Пятенский сшытак. Лапоточки. Часть 1

Пятенский сшытак: Лапоточки / Юрий Базыкин


                Часть 1. Петрак
                Часть 2. Затак
                Часть 3. Нагору задом
                Часть 4. Колом снутри
                Часть 5. Плати!

Часть 1. Петрак

Эх, что за радость уродиться белорусцем! Эта счастливая мысль ещё не всем и кажному долетела до ума.

Знаю! Знаю, что тлеет ещё по непутёвым белобрысым головам мыслишка об Америке или даже вот на Смоленскую сторону. Напекло вам, видать, потылицу, да так, что с глузду вы съехали, панове. Съехали до конца и навеки! Ну, надумали, так чего ж — коли душа туда тягнет — Бог тебе в помощь, а порог дорогу покажет.

Ох они и потешатся, постучат копытцами, что ещё один олух мать бросил да за байками в чужие земли на ласки мачехины покусился!

Ну, ей-богу, не пойму, да можно ли променять миску хрустящей квашеной капустки, подбитой журавинками, или даже пусть и пять бочечных огурчиков на какую-нибудь ихнюю вафлю, а то, глядишь, задуривши голову, и две всучат.

Ну а коли запало тебе в душу или куда пониже ехать, то и на эту напасть есть верное средство. Хоть и нехитрый совет дам, да проверенный.

Мне его один дед из Пятенки, что под Глуском, за так сказал: «Послухай, Андрейка, что скажу. Как голова болит или тяжкость какая по всему телу особливо раницою — выдь на вёску, распахни сопатку поширше и тяни в себя паветра, сколь можливо, — ажно чтоб груди лопались! А потым выдзьми! Забяры хваробу — прыняси аздобу!»

Ох и мастак был дед Яшка парады даваць да байки баить! Как засядет колись на колоде — и про Тору, и про Гати Гиблые — на всю Пятенку кулдыкает, что твоя сорока, только пером чиркай да сшытки марай!

Вёска наша за лесом, в сторонке как бы. Видать, анёлы небесные, когда людей селили по землице, нам не зря промеж лесов жить призначили. От воздуха тут! От паветра!


Я вот, когда к чертям на сковородку попаду, оно, конечно, милости просить буду.

Спас тёщу свою: нажарила она себе грибков, так я их втихую один слопал — чуть Богу душу не отдал.

А только выходит — пострадал за тёщу, мучился животом, чтоб ей долго жилось на свете белом.

Может, и простится мне хоть грех какой невеликий.

А нет — так я в пекле про тутэйший воздух там и буду вспоминать, жалеючи.

Если этим воздухом надышаться не так чтоб пару раз, а пока в голове не закрутится, говорят, любая дурь по соседям разбежится. Хотя оно кому как.

Мне вот не шибко подмогло. Может, я чего запамятовал, но было дело: хиба чуть развиднелось, а я уж стоял в ельнике и дышал, дышал...

Слава тебе, Господи, что бабы под вечер груздей нарезать в лес пошли да волоком меня под родимый плот и доставили крепко задуревшего.

Но вот дед этот пятенский, Яшка, поминает всех святых и тёщу-пекуху, когда божится, что паветра у нас любую хворобу сил лишает.
Ну а лесу по нашим землям даже замного. Это ж сколько приятности глазу разглядывать наши синие без краёв леса с какого-нибудь лысого места!

Ну, положа руку на сердце, приятней всего, пожалуй, принимать на рот блинцы с мачанкой, готованные бабкой моей Липой.

И вот кабы пришлось хвастаться перед чужинцами за свою сторонку, одними только лесами и взял бы верхи. Неспроста называют их божьим куточком, ну а как и во всех наших краях древостоев полно, то и выходит, что живём мы под долонью господней и грех нам ходить по землице невесёлыми.

Одно худо — раздорожица. Бывалыча едешь на телеге да хоть бы и в Овнюки на кирмаш, и так тебя за дорогу растрясёт, как дитя в колыске у дурной бабы. Да ничё. Мы отходчивые. И брехать не буду, а так и есть!

