Глава 10 Нимб на шпагате

Нимб на голову «надел»,
Крылья белые «расправил»…
Чуть остался не у дел —
С соблюденьем кармы правил.

Николай Владимирович пробудился сегодня в настроении столь же солнечном, сколь безмятежном. Раны на подошвах, оставленные коварными крючками, наконец-то затянулись — да и в носу, кстати, тоже. Лишь палец ещё изредка напоминал о себе тихой, но настойчивой болью. Впрочем, заботливая супруга его, словно алхимик, неустанно колдовала над его недугами, щедро орошая раны неведомыми снадобьями.

А хорошее настроение случилось от того, что накануне вечером они с женой слушали по телевизору какого-то гуру. Тот с упорством пророка вещал: посеянное добро вернётся сторицей, а если сеять нехорошее — получишь хрен с маслом. Николай Владимирович внимал, забывая дышать — так глубоко проникали эти истины в душу.

«Вот же оно! — ликовало внутри. — Чистая бухгалтерия! Вносишь на депозит добрые дела — получаешь дивиденды счастья. Гениально!» Тридцать восемь лет прожил во мраке, а теперь стал обладателем главного шифра к мирозданию.

Он даже вынул блокнотик и записал несколько заумных фраз. Анна Васильевна тоже прониклась — и они единодушно решили начать творить добро. Прямо с понедельника. Прямо с утра.

На рассвете Николай Владимирович воспринял вчерашние откровения как прямой призыв к действию. Супруга к утру поостыла, но он был непоколебим: отныне его жизнь подчиняется законам Кармы! Так миру неожиданно явился свежеиспечённый неофит всепрощения.

Расцеловавшись с женой (та посмотрела с нежностью и опасением за его психическое здоровье), он вышел из дома, ощущая за спиной шум белоснежных крыльев и осязая на голове светящийся обруч.

Завидев вдалеке соседку Римму Ивановну, вечно шаркающую куда-то со скоростью улитки, обременённой ипотекой, Николай Владимирович просиял. Вот он шанс улучшить свою карму! Он тут же предложил подвезти старушку, придав своему голосу максимально доброжелательные, почти сиропные нотки:

— Римма Ивановна… Римма Ивановна, давайте я вас подвезу…

Римма Ивановна окинула его своим коронным кислым взглядом:

— Ещё чего… Никогда не подвозил, а тут на тебе, расщедрился…

— Ну я же знаю, нам по пути… Вы же на рынок?

— Ну, и на рынок… — буркнула она, подозрительно осматривая машину на предмет пригодности для транспортировки её персоны.

— Ну, вот и прекрасно! Садитесь, пожалуйста! — Николай Владимирович расплылся в улыбке, достойной рекламы зубной пасты, и с рыцарским жестом распахнул дверь.

— Чё-т ты, Коля, подозрительный какой-то. Ты, ровен час, головушкой не падал ни об что?

— Нет, Римма Ивановна… — сквозь улыбающиеся зубы процедил он.

Старушка, испустив тяжкий вздох, словно соглашаясь на опасный эксперимент, начала сложную операцию по погрузке. Сложившись в три погибели, она неуклюже взгромоздилась на заднее сиденье, а её клюка — та самая, с легендарным торчащим гвоздиком, всем своим весом пришлась прямиком на новенький лощёный ботинок Николая Владимировича.

— Вашу-ж-ж-ж мать!.. Римма Ивановна!..— взвыл новоявленный неофит доброты, вмиг позабыв и про Карму, и про светящийся обруч где-то там над макушкой.

— Ой, Коленька, что такое? — раздался её невозмутимый голос.

— Палка ваша! Клюка! Римма Ивановна! — буквально взвыл Николай Владимирович.

«Так… Так… — меж тем пронеслось в его голове, перекрывая боль. — Это проверка. Вселенная посылает мне испытание, чтобы испытать меня. Да, я понял!». Боль в ноге от этой мысли приобрела странный, почти приятный оттенок духовной закалки. Он не просто потерпел урон — он прошел первый уровень в великой игре под названием «Совершенствование Кармы Николая В.»

