Красная мина

Я давно не занимаюсь политикой. Не потому, что мне всё равно, а потому, что я для себя в ней давно определился. Кто здесь кто, откуда у кого ноги растут, куда я иду, зачем и почему. У меня в этом вопросе нет ни тумана, ни мучительных поисков истины. Картина может быть неприятной, местами отвратительной, но для меня она достаточно ясна и прозрачна. Поэтому в политические дискуссии я обычно не вступаю. Не вижу смысла. Люди редко спорят ради истины. Чаще они защищают собственную биографию, свои страхи, обиды, надежды и тот образ мира, без которого им станет не на что опереться. Ты говоришь человеку о фактах, а он слышит покушение на самого себя. Но есть одна тема, на которую я наступаю, как на мину, уже бесчётное количество раз.
Есть у меня хороший знакомый. Младше меня ровно на десять лет. Талантливый парень во всех отношениях. Чистый, интеллигентный, образованный, когда-то окончил престижный технический вуз. Мы знакомы много лет. Друзьями нас, пожалуй, не назовёшь, близкими товарищами тоже. Но отношения всегда были ровными, спокойными, приятельскими. Он приезжал ко мне в Чехию, гостил месяц. Мы разговаривали, гуляли, спорили, молчали. Нормальные человеческие отношения, которым не обязательно давать точное название.
Есть только одна проблема. Он марксист-ленинист-сталинист. Не в том смысле, что когда-то вступил в партию ради карьеры, получил билет, походил на собрания, а потом так же легко всё это забыл. Нет. Он настоящий. Идейный. Убеждённый.
Для него капитализм - абсолютное зло, а большевизм двадцатых и тридцатых годов - едва ли не высшая точка человеческой истории. В его картине мира это было время великого рывка, созидания, справедливости и всеобщего устремления в будущее. Люди строили новый мир, были счастливы, свободны от корысти, объединены великой целью. Репрессий тогда не было - в его картине мира, - а если где-то и случались отдельные заусенцы, то исключительно по недоразумению, по вине врагов или в силу тяжёлого времени.
Потом, согласно его версии истории, началась война. Настоящих коммунистов, ортодоксальных большевиков, уничтожили. На фронте их расстреливали первыми, они погибали, а после победы к власти постепенно пришли коммунисты-предатели. Они носили партийные билеты, говорили правильные слова, но изнутри разлагали систему. И дальше всё шло по нисходящей, пока великое дело не было окончательно предано.
Логика стройная. Почти религиозная. Есть золотой век. Есть чистое учение. Есть первые апостолы. Есть мученики. Есть предатели, исказившие веру. Есть обещание возвращения к истокам. Всё как положено любой секте. Только вместо небесного царства - всемирная революция, вместо греха - частная собственность, а вместо Страшного суда - диктатура пролетариата.
У меня всё наоборот. Я не поклонник капитализма и никогда им не был. Мне не нужно объяснять, что деньги развращают, крупный капитал подминает под себя государства, а рынок не обладает ни совестью, ни чувством справедливости. Я прекрасно понимаю, что нынешний мир устроен далеко не лучшим образом. Но для меня большевизм с самого раннего возраста был и остаётся не альтернативой капитализму, а одной из самых страшных форм человеческого падения.
Чем ортодоксальнее коммунист-большевик, чем ближе он к своим идеалам двадцатых и тридцатых годов, тем сильнее я чувствую не политическое несогласие, а почти физическое отвращение и ненависть. Для меня это не спор экономических моделей. Не дискуссия о налогах, собственности или роли государства. Это вопрос о цене человеческой жизни.
Большевизм начинается не с заводов, не с электрификации и не с бесплатного образования. Он начинается с разрешения убивать человека ради идеи. Сначала объявляется великая цель. Потом выясняется, что ради неё можно временно поступиться правом. Затем - совестью. Потом - отдельными людьми. Потом - тысячами людей. Потом - миллионами. И всякий раз находится интеллигентный, образованный, искренний человек, который объясняет, что иначе было невозможно, время было тяжёлое, враги окружали, лес рубят - щепки летят. Но щепками почему-то всегда оказываются живые люди.
Мой знакомый не палач. Я это знаю. Он не способен пытать, расстреливать, доносить ради комнаты или должности. Возможно, именно поэтому ему так легко любить большевизм. Он видит себя среди тех, кто строит электростанции, читает Маяковского, идёт на субботник и мечтает о звёздах. Но он не видит себя ночью в коридоре, когда за дверью остановились шаги. Не слышит, как поворачивается ключ. Не чувствует, как за спиной с металлическим звуком закрывается засов.
Вот об этом я ему и сказал. Представь, говорю, что тебя взяли за шкирку, втолкнули в камеру и железный засов клацнул за спиной. Ты кричишь: «Я ни в чём не виноват! Я настоящий большевик!» А тебе спокойно отвечают: «Здесь все такие».
Потому что именно так и было. Эта система не делила людей на виновных и невиновных. Она делила их на тех, кто пока нужен, и тех, кого уже можно уничтожить. Сегодня ты преданный революционер, завтра - уклонист, послезавтра - шпион. Сегодня ты пишешь донос, завтра донос пишут на тебя. Сегодня ты требуешь очистить партию от врагов, завтра выясняется, что главным врагом был ты сам.
