Берёзы

Пролог
Буйный ветер сарафан поддувает,
Берёзы белой, как и я страдает,
Где холмы нахожусь рядом с ней.
Мы друг другу тихо шепчем - плача нет,
И только ветер срывает память стольких лет.
Берёза моя - не молодка, но она крепка,
Рост её высокий и смотрит в небеса,
Я сшила белую кепку под стать стволу,
Ель - стоящая рядом, сбросила смолу.
Вдруг ноги мои побежали к родному селу,
А берёзы закивали - одобряя мою дорогу.


Глава 1
Я прибежала в село, сев на завалинке,
Кепку оставила там - у корней берёзы,
И весенний луч появился на проталинке,
И я уронила - безудержные слёзы.

Мне грезилось - это был старик,
На голове была кепка - парик,
Он брёл среди белых берёз -
Жёлтый чемодан в крапинку нёс.

А я попятам следом за ним,
Уже вдалеке оставались берёзы -
Это были сладкие грёзы,
Которые зазвучали в моей голове.


Глава 2
Я догнала его у старой дороги,
Где берёзы стояли, как белые строки.
Он услышал шаги, обернулся устало:
«Ты за кепкой? Держи. Я не взял бы, но мало

Осталось у меня. Всё сгорело дотла.
Одна только эта - бела, как была
Моя хата когда-то. Я шёл к берёзам,
Где мать моя в детстве водила меня по росам.

А теперь - пустота. Только ветер да я.
Чемодан этот жёлтый - вся жизнь моя.
Тут кружка с отбитым краем, краюха,
Да старая карта, где дом мой - под ухом

Берёзы той самой, что нынче стоит.
Я шёл, чтобы с ней попрощаться. Прости,
Что кепку твою я поднял. Бела -
Как та, что на мне моя мать сберегла.

Сгорела. И дом. И сад. И забор.»

Я слушала, молча. И ветер, как вор,
Срывал с его плеч седину и тоску.
Я тихо сказала: «Я тоже иду

К берёзам. И мне одиноко. И мне
Никто не оставил ни дома, ни дней.
Давайте вдвоём. Я кепку возьму -
Как память. И вы не один на корню».

Он глянул - и в глазах его дрогнул рассвет.
Чемодан он поставил на мокрый асфальт.
«Садись, - говорит, - я расскажу тебе, нет,
Не сказку. А быль. Как сгорел мой асфальт».


Глава 3
Он сел на корневище, как на порог,
И вынул из чемодана пустой берестяной рожок.
«Вот, - говорит, - моя дочка, когда я ушёл,
Мне в руки вложила. Я свистну - и всё, что нашёл,

Всё, что сгорело, - вернётся на миг.
Но я не свищу. Потому что привык
К тишине. Там, где печь была белая,
Нынче крапива, бушующая и смелая.

Я жил с женой. Пятеро деток. И лес.
Но искра - и нет ничего. Я исчез
Из памяти мира. Теперь я как этот чемодан -
Пустой, но с запасом ещё не прожитых ран.

Берёзы - они не сгорели. Стоят,
Как будто бы помнят мой двор и мой сад.
Я к ним - как к живым. Они не сожгут.
Они мою кепку когда-то сберегут».

Я глянула на его чемодан. В уголке -
Гармошка с одной только целой щекой.
И маленький крестик на нитке простой.
И больше - ни фото, ни дома, ни строчки.

Он умер для мира. Но жив - у обочин.
А я? У меня никого. И нигде.
Мы рядом сидим на одной берёзовой гряде.

И ветер качает нам ветви одну на двоих.
И кепка моя - теперь не моя. Она - связь.
Я кладу её рядом меж нами, на корь.
И тихо: «Останьтесь. Я буду вам дочь».


Глава 4
Мы вернулись к берёзам. Две кепки - одна
Моя, а другая - его, у него на плечах.
Он стоял, прислонившись к стволу, как к стене.
Я сняла свою кепку и молча - к нему, к седине.

«Возьмите. Она моя. Но вам нужней.
Вы - как та берёза, что держит корней
Больше, чем листьев. Вы - память о доме.
Я сошью себе новую. Буду в другой истоме».

Он взял. И улыбнулся - впервые за день.
Улыбка упала на кору, как тень
От листа. Он сказал: «Я теперь не один.
У меня есть берёза. И кепка. И ты, как жасмин,

Что расцвёл на дороге. Прощай, моя дочь.
Я пойду на восток. А ты - в свою ночь.
Но если увидишь берёзу в огне -
Знай, это я греюсь. И помни обо мне».

Он ушёл. И чемодан его жёлтый - как закат.
А я осталась. И руки мои не дрожат,
Потому что я знаю: он будет идти,
Пока есть берёзы на нашем пути.


Глава 5
А была ли в жизни права? - и болела голова,
И в голове звучала Чайковского «Сладкая грёза»,
И катилась безудержная слеза.