— Ах, вот оно что… — Римма Ивановна без особой спешки вынула орудие пытки из ноги пострадавшего и как ни в чём не бывало, устроившись поудобнее, скомандовала: — Ну, чё встал? Поехали уже, а то творог на рынке прокиснет, пока я туда доберусь.

Николай Владимирович, выпучив глаза и мысленно перебрав весь известный ему арсенал крепких выражений, оставив их висеть в воздухе так и не озвученными в виду воспитания, хромая поковылял на водительское место.

Высадив Римму Ивановну у рынка, он увидел всё то же вечное, кислое выражение лица, которое, казалось, лицезрел со времён своего босоногого детства. В знак благодарности она удостоила его едва заметным кивком — таким, будто она ему сделала одолжение. А затем, неся в мир ауру лёгкого, но хронического недовольства, медленно пошаркала в сторону овощных рядов.

«Родилась она с такой физиономией, что ли…», — пулей пронеслась мысль в его голове, но время шло, и ему необходимо было спешить на работу.

Немного прихрамывая на правую ногу, Николай Владимирович наконец-то добрался до своего офиса. По должности он числился инженером телекоммуникаций в одной крупной российской компании — звучало солидно, хотя на деле всё было куда прозаичнее.

Коллектив был большой и дружный, но каждый считал себя непререкаемым экспертом в своей области, и споры на любую тему вспыхивали с завидной регулярностью. А тут с самого утра на их едва проснувшиеся головы обрушился Николай Владимирович — с тесным нимбом и трепещущими, ослепительно белыми крыльями за спиной, решивший безоговорочно сеять разумное, доброе, вечное.

Он ходил по офису с загадочной улыбкой и горящим взором, стараясь причинить окружающим как можно больше пользы, а вокруг него, словно аромат, витал дух добродетели. Коллеги, однако, посматривали на него косо и подозрительно перешёптывались.

Начальник, не в силах сдержать любопытства, тихо спросил, не подшофе ли он. Но наш герой лишь загадочно улыбнулся и отрицательно покачал головой, всё явственнее ощущая на макушке сияющий нимб.

Выпив чаю, он решил помочь одной пожилой сотруднице. Дело в том, что в конторе недавно появилось новёхонькое офисное оборудование, и мадам стояла со стопкой листов в руках в полной растерянности, не зная, как подступиться к новому монстру. Николай Владимирович, недолго думая, молча взял у неё документы и так же молча, ликуя от возможности свершить ещё одно доброе дело, засунул стопку в агрегат. Тот довольно загудел. Пожилая дама начала что-то искать сзади, потом сбоку. Потом озадаченно посмотрела на Николая Владимировича и спросила:

— А где же копии?..

Они стояли у новёхонького шредера — грозного агрегата, способного превратить в конфетти любую документальную тайну. Николай Владимирович молча посмотрел на неё, потом — на гудевшую машину. В его глазах медленно, как сахар в холодном чае, таял свет вселенской доброты, уступая место леденящему ужасу окончательного понимания.

В общем, причинять добро у Николая Владимировича получалось не очень. Но он не унывал. Открывая блокнот с вдохновляющими цитатами, он вчитывался в каждое слово, и у него над головой с новой силой воспламенялся сияющий нимб, а за плечами расправлялись сияющие крылья.

«Всё логично, — с холодной, отчаянной ясностью рассуждал он, не отрывая взгляда от графика на мониторе. — Сеять разумное, доброе, вечное в этой кон-торе — всё равно что выращивать орхидеи в трансформаторной будке. Почва не та… Но как иначе? Кто сказал, что будет легко? Да-а... Разве истинный воин света ищет лёгких путей? Нет! Его удел — нести свет туда, где кромешная тьма. Туда, где его меньше всего ждут». Решительно воспрял духом делатель добрых дел.

