «Щучьи черёва очень потребны для человеческого организма. Никогда не будет болеть желудок, рубцуются язвы, нормализуется работа кишечника». Мясо щуки считается диетическим, оно ценилось во все времена. Вспомните фильм «Иван Васильевич меняет профессию». На царский стол подают блюда: головы щучьи с чесноком. Эта пятнистая рыба по количеству белка опережает даже сёмгу.
Остудив немного варево, принялись трапезничать. Да, блюдо, приготовленное помором, оказалось поистине царским. Сразу же улетучилась усталь. Оставалось только периодически утолять жажду целебным чайком.
Под Пашкин возглас: «Ну вот, слава Богу и Николе чудотворцу, день прожит не зря», — установили на бережине полог для отдыха. На утренней заре стали подыматься вверх по Лофтуре, вновь снимая радующий улов. Подъехав к очередной ловушке, обнаружили, что её нет. А помечал жерлицы опытный рыбак кусочками издалека виднеющейся надранной бересты. Внимательно присмотревшись, обнаружили в прибрежном густом хвоще вырванное из земли удилище с жерлицей. Озабоченно инвалид произнёс: «Неужели разбойница сорвалась?».
Подъехав, Пашка подхватил удилище, раздался громкий всплеск, обдавший оторопевшего мужика с ног до головы брызгами воды. Возбуждённый рыбак прокричал: «Ага! Да тут сидит лофтурская царица, будем её мурыжить, пускай успокоится». Борьба с щукой, которую они заслужили в качестве трофея, заняла 20 минут. Она запросто таскала лодку то вверх по течению, то вниз. По-видимому, катание лодки с двумя мужиками не прошло для монстра даром. Стало видно, что она становится вялой, ушла былая прыть. Разгорячённый Пашка тут же воспользовался этой паузой. Аккуратно подтянувшись по тоньке, он нанёс сокрушительный удар топором по всплывшей огромной голове аж про меж глаз. Шокированное тело задёргалось в конвульсиях на водной глади. Подскочил отец, оказав помощь обессилевшему в схватке Пашке. Лофтурский исполин лежал на дне лодки, но, хватанув воздуха, невольница взбесилась, устроив в лодке замысловатые пляски с подпрыгиванием. Пришлось отцу прижимать ее к днищу своим телом, а старый рыбак нанёс пять успокаивающих ударов.
Наконец-то, гостьюшка затихла. Тело щучины напоминало обрубок толстого дерева длиною значительно больше метра. Трофей взвесили на старинном медном безмене до 30 кг. На весах стояло клеймо с царским орлом и надписью «Нижний Тагил». Щучина вытянула на 26 кг 700 гр. Пашка пафосно произнёс: «Да, есть ещё тётеньки в водоёмах!». Питалась эта обжора очень хорошо, хватала всё, что шевелится. Когда её почистили, то в ненасытной утробе обнаружили взрослую утку целиком.
Удача не отвернулась от двух дорогорцев. К вечеру «барабан» заполнился под завязку под радостный возраст Пашки: «Заколотно!». Значит, полная бочка. Довольные рыбаки стали спускаться вниз по течению в домашнюю сторону. Подфартило с погодой, а также и с рыбой. Есть такое выражение — попасть в игольное ухо, так эти два мужика и попали. Поездка заняла два с половиной дня с дорогами. Прибыв в Дорогорское, привезённый «барабан» поровну развешивался на знаменитом безмене.
Родителей Пашка похоронил, а сам, оставаясь бобылем, всё шастал по лесным тропам да водоёмам, пока не покинули силы. Родственников у него не было. Похоронен он на нашем дорогорском погосте в 1952 или 1953 году. Могила без ухода не сохранилась, хотя я и пытался её разыскать. Предполагаю только примерный район её нахождения. Так что в этом месте при посещении погоста всегда кланяюсь и передаю ему привет от живущих в Дорогорском рыбаков.
Не стало и отца, но он рассказ мне эту жизненную историю, а я передаю её вам. Старайтесь ежедневно перелистывать свою память, не давайте ей дремать. Вспоминайте почаще ваших земляков, которые давно покинули мирское житие.
Отец передал мне рецепт фирменного Пашкиного блюда, потребляемого им до самой кончины. Я также на щучьей рыбалке готовлю эту дивную поджарку, вспоминая добрым словом дорогорского хромого рыбака. Всем советую отведать Пашкино угощенье, если приведётся возможность.
Вот такая, брат, послевоенная Пашкина история!