Труба лопнула во вторник 1

Семён всё ещё ищет хомяка, которого потерял полгода назад. Алина Петровна слышит мяуканье в подвале — и знает, что это Пирог вернулся. Виктор Громов привык чинить всё, что сломано. Но как починить трубу, которая дышит?


Труба лопнула во вторник, и из неё пошла не вода, а розовая тишина, которая училась дышать.
Виктор Громов спускался в подвал с тяжёлым разводным ключом, думая о том, что сегодня нужно будет забрать результаты анализов из поликлиники. Простая бытовая мысль, приземлённая, как гречка с молоком на завтрак. Он повесил куртку на крючок в прихожей, сунул ноги в армейские ботинки, даже не зашнуровав - пожалел время. Соседка с третьего этажа уже час названивала в управляющую компанию, а оттуда перезвонили ему, потому что Виктор Громов - это человек, который чинит, когда все остальные просто жалуются.
Он не знал ещё, что это спуск вниз по скрипучей лестнице - последний шаг в мир, где ключ бесполезен.
Подвал пахнул ржавчиной, мокрой пылью и чем-то электрическим, острым, вроде бы озоном. Запах грозы, который не должен жить под землёй. Лампа накаливания под потолком тускло мерцала жёлтым, выхватывая из темноты переплетения труб похожие на огромных змей, ползущих по своим делам, которым совершенно нет дела до человека, спустившегося в их темное подземное царство. Хлипкие двери, имитирующие защиту сараек, заваленных хламом из чужих жизней - сломанный стул, коробка с новогодними игрушками, детская коляска без колёс.
Вода уже стояла по щиколотку, но она была не горячей. Парной. Тёплой, как ванна, которую забыли слить. Виктор шагнул в неё, и подошвы ботинок утонули в мягком хлюпающем звуке. Он думал о задвижке, о том, что нужно будет вызвать сварщика, если трещина серьёзная.
Розовый пузырь вырос из воды в трёх шагах от него.
Виктор замер.
Пузырь лопнул с тихим, почти интимным звуком, чмоканьем влажного рта, который размыкается после долгого молчания. И из трещины в трубе, на которую Виктор наконец обратил внимание, не била струя кипятка. Не вырывалось давление. Из щели длиной с его ладонь медленно, паточно сочилась розовая субстанция. Она стекала по ржавому чугуну, собиралась в капли, которые не падали, а тянулись вниз нитями, словно не хотели отпускать металл. Словно боялись упасть.
Виктор приблизился, сжимая ключ так, что костяшки пальцев побелели.
Розовое пульсировало. Медленно, ритмично, в такт гулу, который Виктор услышал только сейчас. Гул шёл отовсюду. Из стен. Из пола под водой. Из трубы, которая стонала глубоким грудным сиплым дыханием. Инфразвук вибрировал в позвоночнике, в зубах, в гладкой лысине, покрытой испариной.
- Что за хрень... - Прошептал Виктор, и тишина впитала его голос, как губка впитывает воду.
Розовое было перламутровым. На тусклом жёлтом свету оно переливалось от бледно-алого до цвета венозной крови, смешанной с молоком. Масса ползла по трубе, втягивая в себя капли конденсата, ржавую взвесь, пыль, осевшую за десятилетия. Она не просто занимала пространство, она пробовала его на вкус. Училась быть.
Виктор протянул ключ. Коснулся.
Субстанция обволокла металл мягко, без сопротивления. Тёплое, липкое, оно напоминало желе, которое только начало застывать. Когда Виктор отдернул инструмент, розовая нить потянулась за ключом, всё тоньше, всё прозрачнее, и лопнула только на расстоянии вытянутой руки. Остаток повис на зубьях разводного механизма, дрожа.
- Ну нет, - сказал Виктор вслух. И не узнал свой голос, высокий дрожащий. - Я с тобой церемониться не буду.
Он шагнул к вентилю. Вода хлюпала. Розовое у его ног сгустилось, образуя небольшое плато, на которое он наступил, даже не заметив. Ботинок утонул по щиколотку, но не в воде. В чём-то более плотном, упругом, что обволокло армейскую кожу не обжигающе, а странно-тепло, словно большая собака сунула мокрый нос в ладонь.
