Блок. Двенадцать. Предисловие

 .          .      Александр Блок
.          .             том III
.          .    Д В Е Н А Д Ц А Т Ь 
.          .             поэма
 
Предисловие


Из Примечаний к данному произведению в «Полном собрании сочинений и писем в двадцати томах» А.А. Блока:

«
     Впервые: Знамя труда. 1918 . .№147. 3 марта (18 февр.)- с лексическими, пунктуационными и строфическими вариантами.
 С припиской А. Блока

     Первое сохранившееся упоминание о поэме- ЗК56 [Записная книжка №26](8(21) января 1918 : «Весь день "Двенадцать"». Вторая помета сделана там же 15(28) января , то есть  через неделю после первой: «Мои "Двенадцать" не двигаются. Мне холодно». Примерно через две недели после этого лок еще дважды помечает : 27 (9 февраля)- "Двенадцать" и на следующий день, 28 января (10 февраля), также без пояснений, но трижды подчеркнутое - "Д в е н а д ц а т ь" (ЗК56). Помета от 28 января (10 февраля) в записной книжке совпадает с пометой в конце чернового автографа поэмы: «"28 января 1918 (оконч.)"».
     Основная работа над поэмой, таким образом, завершена в конце января 1918 , однако через три дня поэт возвращается к ней. 14 февраля (уже по новому стилю) он вновь помечает- "Двенадцать" (ЗК56 . Название поэмы вписано в перечень дел, о которых, судя по другим пометам этого дня, Блок хотел, видимо, переговорить с Ивановым-Разумником.
     17 февраля 1918 г. делается запись, свидетельствующая о доработке уже законченного произведения: «"Двенадцать"- отделка, интервалы» (3К56).
Некоторые уточнения в датировку поэмы вносят косвенные свидетельства, и среди
них - сообщение жены поэта, Л.Д. Блок, указавшей, что поэма писалась "около двух недель" (Медведев П.Н. Из истории создания произведений Ал. Блока// Звезда. 1926. №1. С. 243).
     Как пишет биограф поэта М.А. Бекетова, поэма создавалась стремительно, "одним порывом вдохновения" (Бекетова 12. С. 257). Встретившись с Блоком, К.И. Чуковский записал в дневнике 12 января 1921 г.: «Он показал мне черновик "Двенадцати"- удивительно мало вариантов отвергнутых. Первую часть - больше половины - он написал сразу, а потом, начиная с "Невской башни", "пошли литературные фокусы">> (ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 254). Со ссылкой на поэта Чуковский утверждал, что весь массив работы над "Двенадцатью" ложится на последние два дня перед окончанием поэмы (3 М. 1922. №6.С. 158).
     Первый по времени исследователь творческой истории "Двенадцати" П.Н. Медведев пришел к выводу, что «если "Двенадцать" созданы и "одним порывом вдохновения", то длительность этого порыва приходится признать очень продолжительной - около двух недель ( ... ) самый вид черновиков, разные сорта бумаги и карандашей, которыми пользовался поэт, наличие чернильной сводки первой главы- все это указывает на длительность творческого процесса" (Звезда. 1926 . .№1. С. 243).
     Р.В. Иванов-Разумник полагал, что "вся работа над поэмой заняла ровно три недели" (РГАЛИ. Ф. 1782. Оп. 1. Ед. хр. 2. С. 471). Поэма писалась, считает В.Н. Орлов, в течение трех недель: « ... в работе над поэмой был длительный перерыв и ( ... ) хотя в основном  "Двенадцать" и были действительно написаны в течение двух дней, в целом процесс создания поэмы растянулся на три неделю> (СС-8(3) [СС-8(1-8) - Блок А. Собрание сочинений: В 8 т. 1-8. Под общей ред. В. Орлова и др. М.; Л.: Гослитиздат, 1960-1963]. С. 625-626).
     Любое из этих утверждений можно оспорить. Первое упоминание Блока о поэме от 8 января («Весь день- "Двенадцать"») не говорит именно о начале работы. Замысел "Двенадцати" мог возникнуть до января 1918 г. И тогда же, возможно, началась и сама работа, пусть и предварительная, под поэмой. «Обычно начало работы над поэмой, - пишет Л.И. Тимофеев, - относят к 8 января по записи в 56-й Записной книжке, которая начата только 1 ян~аря, но сама запись говорит о поэме, может быть, и не впервые:  «Весь день - "Двенадцать"»,- ее можно понять и как запись не о начале работы, а о ее продолжении. "Записная книжка 55" до нас не дошла. Так что сказать с полной уверенностью, что ранее у Блока не быJiо записей о поэме в не дошедшей до нас Записной книжке, - нельзя» (Вопр. лит. 1980. №10. С. 70-71).
     Необходимо учесть также, что фраза  «Весь день- "Двенадцать"» не означает, что в этот день поэма именно писалась; она могла только обдумываться.
    Работа над поэмой длилась не весь январь; она действительно прерывалась и, вероятно, на немалый срок, о чем косвенно свидетельствует запись от 25 января: "Думы, думы - и планы- столько, что мешает приняться за что-либо прочно" (ЗК56).
   Не до конца проясненной остается последовательность в написании глав поэмы. После встречи с Блоком К.И. Чуковский записывает в дневнике слова поэта:  »Я думаю только про согласные, отношусь к ним сознательно, в них я виноват. Мои "Двенадцать" и начинались с согласной ж: Уж я ножичком 1 Полосну, полосну"» (ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 254).