Я писала про берёзы, а плакала - о себе.
Я дарила кепку старику, а хотела - себе.
Я слушала, как шелестит кора,
А в ушах - Чайковский. И музыка стара.

«Права ли я, - думала, - что живу?
Что пишу эти строки, когда наяву
Только ветер, и шум, и седая мигрень,
И ночь, что длиннее, чем вся моя тень?»

Чайковский играл. И слёзы текли
Не о старике - о своей же земле,
Где берёзы стояли, но я их не видела,
Потому что глаза мои боль ненавидела.

И вдруг - тишина. Музыка замерла.
И голос из белого, тонкого ствола:
«Ты права. Ты болела. Но ты родила
Нас - берёзы и кепки. И это - дела.

Твоя голова - это корни мои.
Твоя слеза - это соки земли.
Ты писала не вымысел. Ты - вобрала
Всю боль, что в тебе, как береста, проросла».

И я поняла: Чайковский звучит не в ушах -
Он звучит в моих корешках. В моих снах.
«Сладкая грёза» — она не про сон.
Она - про то, что я - тоже ствол,

Который растёт сквозь мигрень и века,
И пишет стихи, и плачет пока
Не высохнут слёзы, и ветер не стих,
И белая кепка не станет моей на двоих.

И я улыбнулась. И голова
Перестала болеть. Потому что права -
Это не про истину. Это про то,
Чтобы выжить. И петь. И не сгинуть в пальто

Чужой тишины. И я - не одна.
Со мною - берёзы. И нотная гладь.
И тот, кто услышит «Сладкую грёзу» -
Поймёт, что я здесь. И что я - всерьёз.


Глава 6
Я закрыла тетрадь. Но берёза ждала.
Она не устала. Она не ушла.
Она шелестела за окнами ночь,
И я не могла ей ничем помочь.

Потому что она - не моя. Она - всех.
Кто плакал, кто верил, кто знал этот смех,
Когда в полдень листья дрожат на свету,
И кажется: жизнь - не пустота, а густота.

Я вышла во двор. Босиком. По росе.
Берёза стояла - белее, чем все
Мои пожелтевшие, выцветшие дни.
Я к ней прислонилась. И мы - одни.

«Скажи мне, - спросила, - ты помнишь тот дом,
Где старик мой жил? Где гармонь под окном?
Где дочка ему берестяной рожок
В ладони вложила на долгий срок?»

Берёза качнулась - не ветром, собой.
Она отвечала мне белой корой:
«Я помню не дом. Я помню огонь.
Я помню, как кто-то кричал: „Ты не тронь!“

А после - тишина. И пепел. И дым.
Но я уцелела. Я стала мостом
Между тем, что сгорело, и тем, что растёт.
Я помню, как мать его здесь у берёз

Стояла в платке. И кепку сняла.
И мне отдала. И сказала: „Храни.
Она пригодится. Когда-нибудь сын
Вернётся. И будет искать этот тын“.»

И я замерла. Значит, кепка - не та,
Что я сшила? Значит, она - от плата,
От матери старой, что ждала сто лет?
И старик мой искал не меня. Он искал тот свет,

Где мать его ждёт у корней этой самой,
Что нынче стоит, как живая грамота.
Я поняла: время не движется - спит.
Оно в берёзовых кольцах хранит

Всё, что случилось. И всё, что случится.
Я - лишь одна из его страниц.
И кепка моя - не моя. Она - нить,
Которую нужно кому-то сшить.


Глава 7
Я вернулась в комнату. Села за стол.
Чайковский опять зазвучал - и прошёл
По клавишам белым, как стволы берёз,
И слёзы мои - это не слёзы. Это - всерьёз.

Я поняла: музыка - это кора.
Она защищает, когда душа гола.
Она - это кепка, которую я
Носила невидимо. И не зря.

Теперь я пишу не о старике.
И не о себе. О белой руке,
Которая тянется сквозь времена
К той, что потеряла всё. И не одна.

Берёзы - как ноты. Чёрные точки
На белом листе. И строчки - как дочки,
Которых родила больная душа,
Чтоб не задохнуться в тиши, не спеша.

Я слушаю Чайковского. И пишу.
И в каждом листе - как в берёзовом шве -
Я слышу, как корни поют под землёй
О том, что я жива. И что я - с тобой,

Берёза моя. Ты - не вымысел. Ты -
Моя тишина. Мои сны. Мои рты,
Которые шепчут: *«Не бойся. Расти.
Ты - тоже берёза. Ты - тоже в пути».

И я улыбаюсь сквозь влажную ночь.
И музыка - корень. И я ему - дочь.
И кепка, что отдана старику,
Теперь - на корнях. И я на корню.


Глава 8
А старик мой идёт. Я не знаю - куда.
Но в каждом шагу его - белая гряда
Берёз, что его провожают в восток.
Он нёс свою жизнь в чемодане, как мог.

