Цитадель. 3. Река, текущая вспять

Глава 3.

Река, текущая вспять

Девочка стояла на пороге, и вода всё капала с подола её белого платья, собираясь в лужицу, которая не желала впитываться в половицы. Казалось, пол не принимает эту влагу, выталкивает её из себя, как организм выталкивает яд. Капля за каплей, секунда за секундой — ритм был завораживающим, гипнотическим, как метроном, отсчитывающий время не вперёд, а назад.

Антон не мог отвести глаз от её лица. Оно было точь-в-точь как у Лизы — той женщины, которую он оставил, пообещав вернуться через месяц. Месяц растянулся на десять лет, а обещание истончилось, стало прозрачным, как крылышко подёнки, и таким же недолговечным. Но девочка была не просто копией Лизы. В её чертах проступало что-то ещё — что-то от него самого, от его матери, от всего генетического эха, которое звучит в крови.

— Ты меня не узнаёшь? — спросила она, и в голосе её не было укора. Только тихая, бездонная печаль, от которой у Антона заныло где-то в грудине, там, где по всем анатомическим атласам должна находиться душа. — А ведь у меня твои глаза. И твой подбородок. И твоя привычка молчать, когда нужно говорить. Мама говорила, что это фамильное проклятие.

Двойник сзади не вмешивался. Он стоял, прислонившись к книжному шкафу, и наблюдал за сценой с холодным интересом энтомолога, изучающего агонию жука, насаженного на булавку. На губах его играла та самая полуулыбка, которая бывает у людей, знающих финал задолго до того, как опустится занавес.

— Как тебя зовут? — выдавил из себя Антон. Вопрос был простым и трижды сложным, как все вопросы, задаваемые в моменты, когда реальность трещит по швам, но ничего другого его воспалённый мозг родить не сумел.

— Мама назвала меня Надеждой, — ответила девочка, и при слове «мама» из её глаз выкатилась слеза. Но это была не обычная слеза — она была мутной, с зеленоватым оттенком, словно в ней смешалась вода Затонской реки и что-то протоплазменное, первобытное. — Надежда — это то, что умирает последней, правда? Только я умерла первой.

Антон рухнул на колени. Падение было тяжёлым,  таким, что задребезжал хрусталь в серванте, издав короткий, жалобный звон. Он протянул руку, чтобы коснуться её лица, но пальцы прошли сквозь плоть, как сквозь толщу холодной воды, не встретив ничего, кроме обжигающего холода.

— Надя, — прошептал он, и имя это обожгло ему губы. — Прости меня. Прости, что я…

— Тссс, — она приложила пальчик к его губам, и прикосновение это было реальным, физическим, ледяным. — Мёртвым не нужны извинения. Мёртвым нужна правда. Ты ведь хочешь знать, как это случилось?

Она взяла его за руку — её ладошка была маленькой и скользкой, как пойманная рыбка, — и повела за собой. Антон не сопротивлялся. Сопротивление было бы так же бессмысленно, как попытка остановить осень или повернуть реку вспять. Двойник двинулся следом, но не по полу, а как-то странно, словно скользя над поверхностью, не касаясь её ногами.

Они вышли из квартиры на лестничную клетку. Но это была уже не лестничная клетка «Цитадели». Ступени исчезли, перила растаяли, и под ногами захлюпало. Антон обнаружил, что стоит по щиколотку в тёмной, илистой воде, среди камышей, которые шептались о чём-то на своём растительном языке. Небо над головой было затянуто тучами, тяжёлыми, как обещание беды. Пахло гниением и сладким донником, и этот запах, замешанный на сырости, был дыханием Затонска.

— Смотри, — сказала Надя, указывая рукой туда, где река делала поворот.

И он увидел. Увидел Лизу — постаревшую, ссутулившуюся, но всё ещё красивую той красотой, которая не зависит от возраста, а идёт изнутри, как свет из газового фонаря. Она стояла на берегу и смотрела на реку безумными, воспалёнными глазами. Рядом с ней, держась за подол её юбки, стояла маленькая девочка в белом платье.

