Дело об исчезнувшем профессор или Мертвый опоссум

Началось все с сущей мелочи: исчез профессор. Оно бы и Бог с ним, все одно толку никакого, а с точки зрения урожайности вовсе минус, потому что от его умствований вяла рассада и колхозники, но вот супружница – Лариса Петровна – считала иначе: профессор был дорог ей, как память. Где вот его носит?

Как пить дать за ограду выскочил! Сколько раз она ему говорила: «Место!» Ну, то есть, дома будь. А теперь что? Он ведь комнатного вида, кухонно-философского направления, породы декоративной – йоркширский пенсионер. Ему там не выжить. Там мужики борзые, особенно один, косой, в кальсонах под самую шею, чтоб заодно и майка; сучки опять же крашенные, на каких никаких кобелей не хватит… Сожрут ведь!

На глаза Ларисе Петровне попался соседский Тузик. Он выглядел неоправданно сыто; рожа была напрочь уголовной, по нему так и плакала статья за каннибализм. У Ларисы Петровны все помутилось - случился аффект - и она прозондировала Тузика. Дважды. Так глубоко в зону комфорта Тузику еще не входили. У него аж уши обвисли. Ему как никогда захотелось повернуть время в зад. Чтобы пригласить Барбоса на этот же час. Он из этих, ему бы понравилось. А Лариса Петровна убедилась, что посторонних включений нет, и бросилась за помощью.

Участковый оказался гадом и бездушной скотиной, ничего не шевельнулось у него в душе, даже когда Лариса Петровна, отчаявшись его разжалобить, сообщила о растлении многолетнего. На что ей сказали, что многолетних растлевать можно сколько угодно, закон на это смотрит сквозь пальцы. И с отвращением.

А то, что профессора нет уже три часа как, так это никого не волнует. Как будто тут в каждом дворе по профессору, будто их в поле выращивают, как капусту.  Короче, категорически отказался искать. Это было настоящее мужское «Нет», безапелляционное, как мамкин окрик, решительное, бескомпромиссное, полное скрытой маскулинной силы. «Такой трампапусик!», - умилилась Лариса Петровна и ласково приобняла. Участковый дефрагментировался процентов на двадцать, слышно было, как смещаются косточки.

Участкового звали Степушкой, это был молоденький, маленький и ужасно худенький мальчик, который выглядел не как участковый, а как его сынишка, напяливший отцовскую форму. Кто назначил его участковым было большой загадкой. Степушка мечтал в космос, а попал в Дядино. Это был самый сильный промах в истории.

Степушка, впрочем, не унывал: он был так мал и безобиден, что попробуй тронь – зашибешь ненароком. Все равно, что ребеночка обидеть. Так и обходили его сторонкой, чтобы не вышло чего. Даже матерые урки при нем как-то стеснялись и матом не говорили. Но думали. Степушка тоже думал, правда, культурно и совсем-совсем о другом: ему никак не давал покоя вопрос о том, как он оказался участковым? Учился на учителя, мечтал о Луне… как? Степушке казалось, что вот-вот и он найдет решение, что-то уже брезжило в голове, что-то такое, что могло бы дать ответ на все его вопросы, какая-то библейская истина, но тут ворвалась сумасшедшая бабка и потребовала профессора и у Степушки стало еще на одну загадку больше, потому что никаких профессоров он не знал, и почему именно у него требуют какого-то профессора было также загадочно, как и то, почему он стал участковым.
Во всем этом должен был быть смысл, нечто метафизическое, полное скрытого значения, но вникнуть Степушка не успел, потому что бабка попыталась выдавить ему кишечник. В этом не было никакого смысла, зато было больно. Степушка чуть не опорочил честь мундира, но в последний момент сдержался, укрепив дух и ягодицы.