Вот случай был с Миколой Разеватым. Залезла к нему в гор;д соседова курица. Ну дура дурой, хотя у соседа Антося Бульбанюка все такие, и сам он такой. Микола хвать её — и в крупник. Антось углядел и к соседу: кричит, громы мечет. А Микола хитрый, стоит рогочет и виду не кажет. Его, правда, эта курица ему весь боб расклевала.

Драка была такая, что вся нечистая сила глаза отводила. А юшки пустили друг другу столько, что и пять колец кровянки можно было заготовить.

Ну, драка дракой — бывает, не заречёшься. А вот сумерничать стало, и они уже не разлей вода. Микола песню тянет, Антось подхватывает. Добрая сводня горелка — целовались прям как пан Пыск с паном Цыбулей на похоронах у пана Боровицкого.

От такой у нас народ! Скажете вы, что своя каша — матухна наша. Оно и так может, но задарма языком молотить не буду — байка за чаркой хороша.

Такое расскажу, паночки, что, заслушавшись, рот станете воротить хоть от любезных шкварок с бульбой. Божилась бабка моя Липа, когда гуторила про Петрака Хромого, а оно, видать, заправду и есть, а коли что — так моей вины тут нема.

Жил у нас в Пятенке мужик. Скажу ещё, что Петраком его звали. С виду неприметный, слабогрудостью страдал, на глаза людям особо не казался. А и люди не пялились на него — поди не корова продажная.

Но ещё одну правду смолчать не дам рады. Хитрый был Петрак, и гуторили по Пятенке, что с самим Горбом Поганцем кислое молоко с одной миски сёрбает.

Про Горба этого, паночки, страх берёт и говорить. Завелась хвороба эта в лесу за старым погостом. Места недалёкие — околица и есть.

Ходить туда и не ходили честные люди, даже с пьяных глаз. Баба хиба забредёт, коли пора малину брать.

Вот и Дроня Адамова попёрлась (Ну где у бабы ум?) по ягоды. П;лно нарвала в кош — не утянет. Села и сидит (И чего ты сидишь?). Разложила ссобойку, подсилковалась, глядь, а в лесу смеркаться стало. Тихо навокол, и собаки пятенские не слыхать как брешут.

Встала Дроня — хвать, а коша-то нетути! Крутится она туды-сюды, гребёт руками мох, чисто бульбяникова кура двор за дармовым зерном! И страх уже сидит в ней, что по жадности лишняя шкварка в горле на гостях.

Вдруг чует: рука что-то мягкое ухватила. Видит, а это хвост коровин из подъяловца торчит. Тут Дроня и вовсе соблюдать себя прекратила. То ли перепуг случился с ней забольшой, то ли корову блудную на двор привести захотелось — не разбери поймёшь.

От и полезла глупая баба в кусты, залюбопытствовала, а оттудова шасть — рыло мохнатое! Мне-то уж лучше гопака на сороковой отплясывать, чем таковое зрить! Дроня уж прощаться про себя со всей роднёй зачала, а рыло всё ближе и ближе — глазки маленькие, бегают, будто искры в потьмах горят.

Стало мерещиться ей, что певни с синими гребнями вокруг скачут да по-куриному квохчут. Дроня было отползать, а поганое рыло уж дышит ей в нос — зубы кривые, через один, язык чёрный.

И чудится ей, что поблизу на пеньке чисто Петрак сиднем сидит.
Дроня в крик:
— Петраче! Ратуйся, бежим! Место нечистое!

А Петрак усмихается да говорит:
— Кого спужалась? Этого? Не смотри, что горбат — абы деньгой одарил. Иди к нам!

Пропала бы баба, кабы не на себя крест не положила. Дрогнул нечистый — и ходу: только горб его углядела она между деревьев.

Ну и пошли гуторы по Пятенке про Петрака.

За Петраком и не такое слыхали, а болтать побаивались — Горба Поганца крепко помнили: что скажется, то и сбудется. Стал быть, страху набежало в каждого, как горелки в чарках у любезной гаспадыни: по самые края.

Ой, попридержите меня, паночки, сказывать ещё и не почал, а сижу напужанный, чисто остылый кисель на блюде!

(Продолжение следует)