В обеденный перерыв Николай Владимирович, по обыкновению заглянув в холодильник на общей кухне, совершил неожиданное открытие. Среди безымянных свёртков, запотевших контейнеров и забытой кем-то минералки, на верхней полке скромно приютился полиэтиленовый пакетик. А в нём — пара очищенных варёных яиц, тоскливо белевших на фоне пищевого безвременья. Николай Вла-димирович прищурился: яйца эти, если ему не изменяла память, красовались здесь ещё с прошлой среды, а на дворе стоял уже понедельник! «Забыли… Пропадать же начнут скоро», — с лёгким сердцем решил он и, не мешкая, отправил находку в мусорное ведро. В мысленной табличке «Добрых дел на сегодня» самодовольно появилась галочка.

Однако вселенское спокойствие длилось недолго. Вскоре по офису пронёсся гневный вопль, заставивший содрогнуться даже стены. Это была Людмила Ивановна — дама сварливого нрава и бойцовского темперамента. Столкновения с ней Николай Владимирович боялся пуще огня — одна такая встреча могла на корню убить любые благородные порывы и желание сеять «доброе, разумное, вечное». Неспроста супруг её, Пётр Сергеевич, в минуты особого семейного накала ласково величал её «Бегемотиком». Эта чета, как вы помните, уважаемый наш читатель, только что с незабываемым размахом справила свадьбу своей ста тридцатикилограммовой хрюшки Карамельки.

А Людмила Ивановна, как вам тоже известно, свято блюла свою фирменную белковую диету и периодически «сидела» на варёных яйцах. Возможно, вам вспомнился тот знаменательный случай, что был ещё летом, когда её бедный муж по ошибке закусил подобным диетическим продуктом, щедро сдобренным мазью от радикулита, после чего на некоторое время всерьёз уверовал в близкую кончину. Чем это закончилось — мы с вами прекрасно помним. Впрочем, это уже другая история.

Людмила Ивановна, как известно, относилась к яйцам не просто как к продукту питания, а как к своему личному, стратегически важному арсеналу в войне с лишним весом. Поэтому их внезапное исчезновение было воспринято ею как акт диверсии, покушение на саму основу мироздания. Ни больше и не меньше!

— КУДА ДЕЛИСЬ МОИ ЯЙЦА?! — этот громогласный клич, подобно раскату грома, пронесся по офису. Заставив одних сотрудников инстинктивно сжаться, других — пригнуться ниже уровня мониторов, а третьих, в панике, выронить всё, что они держали в руках.

У Николая Владимировича от этого боевого клича за спиной с треском схлопнулись крылья, а с головы просто сдуло сияющий нимб. Он замер, как партизан, затаившийся в тылу врага, решив ни за что не признаваться в содеянном. Нажить себе врага в лице Людмилы Ивановны было равносильно самоубийству. А ему сейчас, как никогда, хотелось жить. Спокойно дождаться вечера и счастливо отправиться домой, к своей семье, где он, весь такой обновлённый и лучезарный, будет купаться в лучах обожания своих домочадцев. Поэтому, несмотря на многократные повторения, этот вопль так и остался висеть в воздухе без ответа.

Через несколько минут, когда стало ясно, что непосредственная опасность миновала, весь офис облегчённо вздохнул.

Но не Людмила Ивановна.

Она, подобно следователю из криминального сериала, начала методичный обход подозреваемых. И, как водится в таких случаях, первой жертвой её дедуктивного гения стал Николай Владимирович — он просто неудачно оказался на линии её огня.

— Николай Владимирович! — её голос прозвучал так, будто она вызывала его сейчас на дуэль. — Вы сегодня на кухне были?

Николай Владимирович, ещё не оправившийся от недавнего нимбового коллапса, попытался изобразить максимальную невинность:

— Э-э-э… ну, заглянул… кофе попить…

— А в холодильник заглядывали? — она сузила глаза, и Николай Владимирович отчётливо представил, как у неё из ноздрей вот-вот пойдёт пар, точно у разъярённого быка.

— Ну… заглядывал… — он уже начал понимать, что влип, и лихорадочно соображал, как выбраться.

