Анонимка

Достаточно давно, ещё в сонных шестидесятых, Маркус Айзенштадт смирился с тем, что выдающейся карьеры ему не видать. Он был талантливым, но слишком самостоятельно мыслящим специалистом. У него сильно хромала идеология и зашкаливало вольнодумство, на что тем не менее в высоких кабинетах долгие годы закрывали глаза в связи с его исключительным по стилю и содержанию профессионализмом. Он не был склонен воспринимать всерьёз указания «комиссариата» - так он называл аппаратчиков, отвечавших в конторе за Содержание. Маркус непринуждённо и цинично подымал на смех безумные идеи и принципы этих профессиональных сионистов, не опасаясь мести с их стороны. Он при желании мог без труда избавиться от каждого из них, и в идеологическом отделе это знали. Всегда приветливый Маркус славился изысканным отсутствием чувства юмора и особым расположением начальства. Два этих фактора охлаждали пыл его врагов, и его не трогали. С другой стороны, продвигать по служебной лестнице человека, не стесняющегося публично называть Израиль клоакой, а израильтян моральными уродами, не решались даже самые смело мыслящие управленцы. Таким образом, к концу семидесятых Маркус прочно обосновался в категории «Продвижению не подлежит». Следующей остановкой должна была быть или пенсия, или смерть - что придёт раньше. И было бы неверным утверждать, что Маркусу это сильно мешало. Скорее наоборот. Он добросовестно трудился в непрофильной программе, брался за любые поручения и о будущем не задумывался.

Утренний вызов к начальству ещё до первого чая удивил его. «На ковёр на пустой желудок? Тем более в воскресенье. Странно». Проходя по коридору, он ущипнул раздатчицу чая Симу за локоть и, невзирая на её протесты, стащил с тележки большой бутерброд с яичницей и чай. Поднимаясь по неопрятным лестницам Тель-Авивского управления и не переставая раскланиваться со знакомыми, он успел съесть бутерброд, не расплескав ни капли чая. Его аккуратно выбритое лицо сияло дежурной улыбкой. Маркус осмотрел свои ногти, улыбнулся секретарше и подтолкнул дверь в кабинет директора. Обитые деревом стены без окон навевали тоску.

Меир Финберг, уже немолодой, неприветливый немецкий еврей, партвыдвиженец старой закалки, седовласый и суровый на вид, сидел, уткнувшись в утреннюю газету. Её только что принесла ему его помощница. Меир сам выбирал своих реферанток, руководствуясь только одним принципом. Его не интересовало ничего, кроме размера её груди. Он мог часами интервьюировать талантливых и инициативных девиц, но всегда останавливался на тех, кого природа не обидела фронтально. Маркус знал, что таким образом Меир обходил действовавший в Конторе запрет на приобретение дорогой мебели. Он украшал свой кабинет единственно доступным и законным способом, выбирая своих помощниц так, как будто покупал новый диван или шифоньер. Правила допуска обязывали ежегодную ротацию на вспомогательных должностях, и поэтому этих, как правило, очень молодых женщин мало кто успевал запомнить. Поработав у Меира, они исчезали в коридорах государственной системы, продолжая радовать глаз и сердце уже других, менее таинственных чиновников.

- Заходи, садись. Меир сосредоточенно читал. Иногда он отмечал что-то на полях газеты остро заточенным карандашом. Маркус знал, что это светская хроника. В газетах только она интересовала этого хитрого чекиста. В этом разделе агенты Меира публиковали по-настоящему важную для него информацию. Публицистика была всегда политически ангажирована и среди аналитиков Финберга считалась информационным мусором. Меир отложил газету и закурил. Израильские сигареты «Европа» обыденно воняли. Не вставая с кресла, директор придвинул к себе отпечатанный на машинке документ. Маркус расположился удобнее на стуле и тоже закурил. Он предпочитал гэдээровские «F6», которые загодя покупал в командировках.

- Ну как ты, Маркус? Финберг прикурил сигарету от сигареты и выразительно замолчал. Переходить к делу он явно не спешил.

- Спасибо, Меир, всё хорошо. По крайней мере, я надеюсь, что это так. Финберг отложил документ и молча продолжил курить, потом снова взял его в руки. Под грузом его веса старое кресло заскрипело. Из-за количества сигаретного дыма у Маркуса стали слезиться глаза. Меир по громкой связи попросил секретаршу их не беспокоить, затем включил вентилятор, направил его на Маркуса и, откашлявшись, поправил очки.

- Значит так, Маркус, есть к тебе дело. Хотел обсудить кое-что… Надеюсь, ты меня поймёшь правильно… Но. Ладно, давай по порядку.

