На выселках

ОТ АВТОРА

И помотало же по белу свету... Сначала эвакуация второй мировой. Но это - на плечах моих беззаветных родителей. Мамы - Евгении Николаевны и папы Али Касумовича Байрамовых. Потом переезд в бегстве папы от навязываемых властями функций надзора и понуканий. Потом мои - сначала перебежка с Югов на Север, а затем - вынужденные жизненными коллизиями маршруты сначала на юга, потом снова на Север. И в конце жизни - натурализация, которая так и не завершилась, а всё длится, длится...
На выселках. Без перспектив что-то изменить…

БАКУ

Здесь моё всё. И — через пропасть лет радугой-дугой — мостик в молодость, и терпкое хмельное послевкусие Первой Любви — видение-призрак девочки в пальто цвета какао.
Здесь отчий Дом. Он был и посейчас остаётся на Второй Нагорной. Сколько бы её, неухоженную улочку, не переименовывали — на Второй Нагорной.
Как и прежде, возвышается, белокаменный, над разливом деревенских домишек. Поглядывает на них чуть свысока. Улыбается ясными глазами-окнами.
С верхних этажей Дома открывается море, нет -- океан кипящих жизнью дворов.
Мой Арменикенд*. Мой Баку.
…………………………………...
Не жарко. Пробегаю серпантином лестницы. На ступенях первого этажа компания аборигенов. Непривычно тихая сегодня. Что-то странное в их остановившихся глазах. Они и здесь, и в то же время где-то, где-то. Бормочут онемелые губы, дымится самодельная хитро приправленная папироска.
Миную липкие взгляды, выхожу наружу. И сразу обвалом -- солнце и пестрящая вечнозелёная гуща.
……………………………….
На углу Второй Нагорной торчит соседский паренёк.
- Привет, Размик. Кого ждём?
- Брата… Опаздывает, да…
И — движение растопыренной пятерни...

Трезвонит проходящий трамвай. Не успеваю и я. А по другой стороне улицы идёт девушка-девочка. Знакомое пальто цвета какао. Ёкнуло в груди. Она...
Свернула  в магазин, и улица пустеет…
……………………..
Еду в раскачивающемся на стыках рельсов вагоне вниз по проспекту. Сабунчинка, Сабунчинский вокзал. Конечная. И, кто куда.
Здесь меня ждёт закадычный друг-товарищ:
- Ну, что ж, двинулись?..
И — и мимо индустриального института — на Телефонную.
Знаковые места. Вот здесь когда-то повстречалась нам красавица Наташа М.
Первоквашка. Так самоопределилась. Ибо только-только принята в нашу alma mater** — индустриальный институт. Ох, и кокетливая… Остановились. Пощебетали...
А по правую руку -- католический Собор. Увы, теперь здесь склад. Ворота нараспашку, и во двор время от времени вползают грузовики.

Сказывают старожилы, что в былом из стрельчатых окон  нередко просачивались тягучие аккорды, и один из лучших в Европе органов одаривал случайных прохожих минутами высокого искусства…
В военные годы в Соборе разместили госпиталь, и выздоравливающие потихоньку разобрали Инструмент на сувениры… И вот — склад… Sic transit gloria mundi...***

Перемахнув проспект Кирова, поток гуляк поворачивает направо — на Торговую:
- Хил пошатаемся на Бродвей****
…………………………...
А дома… Дома красоты неописуемой. На стене ближайшего, что с луковкой вычурной башни — памятная плита. Здесь жил знаменитый физик…
Постоим…
…………………...
Перед самым выходом на приморский проспект справа в полуподвале — кафе. Здесь нас ожидает ещё один из участников вечеринки.
Три ступени, и мы — в уютном зале.  Негромкая музыка. Опахала потолочных вентиляторов.

Нынче знаменательный день: примериваем славу чемпионов ВУЗ-ов республики,  и под укоризненными взглядами официантки -- с собою нельзя — припрятываем руки, разливаем.
- Будем!
Между нами, пить коньяк из стаканов?.. Вот он перед тобой, налитый выше половины золотистой влагой. А запашок… Надо пить. Неохота… Надо!
И сначала противно до тошноты, но потом прошла волна по венам… И хорошо!..