    ...В левом верхнем углу л. 11 (седьмая глава), наискосок от цифры VII, написано: «"Двенадцать" (человек и стихотворений)». Эта помета заставляет думать, что заглавие поэмы пришло к Блоку не сразу, а в процессе работы, во время писания VII главы, и что мысль о числе глав также пришла к поэту не сразу. Отдельные главы-стихотворения уже писались, в процессе писания постепенно обретал конкретное выражение замысел, а вместе с этим оформлялась и композиция поэмы.
     Никакого предварительного плана произведения, по мнению П.Н. Медведева, у Блока не было, оно создавалось чисто лирически, как цикл стихотворений. Пометка «"Двенадцать" (человек и стихотворений)»показывает, что поэт "мыслил свою поэму как свод отдельных стихотворений. Каждая глава - отдельное стихотворение; каждое стихотворение - отдельный мотив. Работа в первой стадии сводилась к исчерпывающему выражению данного мотива в данном стихотворении. Затем - вторая стадия работы - установление последовательности этих отдельных стихотворений-мотивов, прикрепление их к определенному месту, превращение их в главы поэмы и, как внешнее выражение этого- нумерация глав" (Звезда. 1926.№1. С. 246).
      ...В десятой главе ЧА в верхнем левом углу 16-го листа Блок записал: "И был с разбойником". Ниже приписано: "Жило двенадцать разбойников". Первая часть записи восходит к образу Христа, распятого вместе с двумя разбойниками. ...
Вторая часть записи восходит к стиху "Было двенадцать разбойников" из  баллады Некрасова "О двух великих грешниках" ("Кому на Руси жить хорошо").
     Обращение к образу Христа, который "был с разбойником", спасал души гонимых,
падших, да и сам был "к злодеям причтен" (Мк. XV. 28) ["С Ним распяли двух разбойников, одного по правую, а другого по левую сторону Его. И сбылось слово Писания: и к злодеям причтен"], так же как и обращение к легенде о двенадцати разбойниках во главе с "лютым" атаманом Кудеяром, которого за все его злодеяния Бог простил после того, как тот убил изверга и душегуба пана Глуховского, имеет непосредственное отношение к блоковской концепции революции и ее движущих сил.
     Незримый образ Христа, по самому глубинному смыслу происходящего в поэме, неотделим от коллективного образа двенадцати дозорных революции, носителей народного возмущения, которым "На спину б надо бубновый туз". И в этом Блоку Некрасов с его двенадцатью разбойниками близок.
     ... образ Христа, вопреки распространенной точке зрения, появился в финале поэмы не неожиданно. Помета на полях чернового автографаХ главы ("И был с разбойником"), а также упоминание Христа в самом начале работы над XII главой говорит о том, что мысль о Христе как союзнике красногвардейцев жила в сознании поэта, вероятно, с момента возникновения самого замысла "Двенадцати". События на рубеже 1917-1918 гг. увязали в один узел замыслы трех его произведений - статьи "Интеллигенция и революция", пьесы о Христе и поэмы "Двенадцать".
     С большим трудом далась поэту заключительная строфа. Все свои усилия поэт подчиняет поискам соответствующих замыслу предельно емких форм выражения. Несколько растянутое "А в глаза им - с красным флагом" он заменяет лаконичным и экспрессивным "Впереди - с кровавым флагом". Нагнетая энергию финала, Блок перестраивает синтаксис начального варианта 330 ст. ("В снежной вьюге невидим"), уподобляя его следующему за ним стиху:

И за вьюгой невидим,
И от пули невредим ...