Лариса Петровна притащила его к себе домой, дала на понюшку профессорские штаны и велела искать. Рука у Ларисы Петровны была тяжелая, поэтому Степушка стал принюхиваться. Пахло только Ларисой Петровной: она душилась какой-то ядреной парфюмерией, от которой дохли комары и колорадский жук, а к профессору приходил Гегель. Степушка виновато развел руками, а Лариса Петровна разозлилась: она не поняла, зачем нюхать штаны, она их показала только затем, что именно в таких пропал профессор. А тут какая-то безнравственность. Степушка подумал, что хорошо хоть не трусы, и покраснел.

Лариса Петровна раздраженно хлопнула его по спине. Она была раза в четыре больше и четырнадцать – сильнее. Поцелуй в зад из оскорбления стал обстоятельством. Степушку провернуло на зависть всем гимнастам, и, главное, вот незадача! – туда-то провернуло, а обратно – нет. Схематично – Уроборос, по существу – срам божий. Мир для Степушки резко сузился до одного места. Профессора там не было. Лариса Петровна уложила Степушку к печке и накрыла одеялом – авось напариться да развернется, - а сама забрала дубинку и ринулась вершить полицейский произвол.

Признаваться в человекоубийстве никто не хотел. Даже если бить по мягким тканям. Был готов дед Митя, но от вина, а не чистосердечно. Гришка, у которого были свиньи и который – что греха таить! – сам та еще свинья, спер все на Ваську, которого прозывали «Мертвый Опоссум», потому что тот часто напивался допьяна и ходил в туалет, пренебрегая штанами и прочими условностями. 

Опоссум был в деревне криминалом: крал кур и требовал выкуп, подбрасывая угрозы на листочке. Чтобы не попасться, угрозы не писал, а клеил, вырезая буквы из школьных тетрадок. Из своих. Но его все равно ловили. Опоссума это очень удивляло: такое невезение!

Лариса Петровна для затравки разговора врезала ему по почкам. Она где-то слышала, что так будет «Привет» на полицейском. Опоссум выплюнул словесный дисфемизм удивления и побежал. Он не знал, что Лариса Петровна была чемпионом по метанию молота. Легонькую дубинку она могла закинуть на орбиту. Ни у одного спринтера не было шансов, если у нее было что метнуть.

Опоссум не успел сделать и пары шагов, как снаряд поддал ему с такой силой, что домой он зашел не в дверь, а рядом. «Все равно надо было менять стену», подумалось ему в пыли и обломках. Над ним нависла Лариса Петровна. Она где-то нашла молот и легонько похлопывала им по ладошке. Звук был такой, будто металл ударяется об металл. Очень настраивало на сотрудничество.

Не так давно Опоссум принял решение что-то поменять в жизни; ему пора было расти над собой: в конце-концов мелкое мошенничество с курами не вело к достатку; нужно было как-то развиваться, самосовершенствоваться, профессионально продвигаться. Сказано – сделано, он замахнулся на добычу покрупнее: спер гуся. Угрозу, правда, отправить не успел: его накрыла Лариса Петровна.

Гуся Васька вернул. И ножку от курицы. Остальное, к сожалению, съел, но заверил, что вернет, он уже нашел донора. А профессора не видел. Хотя очень бы хотел взглянуть на человека, который прожил с Ларисой Петровной больше получаса.
Лариса Петровна плюнула и потопала к главе. В одной руке у нее был молот, в другой гусь, хоть сейчас на плакат. В приемной сказали, что глава занят. Секретарша была молоденькой и смерти еще не боялась. Она даже попыталась остановить Ларису Петровну. Это выглядело как если бы младенец кинулся на танк; Лариса Петровна даже не заметила.

Глава был глубоким старичком. Он родился в Советском Союзе, вырос в Советском Союзе и умирать будет в Советском Союзе, потому что ему так и не сказали. Глава до сих пор строил коммунизм, по заветам: себе по потребностям, остальным – по возможности. Поэтому ездил на новеньком джипе, а остальные – на старенькой лошади.