Вот теперь можно и прогуляться. И Приморский Бульвар подмигивает фонарями. И с моря веет тёплым ветерком, чуть тронутым горьковатым привкусом мазута…
……………………….
Что за прелесть эти бакинские вечера…
Арменикенд* - район города Баку, в недавнем прошлом населённый  преимущественно армянами.
alma mater** - родное учебное заведени (лат)
Sic transit gloria mundi...*** - так проходит слава земная (лат)
Хил пошатаемся на Бродвей**** - пошли прогуляемся (молодежн. сленг)

НАМ НЕТ ПРЕГРАД

Лето затопило Харьков золотыми потоками  солнечного света. Улицы города, оживлённые и приветливые, сулили захватывающие мистерии, и пылкие Ромео почём зря роняли сердца к ногам юных дев.
Всё пело о Любви и радостях бесконечной жизни.

Я шёл по Сумской, провожая взглядом смеющихся красоток, оглядывая их и мысленно примериваясь любить.
Всё на свете принадлежало мне…

У входа в кафе двухметровый Коля махал рукою:
- Пошли...
Заведение гомонило, насыщалось, и мы с трудом нашли столик. Взяли по порции сытных творожных вареников да по два стакана кофе с молоком. Да по стакану густой — ложка стоит — сметаны:
- Уф-ф...
Вывалились из забегаловки, и вот уже неспешно идём, ничем не отличимые от местных.

На следующий день.
Золотое утро. Городской стадион. Полные трибуны. Гремит над окрестностями «Марш энтузиастов».

Нам нет преград ни в море, ни на суше,
Нам не страшны не льды, ни облака.
Пламя души своей, знамя страны своей
Мы пронесем через миры и века!

Харьков. Лето одна тысяча девятьсот шестидесятого. Вторые Всесоюзные Студенческие Игры…

О, RIGA

Нас разместили в политехническом институте на Ленинс иела. Так в те времена называлась одна из центральных рижских улиц. А мы — это команда велосипедистов из Баку, участники третьих всесоюзный студенческих игр.
Пустующие по летнему времени аудитории. Койки в ряд. Велосипеды на стеллажах в спортзале. Тренировки на Вентспилском шоссе, разминки на аллеях старого Межапаркса.

А в промежутках… В промежутках, ускользнув из-под тренерского надзора, прогуливались по улицам незнакомого города.
Совсем недалеко от временного пристанища, если пойти к монументу Свободы - Br;v;bas piemineklis, - по правую руку выдыхал кофейные пары полуподвальчик, вход в который через три широких ступени и днём и ночью освещавшихся фонарями — под старинку, а может и в самом деле старинными.
Я по первости довольно робко заглянул внутрь, потом всё же зашёл, заказал чашечку эспрессо. Не спеша, мелкими глотками вкушал ароматный напиток…

А на улице бесновалось солнце, и прохожие прятались в тень. Но южанину такое не пристало, и я с наслаждением щурился в синеву, сверкающую бликами.
Потом долго шёл, сворачивая с улочки на улочку, заглядывая в витрины, и так получилось, что в конце концов оказался на площади, торец которой замыкали величественные обводы собора.
Двери в храм приоткрыты. Из-за их дубовых створок струится тягучая череда аккордов:
- со-о-ль- фа-ми-ре-до-си-до-о-о…
И - замирающие отголоски многочисленных ниш, от пола и до самых неимоверно высоких сводов.

Музыкант в чёрной сутане приобернулся и одобрительно махнул рукой:
- Не стесняйтесь…
Я осторожно, стараясь не бередить чужеродным шумом наступившую тишину, присел на скамью.
А орган запел:
- Со-о-ль, фа-ми-ре-до-си-до-о-о…
И в ответ запели ниши, сначала те, что ближе к источнику, затем, карабкаясь по стенам, налагаясь на цветные витражи, поднимались всё выше, выше, и вот где-то под самым куполом умирает последнее «До-о-о»…

И тут же — новый взрыв:
- Соль-фа-со-оль, ми-ре-ми-и-и,  до-си-до…
Токатта и фуга Иоганна Себастьяна Баха, благославлённого самим Небом.   
………………………
Я возвращался. В душе всё пели и пели великие аккорды, и Рига уже не была той незнакомкой, которая встречала меня у дверей приюта.
Неожиданно для себя я вспоминал всплывающие из таинственных закоулков памяти улочки и повороты. И граниты мостовых.
А потом снова сидел за своим столиком кофейной, и давешний официант, не спрашивая, принёс чашечку эспрессо... 