     Последний стих поэмы ("Впереди - Исус Христос") родился не сразу. Перебрав несколько вариантов, Блок остановился на "Впереди - Исус Христос". Народное "Исус" больше соответствует народному, в трактовке поэта, характеру революции. Последний стих в основном тексте стал перекликаться со ст. 329 ("Впереди - с кровавым флагом") и смыслом, и звучанием, в результате чего строфа приобрела большую целостность и завершенность.
     28 января 1918 г. поэма была закончена, и 17 февраля Блок записывает: «"Двенадцать" - отделка, интервалы».СС-12(5);. С. 129).
     В апреле 1918 г. поэма (вместе со статьей о ней "Испытание в грозе и буре"
Р. Иванова-Разумника) публикуется в журнале "Наш путь"; в начале июня 1918 г. вместе со стихотворением "Скифы" и той же статьей Иванова-Разумника впервые выходит отдельным изданием (изд-во "Революционный социализм"). Поэт деятельно участвует в подготовке поэмы к отдельному изданию...
     ...Первое иллюстрированное издание (художник Ю.П. Анненков) было особенно дорого поэту... Рисунки художника не вполне удовлетворили Блока, и он по просьбе издателя С.М. Алянского пишет письмо Анненкову, в котором объясняет свое понимание основных образов поэмы. Через пять дней после этого: «Вечером у меня
был Алянский (новые рисунки Анненкова к "Двенадцати"» (Там же.19 авг.). «Вечером был Алянский (смета "Двенадцати" у Голике - около 7000, экземпляр- 50 руб.( ... )» (Там же. 27 авг.). Речь идет о смете на издание поэмы в количестве 300 экземпляров. "Приедет Алянский (3 рисунка Анненкова( ... ))" (Там же. 30 авг.). "Р.В. Иванов уезжает в Москву. Может быть, также Алянский- чтобы Анненков переделал Христа, и старушку, и Катьку с Ванькой" (Там же. 31 авг.). "Вечером- Васильев и Алянский с новым анненковским Христом" (Там же. 4 сент.). «Телефон от Алянского ("Двенадцать" у Голике печатается)».
      Тираж первого алконостовского издания поэмы составил 300 экземпляров и предназначался для распространения по предварительной подписке. 28 ноября Блок держит изданную книгу в руках: «Вечером Алянский принес "Двенадцать",- из 300 экземпляров №46»(Там же).
     25 экземпляров книги Ю. Анненков раскрасил от руки акварельными красками, один из них, именной, 7 декабря был вручен поэту: «Вечером придет Алянский. Вести московские. Экземпляр "Двенадцати"- раскрашенный»
     ...В день опубликования поэмы в "Знамени труда" Блок записывает: <<Телефоны от Мейерхольда (восторги перед "Двенадцатью") и Ал.Ник. Чеботаревекой (благодарит за "Двенадцать")» (ЗК56 . 3 марта 1918).
     С этого времени и вплоть до смерти поэт чутко реагирует на разного рода отзывы о "Двенадцати".   
     ...Первым печатным откликом на поэму стала резко отрицательная заметка журналиста П. Арзубьева (псевдоним фельетониста "Речи", впоследствии романиста и переводчика Петра Константиновича Губера (1886-1941)- Старый мир// Наш век. 1918, 8 марта/23 февр.): "Поэтическое уподобление, предложенное Блоком, грешит несомненной фальшью ... " Блок отреагировал простой констатацией: «Арзубьев в "Речи" обо мне» (ЗК56. 8 марта 1918).
     Запись следующего дня: «О.Д. Каменева (комиссар Театрального отдела) сказала Любе: "Стихи Александра Александровича ("Двенадцать") - очень талантливое, почти гениальное изображение действительности. Анатолий Васильевич (Луначарский) будет о них писать, но читать их не надо (вслух), потому что в них восхваляется то, чего мы, старые социалисты, больше всего боимся". Марксисты умные,- может быть, и правы. Но где же опять художник и его бесприютное дело?» (ЗК56 . 9 марта 1918).
    В этот же день в дневнике он записывает: «Марксисты - самые умные критики, и
большевики правы, опасаясь "Двенадцати". Но ... трагедия художника остается трагедией. Кроме того: Если бы в России существовало действительное духовенство, а не только сословие нравственно тупых людей духовного звания, оно давно бы "учло" то обстоятельство, что "Христос с красногвардейцами". Едва ли можно оспорить эту истину, простую для людей, читавших Евангелие и думавших о нем. У нас, вместо того, они "отлучаются от церкви" ( ... ) "Красная гвардия"- "вода" на мельницу христианской церкви ( ... ) В этом ужас (если бы это поняли). В этом- слабость и красной гвардии: дети в железном веке; сиротливая деревянная церковь среди пьяной и похабной ярмарки. Разве я "восхвалял"? (Каменева). Я только констатировал факт: если вглядеться в столбы метели на этом пути, то увидишь "Исуса Христа"» (Дн. 9 марта 1918).
 
    ...С момента выхода статьи "Интеллигенция и революция", а вслед за ней и поэмы "Двенадцать", на поэта обрушивается град резкой критики.  «Звонил Есенин, - записывает Блок, - рассказывал о вчерашнем "утре России" в Тенитевском зале. Гизетти и толпа кричали по адресу его, А. Белого и моему: "изменники". Не подают руки. Кадеты и Мережковские злятся на меня страшно. Статья "искренняя, но "нельзя" простить". - Господа, вы никогда не знали России и никогда ее не любили! Правда глаза колет» (3К56 . 22 янв. 1918).
     "А 3. Гиппиус меня и за человека не считает (см. вечернюю биржевку 10 апреля)",­ помечает Блок (ЗК56 . 13 апр. 1918). Поводом для записи послужил литературный фельетон Антона Крайнего (псевдоним 3. Гиппиус) "Люди и нелюди", в котором о Блоке, Есенине и А. Бенуа сказано: "Они не ответственны. Они - не люди" (Новые ведомости. 1918,. №43. 10 апр.).  29 июня 1918 г. Блок отмечает в ЗК56 : «(Встреча с Пястом, который "не подал
руки")».
     Отношения Блока с Сологубом хотя и не прервались после "Двенадцати", но оставались в рамках сугубо деловых.   
    16 мая 1918 г. Блок плучил письмо от Н.А. Нолле-Коган, которая сообщала о докладе А.Б. Дермана "Творчество А. Блока" в литературном обществе "Среда":  «Доклад убийственно бездарный, он хвалил Вас за творчество дореволюционное и разносил за революционное, хотя поэму "Двенадцать" назвал талантливой. Тут все на стену полезли, особенно негодовал Ив. Бунин, а т.к. он "генерал", то слушали с почтительным молчанием и сочувствием»(ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 329).