Он был чопорный, подтянутый, в строгом костюмчике, покроя, в каких уже и не хоронят, и всегда приходил на работу вовремя, хотя если бы и не приходил, то ничего бы не изменилось. Никто не знал, зачем он вообще нужен и какие обязанности исполняет, как не знал этого сам глава. Но ему исправно платили зарплату и он исправно приходил на работу, где исправно ничего не делал. Его всегда награждали за безупречную службу, потому что у него никогда не было замечаний, потому что замечание раздавали только тем, кто что-то делал. Сам собой он очень гордился и считал, что никто не справится с обязанностями лучше. Его, правда, иногда огорчало, что не было посетителей, потому что бывало скучновато. А так хотелось с кем-нибудь поговорить! Хоть бы кто зашел…

Зашла Лариса Петровна. Даже не зашла – ворвалась, с гусем и криком. С молотом. Настоящая валькирия. На шее, как какое-то языческое украшение, висела тоненькая секретарша. Из-за нее Лариса Петровна не заметила порог, споткнулась и вдребезги разнесла молотом стол. Перед главой ржавым сполохом мелькнула смерть; щепа вонзилась в кончик носа.

Гусь загоготал. Запищала секретарша. Глава сглотнул. Руки у него зависли в воздухе, там, где раньше была столешница и он очень медленно, осторожно, как будто опасался, что одно неловкое движение и ему тут же размозжат череп, опустил их на колени. Как на грех у Ларисы Петровны зачесалось между лопаток. Чесать гусем было моветоном, оставался молот. Она занесла его за голову. Глава понял: пощады не будет и ринулся в окно. Никто не ожидал от него такой прыти. Даже гусь.
Будь в окне обычное стекло, дело, может быть, и выгорело, но какие-то проказники установили двойной стеклопакет. Глухо стукнуло, задрожало, и тело, в потрясенной тишине, сползло на пол. Секретарша дико взвизгнула и брякнулась рядом. Припадочная что ли? Лариса Петровна попятилась-попятилась да и выскочила вон. Ей было страшно. Один в окно кидается, что твой воробушек, другая – симулирует сирену… Не администрация, а какой-то сумасшедший дом!

В деревне тем временем ширилось волнение. Людей били среди бела дня! Пропал глава. С участковым, говорят, такое провернули, что теперь только в раскрепощенную Европу. Срамота! А все из-за какого-то профессора. Профессор, сам того не зная, стал звездой. Его искали все, потому что в Европу дорого.

Лариса Петровна шла по улице и встречные спрашивали: «Где профессор?», с каким-то надрывом, будто от этого зависела их собственная судьба. Она даже растрогалась: какие все-таки в деревне люди отзывчивые, как неравнодушны к чужому горю! Просто удивительно! Только Тузик смотрел враждебно. Ну да что с него взять: собака. Лариса Петровна помахала ему рукой. Тузик сглотнул и задрожал. Лариса Петровна пошла погладить, без хирургических намерений. Тузик вдруг схватил будку и бросился бежать, взвизгивая совсем не по-мужски. Чертов метросексуал!

Шум разбудил профессора, который, утомленный солнцем и апперитивом, безмятежно дремал в теньке за сараем. Его отправили садить редиску, а он, сам того не зная, посеял бурю. Мимо пронесся осатаневший пес с будкой. Изо рта у него шла пена, а в глазах застыла мольба о помощи. Что за чудовище могло так поступить с невинной тварью?

Профессор вышел на улицу. Он совсем недавно переехал в деревню и почти никого не знал, и его никто не знал. Всюду были люди, которые что-то искали. Профессор тоже стал искать. Он не знал что, но с философской точки зрения это было не важно. Путь к истине всегда ценнее ее самой. К профессору подходили люди и спрашивали: «Ну че, видел?» Профессор сокрушенно мотал головой. Люди сокрушенно кивали в ответ и шли дальше. Это было похоже на бездумное блуждание потерянных душ. Сумерки служили антуражем.

Какой-то странный парень с курицей под мышкой по секрету шепнул профессору, что Опоссум всегда платит по своим долгам и исчез в кустах. Очень необычное заявление. В самом деле, к чему бы опоссумам вдруг платить по каким-то долгам? Профессор чиркнул в записную книжку, чтобы разобраться на досуге. Возможно, он наткнулся на что-то интересное.