— И что, ничего не заметили? — Людмила Ивановна сделала шаг вперёд, и Николай Владимирович инстинктивно попятился.

— Заметил! — выпалил он, сам не зная зачем. — Там… порядок идеальный! Всё по полочкам!

— Яйца? — он изобразил глубокую задумчивость. — Какие яйца?

И тут у него в голове внезапно пронеслась дичайшая картина: а как, собственно, выглядят Яйца у такой бесстрашной тётки, как Людмила Ивановна? Чугунные? Бронзовые? Кованые? Этот нелепый визуальный ряд был настолько могуч, что он вот-вот готов был рассмеяться на всю контору, но страх молниеносного возмездия мгновенно прибил едва пробившийся хохоток.

— А-а-а… — сглотнул он. — Варёные? В пакетике?


— ДА! — рявкнула она, и у Николая Владимировича зазвенело в ушах.

— Нет, не видел! — выпалил он, и тут же понял, что надо было говорить «да, видел, но они ещё там».

Людмила Ивановна уставилась на него так, будто он только что признался в краже самой Моны Лизы:

— Как это — не видели? Когда сами мне же и заявляете, что они варёные и в пакетике! — Она уже буквально припёрла его к столу.

— Чёрт меня дёрнул, — вырвалось нечаянно у Николая Владимировича.

Людмила Ивановна торжествующе сложила руки на груди. Её поза ясно говорила: «Попался, голубчик».

— Так вы всё-таки видели мои яйца?

— Видел! — обречённо выдохнул Николай Владимирович, и снова перед его внутренним взором предательски пронеслись во всех ипостасях железобетонные "Яйца" Людмилы Ивановны. Он едва опять не хохотнул, но  понимая, что отступать некуда. Но тут в его голове щёлкнуло. — Видел, Людмила Ивановна! Они на верхней полке лежали! Я их специально запомнил — такие красивые, беленькие, аккуратные... Я даже пересчитал! Четыре штуки! Или восемь? Или шесть? Я в подсчёте яиц не силён, если честно... Но их там было много! Столько, что я сразу подумал: вот это яйца!

Людмила Ивановна замешкалась. С одной стороны, её интуиция кричала: «Врёт!», с другой — Николай Владимирович смотрел на неё такими честными глазами, что даже хрестоматийный пионер удавился бы от зависти.

— Ладно, — процедила она сквозь зубы. — Но если я узнаю, что это вы съели мои яйца! — она многозначительно постучала пальцем по столу.

— Что?! Я?! — искренне удивился Николай Владимирович. — Да помилуйте, Людмила Ивановна! Я же не враг сам себе!

Людмила Ивановна ещё несколько секунд сверлила его взглядом, проверяя на прочность, потом фыркнула, развернулась и ушла искать другую жертву. А Николай Владимирович тяжело выдохнул, почувствовав себя капитаном подводной лодки, который только что уклонился от глубинной бомбы.

А наш герой тем временем, крадучись, проскользнул на кухню — заметать следы. Вдруг Людмила Ивановна или кто-нибудь из бдительных коллег заглянет в мусорное ведро? А там — вещественное доказательство!

Двумя пальцами он выудил из ведра злополучный пакетик с яйцами и почувствовал себя героем-разведчиком, который возвращает похищенные артефакты на место. Только вместо короны — яйца. А вместо врага — Людмила Ивановна. Но разве есть разница? Брезгливо стряхнув с них невидимую грязь (пакетик с ними и так были чистым, но осадочек, как говорится, остался), он торжественно, с чувством глубокого морального облегчения, водрузил их обратно на полку холодильника. Ровно на то место, откуда они так несправедливо были изгнаны его же бдительной, но недальновидной рукой.

Через какое-то время кто-то обнаружил несчастные яйца на прежнем месте — целехонькие, сиротливо белеющие, словно ничего и не случилось. О находке немедленно доложили Людмиле Ивановне, которая, надо признать, так и не остыла к тому моменту.

И офис огласил новый громогласный клич:

— Какая сволочь тут решила подшутить надо мной?!