- Это правда, Меир начал читать с бумажки, что 15 июня 1979 года ты сказал во время обеда в присутствии 7 человек, что (цитирую) «Сионизм - это идеология проходимцев»? Это правда, что 28 июля 1979 года на перекуре во время заседания совета по особым поручениям ты сказал, что «Израиль - это ловушка для слабаков»? Это правда, что 10 августа 1979 года на совещании с идеологическим отделом ты сказал, что «Упадок морали и человеческих ценностей среди евреев диаспоры выгоден еврейскому государству, потому что человек, по-настоящему нравственный, никогда не согласится приехать в политическую и нравственную дыру, которой Израиль является»? И есть ещё…

Меир вздохнул.

- И наконец, самое главное: то, из-за чего, собственно, ты сегодня здесь… Это правда, что 10 сентября 1979 года ты сказал (и это слышали и подтвердили 5 присутствовавших в курилке человек), что «Жена советника премьер-министра по национальной безопасности не еврейка, а этническая немка и что во время Второй мировой войны она работала портовой ****ью в Гамбурге»? Ты слишком много куришь…

Маркус хотел было засмеяться, но Финберг раздражённо ударил рукой по столу и, почти переходя на крик, произнёс:

- Мать твою, Маркус, по всем пунктам ты подтверждаешь или отрицаешь то, что здесь написано?

Маркус Айзенштадт, всё ещё с остатками улыбки на лице, спросил:

- А можно узнать, что случилось?

Меир раздражённо встал из-за стола, обошёл его и уселся на стул перед Маркусом.

- Ты должен ответить на мои вопросы сейчас. Иначе я буду вынужден тебя арестовать. Ты ещё не понял? На тебя донесли в канцелярию премьер-министра… Там требуют твоего отстранения от должности и ареста.

- Кто донёс на этот раз? - Маркус зажёг уже четвёртую сигарету.

- Анонимное письмо… Извини, но я должен знать, говорил ли ты это…

- Да, Меир. Это мои слова. Но разве я сказал что-то новое? Уже почти тридцать лет я вожусь с этим дерьмом. Почти тридцать лет мы знакомы, Меир. С каких пор здесь стало нельзя иметь своё мнение?

- Маркус, ты что, с Луны свалился? Своё мнение в организации, которая преследует граждан за то, что у них есть своё мнение?

- Так было не всегда…

- Ну и что? Зато всегда было отвратительное ханжество, ваша вечная отстранённая интеллигентность с окровавленным ножом за спиной. Концерты скрипичные для успокоения совести. Эти ужасные конкурсы самодеятельности, поэтические вечера. От одной мысли, кто в них участвует, у меня волосы дыбом встают. Но со временем всё меняется, и обычно к худшему, даже в этом дне. Оглянись вокруг, посмотри, кто сейчас нами руководит, посмотри, с кем мы ходим по одним коридорам. Это же человеческий мусор, правильно мыслящий и жестокий. Один русский отдел чего стоит… Кошмар… Но… Эта рыжая высохшая дура-то что тебе помешала? Даже для твоего языка это перебор. Портовая ****ь? Гойка? Какой же ты идиот, Маркус. Она же ЕГО любовница. - Не произнося имени, он указал на потолок. - Ты не знал? Это всё знают. У меня просто нет слов…

- Я пошутил. Ты прекрасно знаешь, что правда об этой женщине куда более интересна.

- Боже мой, Маркус, да сам ты портовая ****ь… Смазливая, тупая и, главное, болтливая… Извини меня… Правда здесь никого не интересует и никогда не интересовала. Знаешь, что будет, если такая сплетня попадёт к газетчикам?

- Не попадёт. И вообще в этой стране нет редактора, способного опубликовать подобное. Даже до цензуры не дойдёт. Может, только Авнери согласится меня выслушать, но и он не будет связываться. Для такого нужны железобетонные яйца. А они у них у всех, Меир. Ты лучше других знаешь, какие они у них…

- Значит, ты не раскаиваешься и извиняться не собираешься?

- Не собираюсь.

- Почему?

- Потому что это говно страна и дело наше дерьмовое. Даже странно, что тебе нужно об этом напоминать. Помнишь, при каких обстоятельствах от тебя ушла Инга? Уж ты так точно знаешь правду обо всём, что здесь происходит. Ты же отец основатель этого борделя. Надеюсь, ты ещё не забыл, кто нашёл тебя после того, как ты впервые пытался со всем этим покончить.

- Какая же ты всё-таки сволочь, Маркус… Можешь идти. Меир равнодушно поправил очки и снова углубился в чтение.

Две недели спустя после этого разговора Меир Финберг подал в отставку, чем шокировал одновременно несколько этажей своих подчинённых. Потрясение от его шага на всех уровнях было настолько сильным, что о высказываниях Маркуса вскоре забыли.

Они больше никогда не виделись. До самой своей смерти в 1991 году Финберг раз в год присылал Маркусу рождественскую открытку из Лондона, куда переехал сразу после своей отставки, чтобы быть рядом с внуками.