Александр Стурдза. Вера и ведение

ВЕРА И ВЕДЕНИЕ
Александр Стурдза (1833)

Рассуждение необходимом согласии в преподавании религии и наук питомцам учебных заведений.

Орфография современная

Человек — существо падшее, но стремящееся к возрождению, вечно борется с самим собою; порывами возносится к идеалу совершенства, но каким то внутренним, неизъяснимым тяготением беспрестанно увлекается ко злу; во всех явлениях земного бытия обнаруживает признаки наследства греховного, переходящего из рода в род. Глубокое сознание сего горестного удела человечества необходимо для наставников и воспитателей юношества. Из сего убеждения почерпают они здравые, возвышенные понятия о роковой важности, о выспренной цели воспитания общественного и частного.
Кто отрицает первоначальное грехопадение человека потому только, что не постигает оного, тот, во первых, подобен умствователю, отвергающему все выводы математики, поскольку определение точки, линии, круга и пространства не удовлетворяет его; во вторых, он превратно понимает самое воспитание, пленённый мечтою мнимых природных добродетелей, будто бы обитающих в человеке естественном.
Доколе наставники будут смотреть на воспитание с сей точки зрения, дотоле самые благонамеренные их усилия останутся тщетными или принесут обществу одни горькие плоды. Ибо, хотя во всяком рождающемся поколении кроется таинственная искра всего доброго и великого; хотя образ Создателя неизгладим в его тварях; но со всем тем мудрый водитель юношества должен твёрдо веровать изречению воплощённой истины, вещающей: помышление человека прилежит ко злу от юности. Если заблаговременно не отрастить крыльев дивного птенца, то нет сомнения, что гость небесный законом тяготения греховного увлечён будет в бездну. В глазах христианина училище есть врачебница юных сердец; по мнению суемудрых оно должно быть теплицею искусственного развития умов под влиянием сосредоточенных лучей просвещения.
Здесь резко отделяются одна от другой стезя истинного и стезя ложного образования. Суемудрый, слепо полагаясь на врождённое в человеке стремление к добру, влюбляется в сей обманчивый призрак, лелеет страсти юношей, надеется облагородить их пороки, наудачу изощряет их понятия, называет героизмом строптивость воли и подавляет умственные их способности излишеством противоречащих познаний. Напротив того, христианский наставник, в смиренном уповании на Того, Который пришёл в мир спасти погибшее и исцелить недужное человечество, основывает всё здание воспитания общественного и частного на двух краеугольных камнях. Разделив воспитание на физическое, умственное и духовное, он из опытов скоро познаёт, что физическая педагогика есть не что иное, как союзница, как главное вспомогательное средство образования духовного, приготовляющее тело здравое для здравой души.
Что же касается до педагогики духовной и умственной, христианский наставник располагает систему той и другой по двум коренным правилам, совершенно противоположным. В отношении к вере и нравам коренной закон воспитания: постоянно и неусыпно противодействовать врождённым наклонностям детей. В отношении к уму правило — противное: внимательно наблюдать за ходом способностей умственных, следовать их направлению и насильственно не устремлять оных к несродным предметам учения. От верного соблюдения сих двух, по видимому несовместимых правил, происходит согласие общей системы воспитания юношества.
Причина сего разнообразия, ведущего к тождеству цели, очевидна. Ибо сын вельможи и сын подёнщика равно приходят в горнило дольнего мира с преемственною наклонностью ко злу и равно предопределены ко внутреннему возрождению и блаженству; а потому постепенное совлечение ветхого человека есть задача духовного воспитания того и другого.
Напротив, способности умственные и в степенях, и в направлениях своих до бесконечности различны, и, кроме сего, разнородность званий и занятий в быту государственном — всё сие заставляет следовать влечению умов и не упорствовать в суетном намерении сделать из рождённого механиком богослова или поэта и художника по природе насильственно претворить в профессора прикладной математики или ремесленной химии. И так, в области духовного воспитания да царствует единство, устремлённое к покорению склонностей воли; а в сфере ума да водворится благоразумная свобода, не стесняющая врождённых дарований в обучающихся питомцах.
На сей то основе, по нашему мнению, зиждется благосостояние царств земных, и училища соделываются истинными, благословенными рассадниками царства Христова.
Изложив откровенно перед читателями свои мысли о воспитании, может быть и не безошибочные, мы теперь обратимся к существенному предмету настоящего рассуждения: «Почему в учебных заведениях нашего времени столь мало заметно успехов в насаждении истинного, живого благочестия, сего источника добрых нравов и дел?»
Потому что преподавание христианства и преподавание наук ещё доныне не приведены в вожделенное согласие. Мы не говорим о тех странах Европы, в которых злотворная крамола, давно уже сбросив личину благоговения к Святыне, явно старается изгнать из училищ преподавание закона Божия. Ещё в настоящем году известный писатель Г. Гизо, возведённый на степень министра просвещения во Франции, мужественно отстоял религию в жарких прениях с противниками всего священного и наконец твёрдостью своею вынудил у Палаты депутатов робкое, безжизненное согласие на допущение закона Божия в новоучреждаемых народных школах. Жалкий памятник равнодушия наших современников к зиждительной силе общежития!