    ...Художнический интерес Блока к образу Христа неотделим от человеческого. Блок был далек от догматического вероисповедания. Он воспринял свойственное дворянеко-интеллигентской среде, которой принадлежал, безразличное порою отношение к обрядовой стороне церковного православия, сложившееся на основе общего "ухода" "безбожного" XIX века от церкви и религии. Однако уже в начале 1900-х годов его отношение к религии меняется: начинается чрезвычайно интенсивная духовная жизнь ("покорность Богу и Платон"; и здесь же - "начало богоборчества"- СС-8(7). С. 342). Ему открываются глубинные сферы подлинных сущностей в связи с проникновением в духовный мир поэзии Вл. Соловьева, восприятием через него идей Платона и неоплатонизма, в связи с высочайшим накалом мистического переживания любви к Л.Д. Менделеевой.
     [дневник 18 года (30 (17) августа):
     «
     ...Начало богоборчества. ОНА [выделено Блоком. Л.Д.М. конечно же - три года беспросветной любви к ней] продолжает медленно принимать неземные черты.
     ... 5 января [1901 г.]— гулянье на Монетной к вечеру в совершенно особом состоянии. В конце января и начале февраля (еще — синие снега около полковой церкви, — тоже к вечеру) явно является Она. Живая же оказывается Душой Мира (как определилось впоследствии), разлученной, плененной и тоскующей   — и Она уже в дне, т, е. за ночью, из которой я на нее гляжу. То есть Она предана какому-то стремлению и «на отлете», мне же дано только смотреть и благословлять отлет).
    В таком состоянии я встретил Любовь Дмитриевну на Васильевском острове...
    »

    Так началось их слияние. Результат: «Всё в облике одном предчувствую Тебя»
]   

     На становление мировоззрения Блока повлияло и знакомство с Мережковскими, участие в их религиозно-философских собраниях 1901-1902 гг. Религиозный опыт молодого Блока укрепляется также знакомством с заметками Б. Бугаева (А. Белого), полученными через Мережковских, и последовавшей вскоре перепиской и личной встречей с ним (Там же. С. 42-44).
     Эти новые представления Блока о Боге, отразившиеся в дневниковых записях
1901-1902 гг., связаны с размышлениями о женственном начале мира и мистической любви, об искусстве и художнике. Блок замечает, что «точки соприкосновения "глубинной" религии с "глубинным" искусством неисчислимы», и приводит в качестве примера "несомненное как внутреннее, так и внешнее сходство между богослужебными обрядами вдохновенных иереев и игрой на сцене вдохновенных актеров; ибо и священнослужитель олицетворяет Христа, и актер совершает свою литургию" (Там же. С. 28). Мистическое понимание искусства и художника неотделимо у Блока от обрядово-христианских переживаний. Признавая влияние на свои взгляды Бугаева и Мережковских, Блок говорит и о собственной предрасположенности к сближению искусства и религии: "Да неужели же и я подхожу к отрицанию чистоты искусства, к неумолимому его переходу в религию. Эту  склонность ощущал я (только не мог формулировать), а Бугаев и Д. Мережковский и З. Гиппиус вскрыли давно ... " (Там же. С. 44-45).
     Однако уже в эти годы Блок, целомудренно охраняющий свою внутреннюю жизнь,
сопротивляется истовому и как бы нарочитому христианству Д. Мережковского.

["истовое христианство" Мережковского - это не  православие. Он, Гиппиус и  Философов строили собственную церковь (учение, обрядность)]
 