Виктор отдёрнул ногу, едва не упав.
На бетоне остался отпечаток его подошвы с глубоким протектором. Розовый отпечаток. И он не растекался. Не растворялся в воде. Он дышал. Края формы слегка вздымались и опускались, как бока спящего зверька.
- Ты что... - Виктор попятился. - Ты живая, что ли?
Гул стал громче. Или это кровь зашумела в ушах? Виктор чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как пот стекает по широкой груди под застиранным спортивным костюмом. Он не боялся. Виктор Громов не боялся ни крыс, ни темноты, ни закоротить проводку голыми руками. Но сейчас руки дрожали. Пальцы скользили по рукоятке ключа, и он не мог заставить их сжаться.
Вентиль заклинило. Конечно, заклинило. Когда это в этом доме что-то работало как надо? Виктор навалился всем корпусом - сто двадцать килограммов мышц и костей. Ключ скользнул по граням. Металл застонал. Не скрипнул, застонал, как живое существо, которому причиняют боль.
Розовое на трубе шевельнулось.
Оно вытянулось в сторону Виктора. Медленно, как эффект замедления в кино. Нитевидный отросток потянулся к его руке, к ключу, к лицу. Виктор отшатнулся, и отросток замер, словно принюхиваясь.
Потом он свернулся в кольцо. И принял форму. Ничего конкретного. Намёк на что-то. Спираль, которая напоминала раковину. Круг, который почти стал глазом, но не понял ещё, как устроено зрение. Розовое училось. Смотрело на мир через форму, которую создало случайно.
Трещина в трубе тем временем стала шире, сантиметров на десять, и оттуда, из чрева системы горячего водоснабжения, вытекало нечто, что не могло там родиться. Не могло. Трубы дают воду. Трубы дают тепло. Трубы не рожают.
Розовое дышало.
Вздымалось и опадало, вздымалось и опадало, и каждый выдох сопровождался тихим стоном трубы. Оно росло на глазах, заполняя пространство между трубой и стеной, впитывая в себя воду, воздух, звуки. Даже свет, казалось, тускнел вокруг него.
Виктор попятился к лестнице.
Шаг. Второй. Вода хлюпала. Розовое не преследовало. Оно смотрело. Виктор готов был поклясться, что оно смотрит на его удаляющуюся спину. И в этом взгляде не было угрозы. Там было любопытство. То самое, с которым кошка следит за мухой на стекле.
- Я задвижку перекрою, - сообщил Виктор в темноту, и голос его звучал жалко, он сам это слышал. - Я наверх схожу и перекрою стояк. Всё, понял? Всё.
Розовое не ответило.
Но когда Виктор поставил ногу на первую ступеньку, что-то мокрое и тёплое коснулось его щиколотки. Не удержало. Не схватило. Просто коснулось, как ребёнок тянется к отцу, который уезжает в командировку.
Виктор выругался и собрав все силы, выбежал на лестничную клетку, тяжело дыша, сжимая в руке ключ, на котором всё ещё висела розовая нить.
Сзади, из распахнутой двери подвала, доносилось только капание воды.
И тишина.
Розовая тишина, которая училась дышать.
Она научится. Через несколько часов она начнёт не только дышать, она начнёт слушать голоса сверху, различать шаги, имена, запахи. Она поймёт, что люди - это контейнеры для историй. И она захочет эти истории вынуть, рассмотреть, завернуть в розовую плоть и посмотреть, как они будут выглядеть в новом свете.
Но сейчас, во вторник вечером, Виктор Громов стоял на лестничной клетке и смотрел на свой ботинок. На розовые капли пульсирующие на толстой армейской коже, словно второе сердце. Он попробовал стереть их рукавом спортивной кофты. Отпечаток только вжался глубже, принимая форму его пальцев.
- Не бытовая авария, - пробормотал Виктор под нос тихим голосом. - Совсем не бытовая.
И пошёл звонить Елене. Потому что Елена Синицина - библиотекарь с третьего этажа - была единственной, кто читал странные книги и, может быть, знал, что делать, когда из трубы лезет розовое, которое смотрит на тебя с любопытством щенка.