Михаилу Финбергу - 79

21 февраля 2026

Папа был сложным. Всегда. Таким он родился. У него не было шансов быть другим, появившись на этом свете у двух немолодых и много переживших родителей. В феврале 1947 года бабушке Белле было за 40, деду Янкелю почти 50. Они оба рано потеряли родителей, пережили немецкую и польскую послереволюционные оккупации, смуту Гражданской войны, голод, сталинский террор и поспешную эвакуацию из Мозыря в 1941-м. Папина сестра, малышка Зиночка, умерла в поезде в июне 1941 года от голода. Бабушка сама похоронила её на случайной станции, выкопав могилу своими руками. Папин старший брат Борис в 18 лет ушел на фронт и прошел всю войну. У среднего брата Семена были проблемы с сердцем. Военные лишения окончательно подорвали его здоровье. Он умер в 20 лет в начале 50-х. После эвакуации папину семью ждали годы скитаний, голода и выживания. Их спасли простые люди, узбеки, у которых они поселились в эвакуации. Бабушка никогда не забывала об этом и поэтому, переехав в Минск, с начала семидесятых и до тех пор, пока не слегла с переломом шейки бедра в 1989 году, сдавала комнату в своей квартире возле Комаровского рынка узбекам-торговцам. Я помню её, заставленную арбузами и дынями, их не похожую на нашу одежду, тюбетейки и даже запах табака, который они курили с чаем.

Маленький Меир Финберг появился на свет морозным зимним днем, 21 февраля 1947 года, в Мозыре. Вокруг царила нищета и отчаяние. Его уставшие от жизни родители изо всех сил старались прокормить своих детей и выжить самим. Никакого формального образования у них не было. Оба очень плохо говорили по-русски. Дома звучал только идиш. Дед Янкель работал портным в артели, бабушка обстирывала офицеров в военных частях. И тем не менее он родился, их долгожданный Мишенька. Как утешение их горестям. Пришел в этот мир, чтобы оставить в нем след.

Папа не блистал в школе. Судя по многочисленным свидетельствам, учился он плохо. Одевался бедно, не был начитан, впечатления не производил, очень обычный бледный лопоухий мальчик. Он стеснялся своих немолодых родителей, о чем, кстати, неожиданно признался в одном из своих последних интервью. Это был уникальный случай, когда в публичной речи папа сказал что-то по-настоящему сокровенное, не выбирая тщательно слов. Провинциальная нищета тяготила его. Он мечтал вырваться из нее, как это сделал его старший брат Борис, к этому времени уже известный минский адвокат. Папа рано столкнулся с социальным отторжением, не был популярен и многим не нравился. Его отчислили из музыкальной школы. К его попыткам что-то играть некоторые мозырские учителя музыки относились с подчеркнутым презрением. Я знаю, что однажды один из педагогов сказал ему, подростку, что он напрасно тратит время на музыку и что ему стоит поискать себе другое призвание. Произнесенное «Миша, это не твое…» как ножом пронзило папино сердце. Думаю, этому безымянному дураку Беларусь обязана тем, что в ее истории появился дирижер Финберг. Папина обида была глубинной, определяющей судьбу, и поэтому трансформировалась в желание доказать миру, что он нечто большее, чем амбициозный провинциальный троечник. С этого момента и начинается его тяжелый путь к славе длиной в целую жизнь.

Совсем мальчишкой он уезжает из Мозыря в Курск, чтобы стать воспитанником военного оркестра. Делает это не без страха, понимая, однако, что это его единственный шанс попасть в музыкальное училище. Но его не принимают 4 раза. «Садись, двойка, Миша».

Почти отчаявшись, после возвращения в Беларусь, он все же поступил на заочное отделение Минского музыкального училища по классу тромбона. Пережив эти унижения снова и снова, папа очень рано повзрослел. Разочарования сделали его жестким и циничным. Армия сформировала у него дисциплину и выдержку. Миша Финберг осознал, что каждый день в этом жестоком мире — это выживание. Что доверять никому нельзя, язык нужно держать за зубами, вокруг враги и успех в этой жизни, в этой стране возможен только если действовать в соответствии с этими жестокими правилами. Будучи человеком совершенно в себе не уверенным, он тем не менее смог притвориться и предстать перед миром в образе, над которым тщательно работал в течение всей жизни. Маска скрыла настоящего папу навсегда.