...Можно сказать, что антихристианский бунт Блока представляет лишь "голос" во внутреннем диалоге, знаменующем духовные искания поэта. "демонизм" Блока, из-за которого строгие поборники веры отлучали его от христианства, не был демонизмом в христианском осмыслении, не принадлежал исключительно христианской культуре. Его "демонизм" - попытка выхода за пределы христианского миропонимания, приобщение к "небожьему", "дохристову" миру ("дохристово чувство Рока", как скажет он о Тютчеве в дневниковой записи от 3 декабря 1911 г.).
 ...Пришвин высказал подозрение, что «Христос в поэме Блока "Двенадцать"- грациозный, легкий, украшенный розами, - есть обожествленный сам поэт Блок», и связал это "самообожествление" с "мистически-хлыстовской" традицией, под влиянием которой, как он считает, находился Блок (Пришвин М.М. Записки о творчестве// Контекст-1974. С. 353-354). В этом не лишенном сарказма замечании есть доля истины.
     В соотнесении Христа с Поэтом для Блока важны две стороны: "Поэт -Христос" и "Христос- художник". 
    ...Для поэмы "Двенадцать" наряду с темой "Поэт - Христос" весьма важное значение приобретает вторая тема: "Христос- художник". Эта тема столь насыщенной традиции  не имеет. Блок дает ключи к ней в наброске неосуществленной драмы об Иисусе, который он внес в дневник 7 января 1918 г., то есть уже во время работы над поэмой. Иисус здесь резко противопоставлен окружению и прежде всего - апостолам, которые "от мира сего" с его грубостью, страстями, грехом, в то время как Он сам - "не от мира сего"­ "не мужчина, не женщина", "задумчивый, рассеянный". Имя "Симон" при втором упоминании, так же как и "апостол", взято в кавычки, что означает "так называемый Симон" или "так называемый апостол" (ср. в поэме имена участников разыгравшейся драмы Петька, Ванька, соотносимые с подлинными именами апостолов- Петр, Иоанн). На евангельские образы и ситуации отчетливо спроецированы текущие события и идеи (та же революция, большевики, "народное представительство" и т.п.). В этой атмосфере пошлости, мещанства, мелочных склок, трусости, предательства, проституции пребывает "Иисус - художник", по определению Блока. Художник потому, что ему  доступны глубинные ритмы мира, высшее чувство "добра и зла", потому, что великая трещина мира "прошла через его сердце" (Гейне).
     ...в статье "Интеллигенция и революция", создававшейся одновременно с поэмой "Двенадцать", Блок сделает обобщение: "У художника все бытовое, житейское, быстро сменяющееся - найдет свое выражение потом, когда перегорит в жизни".
     Христа-художника в наброске драмы отличает "женственная восприимчивость". Ему знаком тяжелый труд извлечения прекрасного из "загаженности, безотрадности форм" жизни. Блок приводит в этой связи слова Сократа из диалога Платона "Большой Иппий": "*******" ("Все прекрасное трудно"). Иисуса с Поэтом объединяет, наконец,
Слово.
     Он - "Грешный Иисус", потому что художник и потому, что берет на себя грехи
мира.
     ...Логическое завершение тема "Иисус - художник" и выражающие ее образы получат в речи "О назначении Поэта" - предсмертном завещании Блока.

     ...Воспринимая революцию как стихию и соотнося ее с могучими стихиями природы, Блок  видит в ней также действие не менее могучих мистических сил. Свое ощущение мира и себя в дни работы над поэмой- "сильный шум внутри и кругом себя", "частую физическую дрожь" - Блок связывал с Erdgeist' - ом (см. письмо А. Белому от 9 апр. 1918), имея в виду Дух Земли из "Фауста" Гете, где этот образ обозначает не только силы земной природы, но и таинственные потусторонние силы, имеющие над нею власть.
[
...Твое письмо очень поддержало меня, и Твое предостережение я очень оценит. Было (в январе и феврале) такое напряжение, что я начинал слышать сильный шум внутри и кругом себя и ощущать частую физическую дрожь. Для себя назвал это Erdgeist'ом {Духом земли (нем.).}(2). Потом (ко времени Твоего письма) наступит упадок сит, и только вот теперь становится как будто легче. А то - было очень трудно: растерянность, при которой всякий может уловить...
 
Примечания

(2) Образ из "Фауста" Гете (ч. 1, сцена 1 - "Ночь") - олицетворение природной жизни. Ср. записи Блока: "На днях, лежа в темноте с открытыми глазами, слышал гул, гул: думал, что началось землетрясение" (9 января 1918 г.); "Страшный шум, возрастающий во мне и вокруг" (29 января 1918 г.) (ЗК, 383, 387).
]

 ...Связь поэмы "Двенадцать" с "Фаустом" Гете не ограничивается общей ориентацией на мистерию. Драма Гете, возможно, один из самых верных ключей (хотя и не единственный) к прочтению финала поэмы Блока. В предпоследней сцене второй части, иронически названной "Положение во гроб", бесы под водительством Мефистофеля готовят для души Фауста место в аду, но ангелы, исполняя волю Господа, похищают ее, вступая с бесами в борьбу. Они забрасывают бесов копной пурпурных роз, которые, как комментирует Мефистофель, "будто снегом заносят сильных чертей" (подстрочник мой. - И.П.). В переводе Н. Холодковского, который был в распоряжении Блока, это место звучит так:

Цветочками, как будто снежной тучей,
Хотят они засыпать ад кипучий ...
(Гете И.В. Фауст 1 Пер. Н. Холодковского. Пг., 1914. С. 230). В Дневнике 1901-1902 гг.

