Иллюзия на двоих

#новеллизация
Высокий уровень 18 +!
Иллюзия на двоих

Ее запах, как и карболки, и застарелого спирта въелся в поры его кожи, стал частью дыхания. Лондон 1983 года дышал диско, синтипоном и выхлопами дизеля, но для Эдварда мир сузился до стерильного холода палаты интенсивной терапии Королевской больницы Хаммерсмита. 
Поступившую звали Джанни Корсар. Хотя какая она испанка? — просто дочь мигрантов из Канады под псевдонимом "Лили", девчонка с плоским акцентом, которая танцевала Одетт на сцене «Сэдлерс Уэллс». В ее медицинскую карту он влюбился раньше, чем в лицо. Идеальный вес сорок пять килограммов при росте метр пятьдесят семь. Пульс покоя пятьдесят ударов в минуту. Мышечная дистрофия от бесконечных гран жете, компенсированная нечеловеческой силой кора. Она была маленьким совершенством, застывшим в фуэте. 
До того вечера. Несмотря на аневризму, она упала изящно, репетируя партию, и можно было со стороны подумать, что это очередное изящное па. Она выгнулась в талии слегка назад и в бок с изящным наклоном головы и плавно утратила равновесие, опустившись почти бесшумно и застыв в той же позе. 
Медбрат Эдди, примчавший на скорой, несмотря на уже законченную смену, вытаскивал ее с того света трижды, пока они ехали с другого конца города в больницу. Первичная остановка сердца, когда оказывал первую помощь и осматривал. Дефибрилляция, когда оно опять встало при погружении. Трахеостома, когда отек гортани перекрыл кислород. Он выучил каждую вену на ее тонких руках, каждый сбитый в кровь палец, прикрытый изящными пуантами, которые теперь вечно были укрыты дешевой казенной простыней. Три месяца комы. Ее мозг был тих, как выключенное радио, но юноша слышал музыку. 
Он начал сходить с ума на третий день ее присутствия. Сначала это было профессиональное выгорание. Потом — нарушение протокола. Он приносил ей кассеты Depeche Mode со свежими хитами и прикладывал наушник прямо к уху, игнорируя провода мониторов. Он шептал ей новости: сюжет нового клипа Майкла Джексона, про то, что Тэтчер снова отвесила комплимент нововведениям Советов, про новые победы "Арсенала". Он массировал атрофирующиеся икры Джанни, представляя, как под его пальцами снова натягиваются стальные тросы мышц. Переворачивал и осторожно протирал.
В день, когда лечащий врач отключил аппараты жизнеобеспечения девушки по указаниям сверху (за загадочной красавицей так никто и не явился), Эдвард сошел с ума окончательно. 
Он сделал инъекцию адреналина вручную, пока медсестра отвлеклась на телефонный звонок. Сердце Лили дернулось и пошло ровным механическим ритмом. Но энцефалограмма осталась прямой линией. Смерть мозга. Девочка умерла, оставив на попечение государства лишь дышащую оболочку.
Через час после этого Эдвард заперся в ординаторской. Он судорожно рисовал ее портрет чернилами под кожу, на запястье. После удовлетворенно смотрел на свою руку — тонкую, погубившего талант сироты-художника, казалось, до этого момента, ради учебы в медицинском в угоду старшему кузену, что был ему за отчима, из Саутгемптона. Руку, созданную для того, чтобы ворочать каталки и ставить капельницы. 
Чернила были немного смешаны с кровавыми подтеками. Сходство с оригиналом было поразительным. Но еще невероятнее - то, что умершая пациентка была невероятно похожа на самого Эда. Он приложил к свежей ране кружевную подвязку, которую тайком срезал с ее плеча в первую неделю комы — тонкую полоску кремового шелка, пахнущую лавандовым антисептиком и тленом. 
— Тише, моя хорошая, — прошептал он, глядя в зеркало на свою татуировку и, раз-в-раз - на собственное бледное, осунувшееся лицо. — Я знаю, ты смотришь. Ты всегда ненавидела неряшливость. Посмотри, я все сделал правильно.
