Письмо к Луцилию. О подающих милостыню

         Seneca Lucilio suo salutem!  Вчера на форуме я задержался у порога, где лежал нищий, и кинул ему монету. И едва рука моя разжалась, в груди шевельнулся вопрос, холодный и пронзительный: кому я дал подаяние — ему или своей гордыне?
Я не стыжусь того, что подал. Милосердие — добродетель, и рука, дающая, благословенна. Но добродетель теряет чистоту, если питает не душу, а тщеславие.
         Ведь бывает и так: мы даём не ради того, чтобы облегчить чужую нужду, а ради того, чтобы чувствовать себя выше, благороднее, достойнее. Мы ищем в глазах другого и в глазах прохожих  отражение собственной добродетели. И тогда подаяние становится зеркалом, в которое мы любуемся собой. Как я хорош!
         Подумай, друг мой, как легко спутать сострадание с потребностью в одобрении. Один даёт, чтобы его заметили и похвалили; другой — чтобы заглушить чувство вины; третий — чтобы утвердиться в мысли: «Я лучше иных». И лишь редкий человек подаёт так, будто никто не видит: без позы, без внутреннего расчёта, без ожидания благодарности. В этом и есть истинное милосердие — оно не ищет свидетелей.
        Я не призываю к отказу от милостыни. Напротив, нужда всегда требует отклика. Но прежде чем подать, стоит заглянуть в собственное сердце. Спроси себя: что движет мной сейчас? Желание помочь или желание почувствовать себя добрым? Если в груди теплится сострадание — давай смело. Если же слышишь внутри тихий голос, шепчущий: «Смотри, как я щедр», — остановись и подумай. Пусть твоя добродетель не будет сценой для зрителей.
        Помни, Луцилий, мера добра не в величине дара, а в чистоте намерения. И если ты подаёшь, чтобы успокоить свою совесть или возвыситься в собственных глазах, то ты кормишь не нужду ближнего, а собственную гордыню. А это самая хитрая из всех потребностей. Она всегда просит ещё и ей всегда мало.
Но подумай, друг мой, над ещё более странным поворотом этой мысли, а не подаёт ли порой нищий — нам?
        Мы привыкли видеть в калеке лишь того, кто принимает. Он сидит у порога, протягивает руку, смотрит снизу вверх  и нам кажется, что весь смысл этой встречи в том, что мы даём, а он берёт. Но если вглядеться глубже, откроется иное: он даёт нам нечто куда более редкое и ценное. Не продаёт ли он нам всего за сестерций возможность стать лучше?
        И кто стал богаче в этой встрече? Тот, у кого есть монеты, или тот, кто способен пробудить в другом сострадание? Мы считаем, что богатство в золоте и серебре, в домах и рабах, в почестях и славе. Но разве не бывает иной, невидимой бедности? Человек может быть окружён роскошью и при этом беден душой, если сердце его очерствело.
         И вот ещё мысль, которая не даёт мне покоя: не презирает ли нищий нас за наши подаяния? Ведь и в его душе может родиться тень суждения. Он видит, как мы бросаем монету — торопливо, будто хотим поскорее отделаться от неловкости; как отводим глаза, словно стыдимся и его нужды, и собственной щедрости; как стараемся не задеть его краем плаща, будто бедность заразна. И тогда его благодарность, если она и есть, может быть не искренним чувством, а привычным поклоном тому, кто сильнее. А в глубине души он  презирает нас не за то, что богаты, а за то, как неловко и холодно мы несём своё богатство. Он видит, что наша милость —  не отклик на его беду. Простит ли он нам наше милосердие?
         Есть и другая тень, что ложится на этот поступок, и она особенно коварна: знаем ли мы, кому подаём? А вдруг это ряженый лицедей, играет роль несчастного? И попрошайничество - его образ жизни. Нарочно завернулся в лоскутное одеяло, потупил взор, выставил напоказ свои раны истинные или надуманные, чтобы пробудить в нас жалость и тем самым кормиться обманом за счёт нашего тщеславия?
         Ведь если мы даём главным образом для того, чтобы почувствовать себя добродетельными, то такой обманщик лишь ловко пользуется нашей слабостью. Он не столько берёт у нас монету, сколько подталкивает нас к самолюбованию. Сколько их, нарочно щиплют себя, чтобы текли слёзы, ковыряют язву гвоздём, чтобы гноилась не заживая.
         Однако и здесь, Луцилий, стоик не должен ожесточаться. Даже если перед тобой лицедей, разыгрывающий нужду, поступок  имеет значение — как упражнение для твоей души. Если ты подаёшь, не ожидая ни благодарности, ни славы, если ты делаешь это тихо, то тренируешь в себе добродетель саму по себе, вне зависимости от обстоятельств. И если окажется, что человек играл роль, ты не проиграл,  не позволил себе ожесточиться, не дал подозрительности  победить в себе сострадание.
         Более того, чрезмерная подозрительность — тоже  порок. Если мы будем прежде всего искать во всём обман, мы рискуем перестать видеть истинное горе. Мы начнём отворачиваться от всех подряд, оправдывая чёрствость рассуждением: «А вдруг он притворяется калекой?» Так мы защитим свой кошелёк, но потеряем чуткость, а она куда ценнее денег.
         Пусть твои поступки будут тихими. Пусть они не требуют аплодисментов. И тогда ты узнаешь, что значит быть по-настоящему щедрым.

         Внимание! Сенека этого не писал.