 
Бесы по приказу  Мефистофеля дуют на розы, чтобы они "скукожились" от бесовского смрада. Но розы от этого лишь ярче разгораются, и действие их таково, что черти скатываются в беспорядке в ад, к негодованию Мефистофеля, который, кстати, и сам испытал силу воздействия ангельских роз, парализующую зло.
     ...В отличие от красных роз Гете, разгорающихся и опаляющих огнем чертей, розы блоковекого Христа белые. Белый становится здесь цветом небесных сил и означает чистоту, невинность, свет, надежду, чаяние "нового неба и новой земли", града небесного Иерусалима.
  Блок мог также воспринять католическую традицию через того, кого он называл "учителем", - Вл. Соловьева, пережившего сильнейшее увлечение католицизмом  и впитавшего его образы и представления. "Розы" в поэзии Вл. Соловьева, имевшие значение для Блока, также, видимо, восходят к католической символике и обрядовости.
     Кровь и страдания Христа в общехристианском восприятии символизированы красными розами, которые воображение верующих отождествляет с каплями крови, выступившими на челе Христа от вонзившихся колючек тернового венца (заметим попутно, что "венчик"- уменьшительное от "венец", а не "венок"), как об этом сказано в стихотворении А.Н. Плещеева, положенном на музыку П.И. Чайковским и получившем широкую известность:

      Был у Христа-младенца сад,
      И много роз взрастил он в нем.
      Он их усердно поливал,
      Чтоб сплесть венок себе потом.
      Когда же розы расцвели,
      Детей еврейских созвал Он.
      Они сорвали по цветку,
      И сад был весь опустошен.
      - Как Ты сплетешь себе венок?
      В Твоем саду нет больше роз!
      - Но вы забыли, что шипы
      Остались Мне, - сказал Христос.
      И из шипов они сплели
      Венок колючий для Него,
      И капли крови вместо роз
      Чело украсили Его.

     Красные розы- это символ "страстей Христовых", жертвенной любви и искупления
через страдание и смерть на Кресте. Не этот смысл нужен был Блоку в поэме "Двенадцать", хотя он сохраняется в целостном мифе за текстом. В текст Блок включает сознательно белый цвет, т.е. цвет "горний", "божественный", символизирующий пребывание  Бога среди людей, Его любовь к ним и неизреченное милосердие, готовность взять на себя грехи и скорби мира. (О цветовой символике розы у Блока и в предшествующей культурной традиции см. коммент. к драме "Роза и Крест", т. 7 наст. изд.; см. также: Веселовский А .Н. Из поэтики розы// Веселовский А.Н. Избранные статьи. Л., 1939; Топоров В.Н. Роза// Мифы народов мира. Т. 2. С. 386-387.)
    [
    У Блока -собственная символика роз. Вначале (в "Томе I") она следует за символикой Вл. Соловьева, у которого розы - атрибут "Царицы". Ср

Соловьев:

                «...в зелёном саду у царицы моей
                роз и лилий краса расцвела…»
(                .      ("У царицы моей есть высокий дворец")
               
Блок:

                Ранний час. В пути незрима
                Разгорается мечта.
                Плещут крылья серафима,
                Высь прозрачна, даль чиста.

                Из лазурного чертога
                Время тайне снизойти.
                Белый, белый ангел бога
                Сеет розы на пути.
                .             4 октября 1901

Но к "тому III" розы стали атрибутом инферно и соблазна:

                «И воет, как брошенный пес,
                Мяучит, как сладкая кошка,
                Пучки вечереющих роз
                Швыряет блудницам в окошко...

                ...Вечерняя надпись пьяна
                Над дверью, отво'ренной в лавку...
                Вмешалась в безумную давку
                С расплеснутой чашей вина
                На Звере Багряном – Жена».
                .               ("Невидимка") 16 апреля 1905 
 

                «Схожу, скользя, уступом скользких скал.
                Знакомый Ад глядит в пустые очи.
   
                …Передо мною бесконечный зал.
                Сеть кактусов и роз благоуханье,
                Обрывки мрака в глубине зеркал...»
                .               ("Песнь Ада" 31 октября 1909

      
                ...Я сидел у окна в переполненном зале.
                Где-то пели смычки о любви.
                Я послал тебе черную розу в бокале
                Золотого, как небо, аи».
                ("В ресторане") 19 апреля 1910
 ]

   
   
     Образ Христа у Блока перекликается с образом Христа в романе А. Белого "Петербург" как по своей роли ("Вы все отрекаетесь от меня: я за всеми вами хожу. Отрекаетесь, а потом призываете ... "), по месту появления (в центре земных страстей, в средоточии их-"городе"), так и по облику(" ... кто-то печальный и длинный, весь обернутый в белый атлас";" ... свет заструился так грустно от чела его ... ";" ... склонилась лучистая маска, из-под белого кружева обнаружив горсть бороды, будто связку спелых колосьев" (Белый А. Петербург. М., 1981. С. 172-173).
    ...У Христа и Блока, и Белого был другой общий источник, с аналогичной трактовкой образа - Христос в романе А.М. Ремизова "Пруд": "И кто это там посреди нищей толпы, кто это там в светлых одеждах на понурые головы возлагает руки свои, чей это голос, из скорбей выплывающий, над всеми звучит голосами: Мир вам"(Ремизов А.М. Пруд. СПб., 1908. С. 90).

