Тишина

Тишина

Над Жодино зависло плотное, неподвижное июльское марево, то, что у нас называют спёка. Листья молодой яблони на дачном участке не шевелились. На крашеном деревянном столе, прямо под яблоневой тенью, потел штоф самогона, лежали пупырчатые домашние огурцы, крупная соль в гранёной стопке и тонко нарезанное сало, на дошчатцэ. Капли конденсата медленно сползали по граням штофа, оставляя чистые дорожки на пыли.
Они сидели молча. Иван, хозяин дачи, у которого левая штанина была аккуратно подвернута и заколота старой английской булавкой, смотрел куда-то сквозь забор. Костя, приехавший из Минска на утренней электричке, крутил в пальцах пустую рюмку.

-Ну, будзьма, Ваня, -тихо сказал Костя.

Они выпили. Не чокаясь. Просто пригубили, закусив хрустящим огурцом.
Ваня воевал в Афгане. Честно, как умел. Из тех мест он привез осколок под сердцем, фантомную боль в несуществующей лодыжке и привычку никогда не садиться спиной к открытым дверям. Там, в Баграме, он видел всё: и штабную гниль, когда за досрочную звездочку на погоны пацанов гнали на бессмысленные высотки, и замполита, продававшего тушенку местным. Но там же он видел Серегу из-под Борисова, который закрыл собой лейтенанта, и узбека Бахтияра, тащившего Ваню триста метров по жгучим скалам под перекрестным огнем. Бахтияр тогда выжил, но умер позже. Уже в мирные девяностые, от банального инфаркта на рынке в Ташкенте.
-А помнишь,Костя усмехнулся, глядя на огурец, -как у меня в ГДР, в Хагенове, прапорщик Жилин свинью в каптерке прятал? Проверка идет, ревизия, а свинья хрюкает. Мы её шинелями завалили и сверху и ящик водки Ювель поставили. Проверяющие из дивизии зашли, посмотрели на водку, понимающе кивнули и ушли.
Ваня улыбнулся. Улыбка вышла сухой, покрытой сеточкой глубоких морщин у глаз.
- Свинья -это ладно. У нас в Баграме козел был. Мы его Васькой назвали. Научили сигареты курить. Как обстрел, Васька первый в блиндаж бежал, впереди комбата. Если Васька уши прижал, всё, пацаны, ****ец, ложись, сейчас прилетит.
Они посмеялись. Но смех быстро утих, растворился в горячем дочном воздухе. За смехом всегда шла тень прошлого.
Костя служил в ГДР. Тоже честно. Без выстрелов в упор, но на том самом невидимом изломе тектонических плит, где мир каждую секунду мог взлететь на воздух. Сон в сапогах по неделе, бесконечные тревоги, нервные срывы у пацанов, которые не выдерживали психологического давления «холодной войны». Их учили, что они есть первый щит. А потом этот щит просто распилили на металлолом, оставив их стоять на сквозняке истории.
- Нету ГДР, Костя,  тихо сказал Ваня, наливая еще по одной. - И Союза нашего нету. А мы вот тут, сидим. Под Жодино. Огурцы едим.
- Пацанов жалко, - Костя поднял глаза. На дне его зрачков отражалось мирное белорусское небо. -Витька Глухов... Помнишь Витьку? В сорок лет сгорел. Сердце. Всё никак не мог забыть, как мы колонной БТРов по автобану Западный Берлин - Гамбург шли, думали, все, вот завтра война. А войны не случилось. И жизни как будто не случилось нормальной.
 -Случилась, - отрезал Ваня и жестко поставил рюмку на стол.  Мы живы , значит, случилась. За них и живем. За Серегу, за Бахтияра, за твоего Витьку. Ушли пацаны. Рано ушли. Но мы-то помним. Пока мы помним, они в каптерке свинью прячут и в блиндаже от базук американских прячутся.

На яблоню прилетела сорока, застрекотала, нарушая дачную полуденную лень.
Иван потянулся за сигаретой, чиркнул спичкой. Рука немного дрожала, старая контузия напоминала о себе, когда менялась погода. Костя посмотрел на друга, на его седую, коротко стриженную голову, на аккуратный шов  на штанине.
Им не нужно было много говорить. Всё самое главное они уже сказали друг другу сорок лет назад, даже не будучи знакомыми. Одинаковый сигаретный дым, одинаковая горечь во рту и одинаковое, выстраданное понимание того, как чертовски хрупка эта тишина вокруг них.
- Ну, за цiшыню, - тихо сказал Костя, приподнимая рюмку.
-За цiшыню, - повторил Ваня.
И они выпили.