ЛЬВИВ

И всего то пробыл в этом замечательной Западном Городе чуть более суток, но даже столь краткого срока было достаточно, чтобы потом вспоминать, вздыхая...
Ох, уж эти львовские улочки… Доверься их извивам, и они заведут путника бог весть куда — от поросших лопухами закраин большого Города, до шумных современных авеню. Окунут в разлив южной размашистой благодати цветущих деревьев и пылающего солнцем неба.
Заманят улыбками вымытых дождями и грозами окон, пленят красой танцующих грациозной походкой по зачарованным тротуарам черноглазых Одарок и Оксан.
А в довершение, будто взяв за руку, остановят у помпезного входа в Галерею живописного царства-государства на встречу с самим Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусьентес.
………………………………….
Я шёл по округлым отполированным тысячами шагов гранитам кривоватой улочки. Шёл вдоль величественной галереи старинных особняков, вдыхая букеты экзотических ароматов из приоткрытых дверей кофеен… И каждый новый миг, каждый шаг сулили чудо откровения - ищущий да обрящет...

На перегибе мостовой, натягивая поводок, сопит курносой мордашкой мопс, а на другом конце — пожилой джентльмен с тростью-зонтом, в длиннополом пальто и старомодном котелке.
Приблизились. Мопс остановился, вытаращился на незнакомца выпуклыми глазами.
Посопел, подумал... И вильнул хвостом…
Хозяин между тем приподнял котелок и проговорил извинения за неприличия подопечного.
Я же невольно потянулся к непокрытой голове за ответным жестом вежливости:
- Что вы, что вы, мне так льстят знаки внимания вашего чудесного питомца.

А питомец, уже вполне утоливший порыв любопытства, задумчиво оглядывал ближний столб. Не пора ли…
- Дик, - одёрнул хозяин, - даже и не думай… Пошли...

Пропыхтел Дик, за ним - через длину поводка — сопровождающий…
 А я?.. Прежде, чем пойти дальше, я какое-то время постоял посреди опустелой мостовой. Потом всё же двинулся, перебрался на мощёный плитами тротуар. Шёл и вспоминал, вспоминал произошедшее. В просветлённой душе пели флейты, а вокруг возносило в синеву весеннего неба барокко куполов старого Города.
Наверное, я улыбался, и проходившая мимо девочка-женщина одарила странного прохожего лукавой улыбкой. 


ТОЧКА

Надо же было всё бросить… Дом, пусть и на окраине, но — свой, маму с папой, друзей, подобных которым не сыскать на свете, обещанную шефом-академиком целевую аспирантуру… Ну, всё, всё…
Всё бросил, так захотелось в Питер.
И ведь только разочек на месяц курсовой практики, да и то — на огрызок его, оставшийся после фестивального финала студенческой спартакиады, попал в торжественные граниты и проспекты. И влюбился по уши.
И, вернувшись домой, затосковал во вдруг ставшем таким тесным родном городе…
………………………..
Семья Карумидзе квартировала в бетонной коробке у чёрта на куличках, где-то на краю бакинского Арменикенда*. В тесной квартире шумно. Альпинисты провожают друга. Меня.
К неверной жене, недоброй тёще, коммуналке и  бесславному завершению альпинистского, вовсе не без блеска, пути в очень сильной, но такой чужой по духу столичной команде.

Меж тем, у Ежа — дым коромыслом. В призрачном тумане — фигуры с бокалами в руках.
На ещё не сервированном, это случится позже, столе расстелен отдающий душком аммиака лист синьки. Схема безенгийского горного района.
Над столом склонилась коренастая фигура. Один из моих друзей оставляет на память письменное пожелание: «Да обойдут тебя лавины...». Дата. Роспись. Середа...