   [
     Странно, упоминаются отдаленные реминисценции из "Петербурга" А. Белого, но умалчивается почти цитатное совпадение из его же "симфонии" - "Северная симфония(1-я, героическая)" ( 26 сентября 1901 г.):

     «
     … И когда рассеялись последние остатки дыма и темноты, на горизонте встал знакомый и чуть-чуть грустный облик в мантии из снежного тумана и в венке из белых роз».

     В сюжете Симфонии были королевна и её возлюбленный – сын козлоногого, которого она покинула, когда тому стало мало лишь взглядов и вздохов. После святой жизни и своей смерти королевна оказалась в мире камышовых заводей, как раз в тот момент, когда:
     «   
       Тянулись и стояли облачка. Адам с Евой шли по колено в воде вдоль отмели. На них раздувались ветхозаветные вретища.
       Адам вел за руку тысячелетнюю морщинистую Еву. Ее волосы, белые, как смерть, падали на сухие плечи.
       Шли в знакомые, утраченные страны. Озирались с восторгом и смеялись блаженным старческим смехом. Вспоминали забытые места.
       На отмелях ходили красные фламинго, и на горизонте еще можно было различить его далекий силуэт.
      
       Здесь обитало счастье, юное, как первый снег, легкое, как сон волны.
       Белое.
     »
     Неужели в академических кругах никто не дочитал эту раннюю работу А.Белого до конца?
     Напомню, что мир камышовых заводей  - совместное творение Блока и Белого. Причем первое стихотворение, его описывающее "Мы встречались с тобой на закате..." Блок написал ДО знакомств с А. Белым.
     Впрочем, такое же глухое молчание в «Примечаниях к «Полному собранию сочинений и писем в двадцати томах» А.А. Блока и о «Розе Мира» Л. Андреева. Табу?


]

    ...Образ Христа создавался у Блока как бы сам собою, иногда даже наперекор воле автора(" ... и другого пока нет; а надо Другого?"- ЗК56 . 18 февр. 1918; <<Страшная мысль этих дней: не в том дело, что красногвардейцы "недостойны" Исуса, который идет с ними сейчас; а в том, что именно Он идет с ними, а надо, чтобы шел Другой» -Дн. 20(7) февраля. 1918; " ... я иногда сам глубоко ненавижу этот женственный призрак" - Дн. 10 марта 1918 и др.).
     В то же время Блок понимал, что только таким, каким он создан, мог и должен был быть Христос в поэме "Двенадцать". В письме к Ю.П. Анненкову от 12 авг. 1918 г., затрудняясь объяснить художнику образ Христа, допуская, что не сумел «сказать и в "Двенадцати"», он "по существу однако" от созданного им образа не отказывается, "несмотря на все критики".
     Этот образ логически и поэтически завершает предшествующие поиски, ощущения, ориентации Блока в мировой религии, мифологии, философии, поэзии, социальной истории.
 