Отвратив взоры от страны чуждой, мы рассмотрим предложенный вопрос в отношении к успехам воспитания в любезном нам отечестве. Под скипетром монарха боголюбивого и твёрдого все российские училища освящены лучезарною печатью искреннего благочестия. Благолепные храмы в оных оглашаются славословием нашего Искупителя; в классах преподаётся Его животворное слово; и просвещённое начальство неусыпно печётся об устранении ложных учений, явно противоречащих святой вере. Но мы, не обинуясь, скажем: сего ещё не довольно. Не понося религии и не отвергая божественных её наставлений, есть возможность и без умысла подрывать священное здание её; можно, и не хотя и не подозревая того, вселять тусклый хаос в умы не дозревшие.
Тогда духовный саван, церковью истканный для погребения ветхого человека, ежедневно расторгается рукою суетного мудрования; тогда высокие догматы и святые заповеди христианства нечувствительно изгоняются из рассудка и сердца учащихся и обращаются в светлую, окаменелою наружность, покрывающую один только повапленный гроб внутреннего нашего бытия.
Станем рассматривать главнейшие предметы учения и даже те, кои при первом взгляде кажутся совершенно чуждыми святой вере. Сие исследование, уповательно, докажет, что существует тайная гармония учения о Боге с прочими познаниями человеческими, гармония святая, без коей воспитание ненадёжно и просвещение не может быть благотворно.
Начинаем с истории всемирной. Она, по нашему мнению, разделяется: 1) на священную, представляющую нам гордиев узел судеб человечества, сплетённый первородным грехом и рассечённый крестообразным мечом Спасителя; 2) героическую, или баснословную историю народов Азии; 3) классическую, повествующую нам о делах Греции и Рима; 4) героическую христианскую средних веков; и наконец 5) современную, новейшую, от возрождения словесности в Италии в XV столетии до наших времён.
Если история священная и церковная, начинающаяся истинным, величественным сказанием Боговидца о сотворении мира, в основах своих будет подрываема нелепыми рассказами китайцев и индийцев, пышным бредом Зенд Авесты, причудами древних египтян и догадками эллинских софистов, то чему должны будут верить юные питомцы наук, увлечённые в бездонную пучину сбивчивых преданий? Однако Гроций, Иезекииль, Лейбниц, Иоанн Миллер, Гердер, Герен, Каине, Кювье, Вильям Джонс и весь блестящий сонм испытателей прошедшего, все, говорю, рано или поздно обратились к священной Книге Бытия, к её хронологии и космогонии как к единственному достоверному сокровищу чистых исторических сведений.
Простирая далее наблюдения наши вдоль бурного потока времён, мы усмотрим, что летописи Греции и Рима не имеют значения, если не сближать и не соглашать их с дивным водительством Провидения над иудейским народом. Храм, в котором Соломон прозорливо молился о услышании гласа всех племён земных; храм, воссозданный Киром, посещённый Александром Великим и Помпеем, разрушенный Титом; храм, который тщетно воздвигаем был Юлианом отступником, — этот храм всегда пребудет средоточием всецелого здания древней истории, по суждению историков, достойных сего имени. Следовательно, классическая история должна быть преподаваема в совершенном согласии с сим образом воззрения на прошедшее.
Теперь бросим беглый взор на картину христианства, возникающего из сей самой отверженной Иудеи, побеждающего царства, низлагающего всякую гордыню человеческую и, наконец, исторгающего весь древний мир из рук несметных варваров, призванных на разрушение римского колосса и в то же время обезоруженных пришествием вещественно бессильного. Так ли изображают нам сие событие современные историки? Не трудно из враждебных хартий извлекать истину, искажаемую толками безбожия и поверхностного вольнодумства?
История средних веков и в особенности сказания о появлении и завоеваниях мусульманства, если возможно, ещё более омрачены ложными суждениями злонамеренных писателей. Везде встречаются нелепые клеветы, притворное негодование на христиан, разрушавших изваяния многобожия, и вместе умышленное снисхождение к арабам, сжёгшим Александрийскую библиотеку. Везде тщательная, выпуклая отделка ересей и соблазнов и утаение всего похвального и великого. Везде, по примеру Гиббона, наглое отрицание самых несомненных подвигов мученичества и христианского геройства; и, наконец, наизнанку картина рыцарских времён, изуродованная кистью вероломною. О, сколько преткновений для преподавателя истории; сколько опасностей для юных умов, невольно колеблющихся между истиною и заблуждением!
Мы не станем здесь разбирать изгибов новейшей истории. Пусть благосклонные читатели сами восполнят сей недостаток собственными размышлениями. История есть достояние мыслящего существа — завет предков, в коем заключён и завет Божий ко всему человечеству. От верного и правильного познания духа и единства истории зависит и приверженность наша к тайнам веры, раскрывающимся во времени ещё яснее, нежели в пространстве видимого мира.