Вновь заставив одних сотрудников инстинктивно сжаться, других — вжать голову в плечи ниже мониторов, а третьих — в панике уронить всё, что было у них в руках.

Николай Владимирович, услышав это, с удивительной ловкостью изобразил полную погружённость в рабочий процесс. Больше он к этим яйцам не имел никакого отношения.

Он украдкой посматривал на часы с таким нетерпением, будто от этого зависела скорость вращения Земли. Наконец, рабочий день истёк. Казалось бы, после такого фиаско любой бы сдался. Но только не Николай Владимирович! Его новообретённая вера в Карму была крепче брони танка. Поэтому, едва переступив порог конторы, он мысленно включил «ауру праведника». Душа его ликовала: наконец-то он снова свободен и готов сеять разумное, доброе, вечное.

И надо же, судьба в тот день была к нему особенно благосклонна и щедра на подходящие случаи.

Заскочив по пути домой в магазин, Николай Владимирович набрал два пакета провизии и двинулся к кассе. Впереди маячила бабулька — божий одуванчик в ботиночках, помнивших, наверное, ещё Брежнева. Она судорожно хлопала себя по карманам и почти беззвучно причитала:

— Забыла… Эх, старая ворона…

Продавщица смотрела на неё со скучающим раздражением. Но сердце Нико-лая Владимировича, уязвлённое до самых печёнок этим равнодушным выражением, забилось в унисон с вдруг расправившимися крыльями, а нимб над головой вспыхнул с мощностью небольшой электростанции. Его звёздный час настал!

— Бабушка, позвольте мне всё оплатить!

Старушка засмущалась, сделала вид, что отказывается, но… не отказалась. Николай Владимирович с гордым видом рыцаря рассчитался за её покупки. Бабулька, булькнув «Спасибо, сынок», мгновенно растворилась в толпе.

И пока продавщица пробивала его товары, она с сарказмом бросила в пространство:
— Вот актриса… Каждый день ходит… Профессионалка.

В магазине стало тихо.

Распахнутые во всём своём великолепии крылья у Николая Владимировича бессильно схлопнулись, а нимб сдулся и с тихим, жалобным посвистом проколотого шарика улетучился по спирали куда-то в небесную высь. Немного пришибленный, он побрёл к машине укладывать пакеты.

Но, как вы уже помните, глубокоуважаемый читатель, он никогда не сдавался. Ну… не совсем уж «никогда». Но крепким орешком его назвать можно было — точно.

В багажнике валялось то, что давно уже должно было украсить быт родите-лей в деревне. На задних сиденьях восседали детские кресла — с недавних пор их в обязательном порядке требовали устанавливать всем водителям. Единственным оазисом свободы оставалось переднее пассажирское кресло. Туда Николай Владимирович и попытался водрузить оба пакета.

Но пакеты наотрез отказались уживаться на одном сиденье. С комфортом и чувством собственного достоинства устроился только один. Второй же, стоило только Николаю Владимировичу ослабить бдительность, тут же принимал вызывающе-развязную позу и делал вид, что вот-вот рухнет на пол. А на пол, который явно не отличался стерильной чистотой, класть пакеты для принципиального Николая Владимировича было сродни святотатству.

Эта незначительная загвоздка вызвала целую лавину эмоций. Николай Вла-димирович сделал шаг назад (роковой, как выяснилось позже) и со всего маху приложился затылком о дверной проём. Нервозность, подобная бутылке шампанского, которую хорошенько взболтали всей предыдущей жизнью, выстрелила пробкой прямо в чувство собственного достоинства.

Скривившись от боли, он машинально схватился за ушибленный затылок. И тут же, в сердцах толкнув дверь тем же локтем (левая рука была занята), захлопнул её, даже не глядя. А зря. Потому что дверь с хирургической точностью прищемила пальцы левой руки, на которой болтался главный виновник — тот самый несносный пакет.