  ...В письме Анненкову Блок сделал еще два замечания, связанные с образом Христа. Первое относится к рисунку с "убитой Катькой" и указывает на то, что образ Христа внутренне слит со всем образным строем поэмы: «Если бы из левого верхнего угла "убийства Катьки" дохнуло густым снегом и сквозь него - Христом, - это была бы исчерпывающая обложка» (Там же). Второе замечание тоже указывает на свяJь образа Христа с целостным контекстом поэмы и через внезапно возникшую мысль о Дюрере, придавшем своему Христу черты покоряющей простонародности, привносит в трактовку образа элемент "мужицкого" демократизма: "( ... ) у Петьки с ножом хорош кухонный нож в руке; но рот опять старый. А на целое я опять- смотрел, смотрел и вдруг вспомнил: Христос ... Дюрера! (т.е. нечто совершенно не относящееся сюда, постороннее воспоминание)» (Там же).
     В тот же день, когда было написано письмо Ю. Анненкову (12 авг. 1918 г.), Блок рассказал С. Алянскому о том, в какой конкретно ситуации возник образ Христа (см. ниже, коммент. к ст. 327-335). Образ рожден интуицией поэта, появился неожиданно, как будто  даже помимо воли автора и вместе с тем неотступно, как нечто непреложное и объективно данное, с чем приходится считаться. «Кружила метель, -передает свой разговор с Блоком в начале зимы 1920 г. Н.А. Павлович. - Фонарь тускло поблескивал сквозь столбы снега. Не было ни души. Только ветер, снег, фонарь ... Всю дорогу мы говорили совсем о другом. Вдруг Блок сказал: "Так было, когда я писал "Двенадцать"».
     «Смотрю! Христос! Я не поверил- не может быть Христос! Косой снег, такой же, как сейчас (он показал на вздрагивающий от ветра фонарь, на полосы снега, света и тени). Он идет. Я всматриваюсь- нет, Христос! К сожалению, это был Христос - и я должен был написать» (БС-1. С. 487).
     Рассказ Н. Павлович подтверждается воспоминанием К.И. Чуковского:
     «
     Помню, как в июне в 1919 году Гумилев, в присутствии Блока, читал в Институте Истории Искусств лекцию о его поэзии и между прочим сказал, что конец поэмы "Двенадцать" (то место, где является Христос) кажется ему искусственно-приклеенным, что внезапное появление Христа есть чисто литературный эффект. Блок слушал, как всегда, не меняя лица, но по окончании лекции сказал задумчиво и осторожно, словно к чему-то прислушиваясь:
     -Мне тоже не нравится конец "Двенадцати". Я хотел бы, чтобы конец был иной. Когда я кончил, я сам удивился: почему Христос? Но чем больше я вглядывался,
тем яснее я видел Христа. И я тогда же записал у себя: к сожалению, Христос
     »
     ( Чуковский К. Александр Блок как человек и поэт. Пг.: А.Ф. Маркс, 1924. С. 27-28).
     Для Н. Гумилева и вся поэма, как выразилась Н. Павлович, была "принципиально неприемлема" (Павлович Н.А. Воспоминания об Александре Блоке 11 БС-1. С. 473). «Помню фразу,- вспоминал Г.В. Иванов,- сказанную Гумилевым незадолго до их общей смерти, помню холодное, жесткое выражение его лица, когда он убежденно говорил: «Он, написав "Двенадцать", вторично распял Христа и еще раз расстрелял Государя».
     Я возразил, что, независимо от содержания, "Двенадцать", как стихи, близки к гениальности. - «Тем хуже, если гениальна. Тем хуже и для поэзии, и для него самого. Диавол, заметь, тоже гениален - тем хуже и для диавола, и для нас"» (Иванов Г. Петербургские зимы. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1952. С. 218).
     Блок, видимо, устал от частых разговоров и расспросов об образе Христа в конце поэмы.
     «Волынский ( ... ) мне говорил, - пишет А. Белый в своих набросках "К материалам о Блоке",- что он имел много разговоров о 12-ти с Блоком; между прочим: когда заговорили о Христе ("в венчике Христос"), то Блок сказал: "Ах, оставьте: не говорите"» (ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 803).
     В передаче К.И. Чуковского известно суждение Горького о "Двенадцати", высказанное в разговоре с самим Блоком: «Однажды Горький сказал ему, что считает его поэму сатирой. - Это самая злая сатира на все, что происходило в те дни. - Сатира? - спросил Блок и задумался. - Неужели сатира? Едва ли. Я думаю, что нет. Я не знаю" (Чуковский К.  Александр Блок как человек и поэт. С. 27). 

     К.И. Чуковский характеризовал поэму "Двенадцать" как  «национальную поэму о России, как естественное завершение того цикла патриотических "Стихов о России", который ныне в его третьем томе носит название "Родина"»(Чуковский К. Книга об Александре Блоке. П.: Эпоха, 1922. С. 80).

       ... По свидетельству К.И. Чуковского, сам Блок вслух «Не читал "Двенадцати"- "у меня не выходит( ... )"» (ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 270). Это же подтверждает С.М. Алянский: «Мою просьбу прочитать поэму вслух Александр Александрович отклонил. Он сказал, что ни разу вслух "Двенадцать" не читал и прочитать не сумеет. Поэтому читает его жена - Любовь Дмитриевна, она актриса» (Алянский С.М. Встречи с Блоком// Новый мир. 1967 . .№6. С. 167).
     «Блок говорил,- вспоминает Н. Павлович,- что никогда, даже для себя самого, не мог прочитать ее вслух - "Не умел"» (БС-1. С. 487).
     Еще до выхода поэмы в свет Л.Д. Блок вела переговоры о публичном чтении "Двенадцати": «Люба звонит в "Бродячую собаку"(" Привал комедьянтов"),- читаем мы в дневнике Блока от 21(8) февраля 1918 г.,- и предлагает исполнять там мои "Двенадцать"». На следующий день новая запись: «Люба вечером в "Привале комедьянтов". Сговорились читать  "Двенадцать" в течение месяца за 900 руб. ("гвоздь программы")» (ЗК56 . 22 февр. 1918).

     Первое публичное чтение "Двенадцати", отмеченное поэтом, состоялось на вечере кружка поэтов "Арзамас" 13 мая 1918 г.
     ...Н.К. Чуковский слушал чтение "Двенадцати" Л.Д. Блок в присутствии Блока. Он пишет, что Блок сидел на эстраде "печально опустив голову", казалось, что "слушать ее ему было неприятно" (Чуковский Ник. Что я помню о Блоке // Новый мир. 1967. №2.с. 230).
       »
      
       Напомню, что перед смертью Блок сжёг все экземпляры "12", которые у него оставались. И просил жену пройти по магазинам, выкупить и сжечь, если найдет их там еще.