— Мама, когда папа вернётся? — спросила девочка, и Антон услышал свой собственный голос из прошлого, обещавший: «Я скоро, родная. Совсем скоро».

Лиза не ответила. Она просто смотрела на реку, и взгляд её был тяжёлым, как ртуть. А потом она разжала пальцы, отпустила подол юбки и сделала шаг в воду. За ней, доверчиво, как ходят за родителями все дети, ещё не знающие, что родители тоже умеют обманывать, шагнула Надя.

— Нет! — закричал Антон, бросаясь вперёд, но ноги его увязли в иле, словно само болото держало его, не давая вмешаться. — Лиза, не надо!

Но крик его был беззвучен, как крик во сне. Вода сомкнулась над двумя фигурами — большой и маленькой, — и река продолжила своё вечное, равнодушное течение. Только круги разошлись по поверхности да камыши зашептались громче, обсуждая свежую сплетню.

— Мама не смогла, — сказала Надя, стоя рядом с ним на коленях в чёрной воде. — Она ждала тебя семь лет. А потом перестала ждать. И я перестала вместе с ней. Знаешь, что самое страшное в смерти?

Антон не ответил. Да и не нужен был ответ.

— Самое страшное — это не темнота, — продолжала она, и голос её был спокоен, как гладь омута. — Самое страшное — что жизнь продолжается. Что вода всё так же течёт, что птицы всё так же поют, что всё так же дышит. А меня нет. И мамы нет. И никогда уже не будет.

Видение растаяло. Они снова стояли на пороге квартиры 143, и лужа на полу стала больше, словно река последовала за ними из прошлого, желая предъявить права на настоящее. Двойник похлопал в ладоши.

— Браво, — сказал он. — Очень трогательно. Но это лишь первый круг, Антон. Первый свидетель, первая зарубка на прикладе твоей биографии. А знаешь, почему она пришла первой? Потому что дети прощают. Дети — единственные, кто умеет прощать по-настоящему, без оговорок и условий. Остальные свидетели будут не столь милосердны.

Антон поднялся с колен. Глаза его покраснели, в них стояла влага пополам с бешенством.

— Кто ты такой, чтобы судить? — прохрипел он, глядя на двойника. — Ты — всего лишь моё отражение. Дешёвая копия, которую я забыл в этом проклятом городе.

Двойник перестал аплодировать. Улыбка сползла с его лица, оставив лишь маску — холодную, безжалостную, как зимний рассвет над затонским кладбищем.

— Я — не твоё отражение, — сказал он, и голос его вдруг приобрёл глубину, многократно усиленную эхом, словно говорила сама бетонная утроба «Цитадели». — Я твоя память. Твоя настоящая память, не приглаженная, не отретушированная самооправданиями. Ты забыл, но я помню всё. Каждую ложь, каждое предательство, каждую ночь, когда ты мог вернуться, но не вернулся. И теперь, когда ты здесь, мы пройдём по всем этажам. Снизу доверху. От первого до девятого. И на каждом этаже тебя будет ждать кто-то, кого ты оставил.

Он простёр руку к двери, и та захлопнулась с грохотом, похожим на выстрел. Надя исчезла, лужа на полу испарилась, оставив лишь запах реки — навязчивый, сладковатый, трупный.

— Завтра, — сказал двойник, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу, — мы навестим второй этаж. Квартиру 67. Там живёт человек, у которого ты украл не деньги и не жену. Ты украл у него нечто гораздо более ценное. Надежду.

Антон стоял посреди комнаты, опустошённый, как дом после пожара. За окном сгущалась тьма — не та, что приходит с закатом, а иная, плотная, как дёготь, которую, кажется, можно было резать ножом. Затонск погружался в ночь, и вместе с ним в ночь погружалась душа Антона. Где-то на нижних этажах «Цитадели» плакал ребёнок, но теперь этот плач не был безличным. Теперь в нём слышалось имя.

Её имя.

А в вентиляционной шахте, соединявшей все этажи, все кухни, все судьбы, гуляло эхо — многоголосое, нестройное, как хор призраков, репетирующих реквием. И реквием этот предназначался ему.


Продолжение следует.