От боли он подскочил, издав вопль достойный оперного тенора. Забыв о достоинстве, он принялся выплясывать перед машиной джигу, что любой нечаянный зритель немедленно вызвал бы экзорциста. Рука хваталась за скользкую ручку, но соскальзывала, будто смазанная маслом. Лишь с третьей попытки, когда мир перед глазами поплыл, дверь отворилась.

Продолжая вопить не своим голосом, он дул на прищемлённые пальцы с таким остервенением, что казалось: ещё выдох — и плоть с костяшек слетит к чёртовой матери, оставив сияющий стерильностью скелет.

Едва оправившись от боли, он собрался было швырнуть злосчастный пакет к чёртовой матери на чёртов грязный пол — но судьба приготовила новый удар… Его левый глаз стремительно встретился с углом автомобильной двери.

Воззрев на дверь удивлённым правым глазом (левый рефлекторно захлопнулся сам, решив, что с него на сегодня хватит), он в одно мгновение испытал весь спектр человеческих чувств — от детского недоумения до лютой, вселенской ненависти.
С глухим рычанием он отшвырнул пакет, сопроводив действие тирадой таких выражений, что даже ветер замер в ужасе. Пакет хрястнулся об асфальт. Из него потекли разбитые яйца, образовав выразительную желточно-белковую лужу. Но Николай Владимирович этого безобразия не видел. Он вообще сейчас мало что видел.

Он расхаживал туда-сюда, раскачивая головой, словно метроном несчастий, и бормотал себе что-то под нос про «гребаную карму» и «колесо сансары».
И тут его нога поехала по яичной смеси. Чуть не сев на шпагат, о котором он даже в молодости не мечтал, Николай Владимирович живописно распластался, раскинув ноги так широко, что, казалось, вот-вот услышит треск сухожилий.

Он лежал, глядя в осеннее темнеющее небо, и размышлял о превратностях судьбы. О том, что его благородная затея — размножить добрые дела и отработать карму в этом воплощении — потерпела полное, оглушительное фиаско. Он лежал в новёхоньком плаще посреди парковки, на разбитых яйцах, держась рукой за подбитый глаз, а здоровым с опаской посматривая по сторонам и думал: «Вот так распластаться по битым яйцам, прищемив себе и отбив всё, что только можно, — вот она, квинтэссенция этой жизни. Ты пытаешься быть ангелом, а карма, будь она проклята, тебя об асфальт. Где справедливость? Где баланс? В чём смысл? Ладно, — решил он.

И вдруг его внимание привлекла игриво порхающая красная бумажка. Она весело подпрыгивала, кувыркалась и неслась, гонимая осенним ветром вместе с пожухлой листвой, прямо к распластанному Николаю Владимировичу, прямо к его испачканной желтком и скорлупой ноге.

Это была пятитысячная купюра. Чистая, хрустящая, невинно-прелестная.
«Карма… Чёрт возьми!.. Всё-таки существует!» — щёлкнуло у него в голове с ясностью громового озарения. «На, получай свои дивиденды за моральные страдания», — словно прошептал кто-то свыше, прямо ему в ухо.

И будто по щелчку выключателя над его головой снова вспыхнул яркий, почти физически ощутимый нимб, а за спиной распахнулись мощные, белоснежные крылья. Те самые крылья, по которым сейчас стекали тонкими струйками битые яйца со скорлупой.

И тут к Николаю Владимировичу пришло главное понимание дня: все его сегодняшние потуги по наполнению мира добрыми поступками были тонки, как яичная скорлупа, и так же жидки, как этот неаппетитного вида меланж, растёкшийся под ним.

Он лежал на разбитых яйцах, наблюдая, как ветер подгоняет к нему чужую купюру, и с трудом осознавал: «Карма, видать, сегодня вышла в кэш».

А мы оставим на этом нашего многострадального героя. Ибо, как водится в нашем беспокойном повествовании, настал черёд в хронологическом порядке поведать вам о событиях, которые в то же самое время разворачивались в одной из пятиэтажек, где обретался уже хорошо вам всем знакомый Витька. Молодой человек с мечтами о маленькой собачке.