Суматоха меж тем нарастала. Люди нервничали. Неприятному мужику, похожему на свинью, разбили нос. Он стал жаловаться, что пострадал из-за науки. Тогда ему подбили глаз и ухо. Он стал жаловаться, что ему подбили глаз и ухо. Зануда.

Пьяный дед затянул слезливо-похоронную и стало совсем тоскливо. Не хватало только покойника. Хотя по слухам он был, оставалось только найти. Или на худой конец сделать. На профессора стали коситься. Он был тут новенький и ненужный. К тому же возраст.

Кто его знает, чем бы закончилось дело, если бы профессор не увидел жену. Лариса Петровна была мрачна, как та женщина из рекламы, которой не досталось средства против опорожнения кишечника, и раздавала направо и налево бешеные взоры. Для профессора она, впрочем, сделала исключение, ласково прижала к груди. У него привычно вылезли глаза и перехватило дыхание. Это было так уютно, почти по-домашнему. Он спросил, кого ищут? Лариса Петровна ответила, что его. И вырубила в челюсть. Потому что уже не рассчитывала нейти его целым и невредимым.
Народ понял, что сейчас будет совершаться человекоубийство и всякие другие интересные штуки и законопослушно разошелся по домам. Кроме деда Мити, который просто разошелся.

Лариса Петровна унесла профессора к родным пенатам. Он был худенький, бледненький и такой убогонький на вид, что ей хотелось разрыдаться, до того было его жалко. Угораздило же влезть под горячую руку! Лариса Петровна снова вскипела и обрушила гнев на кровать. На кровати заорало, запричитало, выскочило в дверь и бросилось в лес, пугая живое противоестественной позой. Не дай бог встретить такое на ночь глядя!

В лесу дико заорал Тузик. Видимо, встретил. В его крике не было ничего человеческого – это было соло инфернального ужаса, какое, пожалуй, сделало бы честь и Сатане. Бедный пес летел обратно домой, волоча будку, бревно и ошалевшего медведя, которого прихватило цепью. Медведь, правда, сошел с дистанции уже чуть за околицей, уступив на повороте центробежной силе, а пес забаррикадировался под крыльцом. Наружу торчали только безумный взгляд и острое желание жить.

Хорошо хоть, на том все и закончилось. Профессор очнулся и первым делом извинился как следует, перед Ларисой Петровной, потому что - подлец такой, старый маразматик, клизма бородатая – оставил ее вдовой. На целый день. Правда, говорил он очень невнятно, из-за того, что очень болела челюсть, и кому-то, кто знал его похуже, могло бы показаться, что он не то чтобы извиняется, а скорее наоборот полагает себя жертвой жены и обстоятельств, но Лариса Петровна знала его очень хорошо, потому нисколько не сомневалась, что профессор сильно сожалеет о допущенном недоразумении и выражает свои самые искренние сожаления по случившемуся. И за то, что в челюсть получил тоже. В конце-концов, чья это вина, как не его?

С главой тоже все обошлось, только трещина. В двойном стеклопакете. Врачи сказали, что такому черепу ни одно стекло не помеха, надо только разогнаться посильнее. 

Секретарше дали медаль, «Отличник пожарной безопасности». В честь юбилея пожарной части. Пожарникам, правда, не досталось, потому что на всех не напасешься. А у секретарши выслуга лет. Без одного дня неделя.

И Степушку вылечили. Баба Зина. Он когда мимо нее пробегал, в позе вывернутого содомита (а баба Зина была крепко верующей), она его так лопатой отходила, что все самым расчудесным образом встало на свои места. Не иначе Бог помог.

Профессору, на сельском собрании, постановили вживить маячок (и даже определились с местом), потому что следующего раза село могло не пережить. А профессор долго еще размышлял, как же так вышло, что он не был ни в чем виноват, а получил так, как будто был? С точки зрения философии это, конечно, было неважно, а вот по-человечески – грустно. И еще ему никак не давало покоя, к чему – черт возьми! - опоссумам платить по каким-то долгам?