Сначала появились очки. Для зрения они были не нужны, его близорукость всегда была чисто символической. Примерно в 1968 году он официально изменил имя на Михаил. Консерваторию окончил экстерном за 4 года. Выгодно женился. Говорят, до знакомства с мамой у папы была несчастная любовь, таинственная девушка его бросила. Из этой истории он сделал вывод, что любви не существует. А жениться ему было очень нужно. В те времена холостые по служебной лестнице не продвигались. Для папы и мамы тайминг был идеальным, они угодили всем, включая родителей. Оба выпускники, оба евреи. Они даже понравились друг другу на какое-то время. Ничего особенного, в то время половина еврейских семей были такими.

Папа никогда не расслаблялся. Этому было много свидетельств, но главное — его манера разжевывать фильтр сигареты при курении. Каждое движение и каждое слово было продумано. Он много работал, без выходных. Дома появлялся только ночью.

Он шел к своей цели. Сколько ни пытался я, так и не смог вспомнить, чтобы он хоть когда-нибудь провел со мной выходной или чтобы мы вместе куда нибудь ходили. Но нужно отдать ему должное, на его работе в цирке я бывал очень часто. Я буквально вырос в нем. И вот эти цирковые вечера, где мой папа в волшебном блестящем пиджаке и роговых очках парил над публикой, эффектно появляясь из темноты в лучах прожектора, стали для меня его неповторимым отцовством, оказавшим на меня огромное влияние и, возможно, определившим мою судьбу.

Я помню моих молодых родителей, как они вели меня в сад вдоль белого, недавно покрашенного забора. Я был, видимо, очень маленький, потому что смотрел на них снизу вверх, и это ощущение счастья от их присутствия я никогда не забуду. Я помню, как родители ссорились и папа собрался уходить. Я выбежал в слезах в коридор, обнял его и рыдал в истерике очень долго, пока он не снял свою дубленку и не уложил меня спать. Я помню нашу поездку по странам Балтии, палатки в Тракае и голос Пугачевой из чьего-то магнитофона, разливающийся в сумерках над Тракайским озером: «Ах, Александр Гершович…» И босого папу с волосами до плеч, с сигаретой, сидящего в джинсах и полосатой рубашке, отрешенного, потерянного, отсутствующего.

Он не умел и не любил отдыхать. Его тяготили немногочисленные семейные обязанности. Чем старше я становился и чем выше он взлетал, тем больше он отдалялся от нас с мамой. Я на всю жизнь запомнил, как в конце восьмидесятых он стоял за кулисами филармонии после своего очередного аншлагового концерта. Улыбающийся, в белом пиджаке и яркой красной бабочке, окруженный людьми с цветами, а мы с мамой в стороне наблюдали за этим. Мне так хотелось разделить с ним эти мгновения, но это было невозможно. Папа, как неприступный замок, возвышался над миром обычных людей. Я это понимал очень хорошо. Маска становилась все более доминантной.

Но существовал и другой папа. Иногда, очень редко, он выглядывал из-под тонны страха и правил. В его красивых глазах, в его ласке и, конечно, в любви ко мне.

В 1992 году я уехал. Мы с папой даже не попрощались. 22 июля утром, когда я сел на варшавский поезд, он был на первом Славянском базаре в Витебске. Накануне он позвонил и неожиданно начал уговаривать меня остаться. Но было уже поздно. В сентябре, когда мама шла на работу, она встретила возле консерватории знакомую, которая начала истошно на нее кричать, обвиняя в моем отъезде. «Как вы могли, как вы могли так опозорить Михаила Яковлевича. Он так много сделал для вас…». Мама ошеломленная, ничего не ответила и со слезами на глазах перешла на другую сторону.  Конечно, мой отъезд стал последним гвоздем в гробу родительских отношений. Их развод стал неизбежным и был формально оформлен в 1995 году. Мама уехала в 1996-м. Папа окончательно закрылся. Он больше никогда и ни с кем не разговаривал обо мне. Попытки знавших меня коллег спросить или что-то узнать отсекались. Несмотря на свою публичность, эта тема была закрыта и для журналистов. Он просто отказывался ее обсуждать. А если был вынужден, говорил, что не общается со мной, хотя наши отношения восстановились. Я знаю, что причинил ему боль.

Было очень тяжело поговорить с ним откровенно. По телефону это было в принципе невозможно. Оставались наши встречи, на которых он предпочитал говорить о работе и часто и очень выразительно молчал о главном. Зато он позволял выговориться мне, и я получал удовольствие лишь от факта, что он меня внимательно слушает. Папа знал, что любим. Знал, что не один.

21 февраля ему могло исполниться 79 лет.
Он умер слишком рано.
С днем рождения, дорогой.
Я люблю тебя.