Увольнение оформил тихо, сославшись на нервное истощение. Денег хватило ровно на то, чтобы снять комнату в Брикстоне, этажом выше индийской прачечной, где круглосуточно воняло карри и хлоркой. 
Службу он оставил в тот же день. Теперь он служил только ей.
Утро начиналось с макияжа. В дешевой косметике «Rimmel» и «Max Factor» из перехода у метро Виктория не было ничего театрального — только суровая необходимость. Тонкий слой тонального крема, чтобы скрыть землистый цвет лица и следы недосыпа. Черный карандаш — провести стрелку. У Джанни и у Эдварда были поразительные глаза, чуть раскосые, цвета мокрого асфальта. Он подчеркивал их на себе иногда почти часами, пытаясь поймать ту самую миндалевидную форму с идеальной сценической стрелкой. Ресницы склеивались с непривычки от туши, веки опухали от бесконечных перестираний, но отражение становилось все ближе к оригиналу. 
Платье Джанни он, за подарок от брата, самому ему нужный, тайком забрал с больницы. Оно висело на гвозде над его кроватью. Настоящая театральная пачка с воланами коротеньких рукавов из плотного, но воздушного многослойного тюля бежевого. Он становился перед зеркалом, обнаженным по пояс, гасил свет, прижимая холодную ткань к своей груди, туда, тщательно купая в костюме изображение девушки на запястье.
— Ощущаешь? — спрашивал он темноту. — Это твое лучшее платье, мое любимое. То самое, из партии Одилии. Оно холодное, да? Прости. Я бы согрел тебя, если бы мог. Положи голову сюда. Вот так. Чувствуешь мое сердце? Оно бьется для тебя. Сорок девять ударов. Как у тебя тогда, в покое. Мы снова совпали, милая. Мы одно целое.
Он фантазировал о их близости со всей эфимерной чудаковатостью поздней первой (и единственной) любви, но в этих мечтах не было грязи лондонского заброшенного театра Сохо, куда он пару раз заглядывал по старой памяти, ища похожий силуэт. Там была только больничная чистота. Он воображал, как вводит катетер в собственную вену, соединяет прозрачную трубку с такой же трубкой, уходящей под ее кожу, и переливает ей свою кровь. Свое тепло. Свою жизнь. 
— Они говорили, ты никогда не проснешься, — бормотал он, с трепетом поглаживая лиф платья. — Но они дураки. Ты просто ждала, пока я стану достойным тебя. Посмотри на мои ноги. Я уже учусь тянуть носок. Видишь? Не идеально, пятка дрожит, но я стараюсь. Ради твоего адажио. Когда-нибудь мы выйдем вместе. Ты будешь вести, а я — следовать. Я буду твоей сильной рукой. Я удержу твою поддержку. Только посмотри на меня. Открой эти свои прекрасные глаза через меня.
На стене перед ним висели десятки моментов ее выступления. Вырезки из программок «Ковент-Гардена», переснятые на дешевый «Kodak Instamatic». На всех снимках Лили прятала смущенно лицо. Эдвард отрезал нижнюю часть фото, оставляя только верхнюю половину фигуры. Так ему было проще накладывать свой макияж, совмещая свои скулы с ее высокими скулами в зазеркалье и разучивать движения. Граница между ними истончилась до толщины амальгамы.
Однажды вечером, в конце октября, когда смог опустился на город особенно низко, окрашивая фонари в мертвенно-оранжевый... А Иллюзия на двоих жила в томной пластинке "Precious", под которую юноша осторожно пробовал балетный шаг и приветственный поклон с реверансом. Он посвящал его ей, незримой, но такой ощутимой им рядом. Он с притихло грустной нежностью поцеловал ее, впервые, в лоб, нарисованный на своей руке, отводя так, словно отпускал голубку в темное, мерцающее, словно опадающими листьями, небо.