Он обиделся. Сказал, что я перешёл границы. Возможно, и перешёл. Натура у него нежная, интеллигентная. Отключил WhatsApp…
Есть личные границы, психологический комфорт, уважение к чужой позиции. Всё это прекрасно работает, пока разговор идёт о музыке, литературе, архитектуре или способах заваривания кофе. Но что делать с границами человека, который оправдывает мир, где границ не было ни у кого? Где ночью приходили без ордера, ломали судьбы без суда, забирали детей у родителей, отнимали дом, имя, прошлое и саму возможность доказать, что ты человек? Я должен беречь его чувства, когда он не хочет видеть чувств миллионов мёртвых?
Наверное, именно здесь и находится моя «красная мина». Поясню, почему красная: это цвет их грёбаной революции. А мина и есть мина. Поэтому - «красная мина».
С одной стороны, передо мной живой человек. Нормальный, талантливый, во многом симпатичный. Не злодей, не карьерист, не циник. Красный идеалист. С другой стороны, его идеал построен на отрицании чужой боли. Чтобы сохранить чистоту своего учения, он вынужден не замечать могил, лагерей, расстрельных подвалов, раскулаченных семей, уничтоженных сословий, вырванной с корнем страны.
И тут возникает вопрос: можно ли отделить человека от его убеждений? Наверное, иногда можно. Мы все ошибаемся. У каждого есть слепые зоны, предрассудки, нелепые верования. Нельзя разрывать отношения с каждым, кто думает иначе. Иначе останешься в одиночестве, разговаривая только с собственным отражением.
Но бывают убеждения, которые перестают быть просто мнением. Человек может считать, что Земля плоская. Это глупость, но она почти никого не убивает. Он может верить в астрологию, рептилоидов, мировое правительство. Можно пожать плечами и перевести разговор. Но когда человек идеализирует систему, которая сделала массовое насилие способом управления, это уже не безобидная странность. Это нравственный выбор, даже если сам человек не понимает, что его совершил.
Может быть, я слишком жёсток. Может быть, мои собственные убеждения давно превратились в броню. Я «белый» до мозга костей - снова использую цвета противостояния начала прошлого века: красные и белые. Для меня большевик - не романтический строитель будущего, а тот, кто пришёл разрушить мой старый дом, убить хозяина, выбросить семью на улицу, а потом объяснить, что всё это делалось ради счастья человечества.
Я не могу смотреть на это равнодушно. Не могу обсуждать большевизм так, будто мы сравниваем две школы экономической мысли. У меня перед глазами не схемы и диаграммы. У меня перед глазами судьбы людей.
Сегодня эта зараза никуда не исчезла. Она меняла вывески, лозунги, гимны, портреты на стенах. Из коммунизма вполне естественно выросло то, что по форме управления уже называется фашизмом, хотя цельной идеологии там уже нет. Остались обломки, отрыжки, привычка к насилию, презрение к личности, вера в государство как в высшее существо и вечное желание загнать человека туда, где ему объяснят, как правильно жить, думать и умирать.
И всё-таки сейчас я сижу и думаю не о большевизме. С ним мне всё ясно. Я думаю о человеке. Забить и забыть? Вычеркнуть его из жизни, как вычёркивают номер из телефонной книги? Или всё-таки попытаться понять, почему умный, порядочный, образованный человек так отчаянно держится за чудовищную иллюзию?
Возможно, потому, что эта иллюзия даёт ему чувство порядка. В ней зло имеет конкретное имя, история имеет направление, справедливость однажды обязательно восторжествует, а человек не одинок в равнодушной Вселенной. Марксизм-ленинизм-сталинизм для него, вероятно, не столько политика, сколько способ не потерять смысл.
Но если я это понимаю, обязан ли я соглашаться? Нет. Понимание не требует капитуляции. Сочувствие не означает отказа от правды. Можно видеть в человеке хорошее и одновременно считать его убеждения губительными. Можно не желать ему зла и всё же отказаться снова и снова входить в один и тот же разговор, который неизбежно заканчивается взрывом.
Наверное, единственная взрослая позиция здесь - не переубеждать. Не потому, что он прав. И не потому, что я сомневаюсь. А потому, что некоторые убеждения нельзя разрушить фактами. Они держатся не на фактах. Они держатся на внутренней необходимости человека верить.
Значит, либо мы оставляем эту тему за закрытой дверью, либо наши отношения заканчиваются. Не из ненависти. Не из желания наказать. Просто есть границы, за которыми знакомство перестаёт быть человеческим общением и превращается в бесконечный суд над прошлым.
Я не обязан каждый раз доказывать, что расстрелянный был человеком. А он, вероятно, не способен отказаться от веры в то, что палачи строили рай.
Мы можем ещё говорить о жизни, книгах, городах, старости, времени. Но только при одном условии: не пытаться снова привести друг друга к этой «красной мине». Потому что она уже не раз взрывалась. И всё-таки редко удаётся её обойти. И однажды после очередного взрыва может оказаться, что возвращаться больше некуда и в этом уже совсем нет смысла.