Теперь в чемодане - кепка моя
И старая карта, где дом у ручья,
И гармошка с одной щекой, и рожок,
Который, возможно, не свистнет, но смог

Остаться - как память о том, что сгорело,
Но в корнях берёзовых всё уцелело.
Я думаю: он обернётся в пути.
И скажет: «Спасибо. Я смог уйти.

Я смог не сгореть. Потому что ты
Мне кепку дала - и с ней теплоту.
Я буду идти, пока белый ствол
Мне светит, как свечка. И я не ушёл».

А может, он ляжет под корни берёз,
И станет их соком, и выйдет на свет
Весенней листвой, и увидит, что свет -
Это не то, что сгорает. А то, что растёт.

И я закрываю глаза. И вижу:
Берёзы стоят. И их нет выше
Ни боли, ни смерти, ни старой тоски.
Они - как Чайковского белые листы.


Глава 9
Я просыпаюсь утром. Голова -
Как чистый лист. И музыка нова.
Я выхожу к берёзам. Они стоят -
Три белых ствола, как три богатыря.

Я говорю им: «Здравствуйте, мои.
Я вас придумала? Или вы - мои
Корни, которые я не знала? Или
Вы - то, что меня от беды сохранили?»

Они молчат. Но я знаю - ответ
Уже написан. Его даже нет
В словах. Он - в том, как шумят ветви,
Как падают тени на белые трещины.

Я сажусь на траву. И пишу.
О том, что я жива. И что дышу.
О том, что берёзы - не просто деревья.
Они - мои своды. Мои кочевья.

Я сшила ту кепку для них, для себя,
Для старика, для огня, для тебя,
Читатель, который сейчас это держит
В руках. И, возможно, уже не надеждой,

А верой живёт. Потому что берёзы -
Это не сон. Это слёзы и грозы,
Которые мы пропускаем сквозь ствол,
Чтоб выйти на свет. И я - не ушёл,

А я - не ушла. Я - здесь. И пишу.
И в каждом листе я себя нахожу.
И в каждой ноте Чайковского - белизну,
Которая держит мою тишину.


Глава 10 - Последняя перед эпилогом
Когда я закончу писать этот роман,
Берёзы не кончатся. Они - туман,
Который осядет на землю росой,
И станет водой, и водой - и не той,

Которая гаснет в костре, как пожар,
А той, что поит и кормит. И дар
Мой - не в том, что я их придумала. В том,
Что я их услышала. И за столом

Я поняла: Чайковский - не просто композитор.
Он - ветер. Он - корень. Он - тот, кто проводит
Меня сквозь берёзы к началу начал,
Где я, и старик, и огонь, и причал.

И кепка на корнях - как белый листок,
Который я пишу. И это - мой срок.
Я отдала её, чтобы тот, кто идёт,
Нашёл не огонь, а живой переход.

Теперь я спокойна. Я сделала всё.
Берёзы стояли. И время несло
Меня, как листву, по течению дня.
И я не боялась. И я - не одна.


Эпилог
Берёзы.
Сколько их - не сосчитать.
Они не считают меня. Они - знать
Не хотят, кто я есть. Они просто - стоят.
И в этом - вся мудрость. И в этом - весь ад,

Который я вынесла, выписала,
Выплакала, выдыхала, выжила.
Берёзы - не судьи. Они - свидетели.
Они - мои белые, чистые дети.

Я думаю часто: зачем я пишу?
Зачем я в берёзы кладу свою суть?
Затем, что без них я - пустая кора,
А с ними - я целая, я - до утра,

Я - та, что умеет не сгинуть в огне,
Я - та, что умеет дарить кепку даже,
Когда в чемодане - пустота и краюха,
И кажется, что жизнь - это просто старуха,

Которая бродит между стволов
И ищет свой дом среди белых снов.
Но дом - не дощатый. И дом - не землянка.
Дом - это та, что читает. Иль пьянка,

Иль трезвая боль, что выходит стихом.
И я - этот дом. И я - заодно
С берёзами, с ветром, с Чайковским, с тобой,
Читатель. Спасибо, что ты - живой.

И я закрываю тетрадь. И встаю.
И вижу - берёзы стоят на краю
Моей тишины. И я к ним иду.
И кепку снимаю - и ветру сдаю.

Она улетает. И я - заодно.
Берёзы кивают. И им - всё равно,
Что я - человек. Они - просто свет,
Которого больше на земле нет.

Но если ты выйдешь в поле и вдруг
Увидишь, как белые стволы вокруг
Дрожат и звенят - это я пишу.
Я - тоже берёза. Я - тоже дышу.

И ты подойди. И рукой обведи
Кору, где я спрятала все свои дни.
И тихо скажи: «Я тебя понял. И я -
Берёза. И ты - не одна. И не я».