Хозяин квартиры Юра, он же Ёж с намертво прилепившимся к нижней губе чинариком «Авроры» и бокалом в руке бродит между друзей, а под ногами его вертится сынишка, и зовёт не дозовётся: 
- Ёзик, Ёзик…
Инна, ёжикина жена, тоненькая, большеглазая о чём-то шепчется с подружками-альпинистками…
А у карты застыла очередная согбенная фигура. Расим по прозвищу Бабуся, моя постоянная связка в горах, морщит лоб, придумывая, что бы написать на память. Наконец придумал:
«Тимур, твоя мечта была покорить Ушбу… Я присоединяюсь. И обещаю, что буду твоим вторым в связке на вершине...». Увы...
В душистом облаке капитанского табака подходит славный Юра Горин:
- Балда ты, Тёма, - говорит он,  - ну куда несёт? Вот. Дарю. Пользуйся.
И протягивает дымящую трубку.
А в углу комнаты — хохот. Неподражаемый Эдик Э. травит еврейские анекдоты.
Чувствую руку на плече. Шурик склонил голову:
- Эх, Тёмка...
И — размашисто — роспись по Главному Кавказскому Хребту…
………………….
В Питере встречал тесть. Прямо из аэропорта, минуя «родственные» хоромы,  поехал в Петергоф. В пустую комнату коммуналки.
А дальше всё пошло как по писаному: таки устроился в лабораторию рекомендованного бакинским шефом знаменитого профессора Вулиса. Через год был изгнан за политические анекдоты. По доносу коллеги. Поехал утешаться в горы. В команде прославленного мастера нарвался на злое недоброжелательство. И кого? Связки!
Ушёл из альпинизма.
Развёлся с неверной женой. Встретил новую любовь. В загсе, что у границы верхнего Парка царственного Петергофа, в мой видавший виды паспорт вписали новое имя.
Вскоре внятно забрезжило продолжением рода. И мы уехали обратно. На юга.
………………..
Прошло более полувека. Вновь, спешно по погромам покидая Баку, оказалась неприкаянная семья наша на севере. Не изгнание ли это?
От былой списочной роскоши общения a la russe**— через дупло-портал иностранного связного, остался, и за то — земной поклон Небесам, младший брат незабвенного Юры Горина — Толик, Толянчик. И сегодня он - мой главный литературный консультант и редактор. 
Аве, дорогой...
Точка.

* - Арменикенд - район Баку, в недавнем прошлом заселённый преимущественно армянами
** - a la russe - по-русски (франц)


НА ВЫСЕЛКАХ

И никакой это не город. Даже посёлком не успел толком побыть, отфутболили в сельские поселения. И теперь мы — под закат жизни - деревенские… Выходит, недаром друзья, провожая, говорили что-то о непростом привыкании, а Шурик и вовсе впаривал резиновые сапоги сорок пятого размера, мол, захочешь выйти на улицу…
Это он, конечно, маханул. От самого почти дома — асфальт. И никакой глины. Зимой конечно снега и льды. И дорога в магазин превращается в балет на льду. Разные там тулупы, даже двойные тулупы (как это?) и аксели. И сплошные страхи, не приложиться бы где чем не надо…
А так хорошо. И электричество, если не какой-нибудь экстренный ремонт, и рядом вышка связная… 
Вот с народом — напряжёнка. Нет народа. То есть, иду в магазин, что на краю поселения (тьфу, какая мерзость!), а улица от дома и до самого перекрёстка ну совершенно безлюдна. И получается, я и есть весь народ.
И в магазине не легче. Вот, ей же Богу, был бы счастлив потолкаться, послушать сплетни в очереди. Но нет счастья ни на улице, ни где ещё.

Значит, иду я. Там и сям останавливаюсь. Сам с собой разговариваю. Вроде, какие-то встречи. Хотя со стороны никто ничего не замечает. А я вижу, вижу...
Не вчера ли на этом самом перекрёстке притормозил машину Витя.
И вот он снова улыбается мне смущённо, он всегда так улыбался, и тихо произносит:
- Привет, Алиич.
Алиич — это я:
- Привет, Витя…
 Помахал рукой и уехал.

А вот по правую руку водонапорная башня:
- Здравствуй, Володя, - шепчу, - как ты?
И в ответ Володя, бывший поселковый сантехник, слабым-слабым голосом,
страдальческим таким:
- Больно, Тимур Алиич…

А в магазине  Лёша сын Николаев:
- Нет папы. Ушёл…
Что за напасть?!

У «Хлебной Лавки» разговаривают два старика не старика, но в возрасте и, чувствуется, при болячках. Глянул, а один из них - Толик В. Посмотрел Толик на меня. Грустно так посмотрел. А я себе взял и прошёл мимо. А Толик канул... Кабы знать…
Зато теперь всякий раз, когда прохожу это место, Толику хоть словечко да прошепчу…
…………………………..
Так и живу на отшибе. На выселках. И никуда больше не уеду. Не суждено…

Кобринское, 2026