Надобно ли будет указать на неразрывную связь религии со словесностью? Непосредственный, ближайший отголосок души, без сомнения, поведает нам о внутреннем её состоянии. Псалтирь и книга Царя Пророка, видения Иезекииля, Даниила и Исаии, красноречие Павла, Златоуста, Августина возводят ум и сердце в области выспреннего созерцания и практической мудрости. Гомер, Вергилий, Софокл, Гораций очаровывают воображение благотворными вымыслами, в коих нередко заключается гораздо более истины, нежели в пышных рассказах многих, мнимо беспристрастных историков. Но от Расина, Клопштока и Шиллера до Гёте и Байрона — ужасное расстояние, бездонная нравственная пучина!
Любовь к спасительной истине, питаемая здравым преподаванием религии и истории, очищает в юных питомцах вкус, приучает их искать сочетания приятного с полезным; и они, будучи просвещены сим чувством, не прельстятся звуком слов и мельканием призраков без связи и цели, коими современная школа поэзии пытается растравлять все раны сердца человеческого. Посему выбор приятного чтения весьма важен: молодое, пылкое воображение алчет пищи и занятия. Если в училищах всё ограничено урочными часами преподавания и повторения, то нет сомнения, что в таковые училища тихомолком вкрадётся вредное чтение или водворится в них механическое невежество.
Взглянем теперь на философию, математические, естественные и политические науки, чтобы сими предметами довершить сравнительное обозрение всех отраслей учения, по очереди подводимых к светлому зерцалу спасительного христианства.
Дрожащею стопою коснулись мы преддверия волшебного замка, где, судя по надписи над главным притвором, всё дышит или по крайней мере должно дышать чистою любовью к мудрости. Но, увы! в сем здании, поистине волшебном, исключительно господствует обаяние самодовольства и гордости. Недаром современные нам народы невольным изменением одной буквы в слове «философия» (; на Ф) исказили значение оного; ибо «философия» значит любовь не к мудрости, а к мраку. И подлинно, у многих нынешних философов зрение совиное, отвращающееся от дивного света Трисолнечного Божества!
В древности Аристотель и Платон основали две философские секты, кои, подобно двум от одного угла врозь проведённым чертам, чем далее простираются, тем более одна от другой удаляются в бесконечность. Не отнимая заслуг у Аристотеля, создавшего и довершившего логику, или учение о формах мышления, основавшего чистую политику и риторику и столь верно прозревшего в тайны политики и законодательства, мы, однако, позволим себе сказать, что чувственная его философия ложна и ведёт к сугубому заблуждению. Покрытый пылью схоластики, Аристотель давно уже перестал господствовать на кафедрах; но свойственный ему образ воззрения на метафизику и психологию ещё жив, облечённый в одежду XVIII столетия.
Из обломков сооружённого им здания возникла чувственная философия Локка и Кондильяка, которые называли Платона мечтателем, а врождённые идеи — нелепостью. Они потщились объяснить все явления души впечатлениями чувственности, кое как одушевили изобретённую ими статую и тем самым умертвили веру в бытие духовных, невещественных сил. Франция и Англия доныне стонут под игом пагубных последствий сей ложной теории ничтожества.
Некий последователь чувственной философии до пресыщения твердил сопернику своему известную аксиому: Nihil in intellectu, quod non prius in sensu. Умный противник возразил ему: «Конечно, но прибавь ещё: nisi intellectus ipse!»
Вслед за оною в учёной Германии явилась критическая философия Канта, в коей много отрицательно полезного, и воскрес пантеизм древнего Востока, пантеизм Спинозы в роскошной обновке шеллингова красноречия. Чувственность Аристотеля, идеальность Платона, критика Канта и пантеизм Спинозы и Шеллинга — вот главные отрасли сухого древа философии, доселе не доставившего земным странникам ни сочных плодов, ни прохладной тени.
Как тяжка участь совстного законоучителя в таком заведении, где умащённые благовонием бессмыслия наставления его сменяются уроками из Локка, Кондильяка, Шеллинга и их последователей! Он созидает, а под ним разрушают; он сеет доброе семя, а философия исторгает оное или доказывает, что это плевелы. Он громко проповедует, что Бог есть существо святейшее, непричастное злу и тьме, обитающее во свете неприступном и доступное для человека падшего лишь чрез любовь и крестную смерть Единородного Сына Его Иисуса Христа; а наставник философии, ссылаясь на Канта, уверяет сих самых питомцев, что бытие Божие не может быть доказано; или, приводя во свидетели Спинозу и Шеллинга, вселяет в них, что сии символы христианские разоблачаются в пантеизме и что душа вселенной, облечённая в одежду видимых тварей, соединяет в себе все их свойства, добрые и порочные, и по временам является миру в различных видах (нелепого) воплощения.
Служитель Слова поучает юношей смирению, самоотвержению, подвигу спасения чрез веру и любовь; а многоречивый сотрудник или соперник его смело превозносит строптивую самонадеянность ума и воли и называет человека развивающимся богом: der Werdende Gott!
После сего надобно ли удивляться слабому преуспеянию христианства в высших училищах злосчастного нашего века?.. Источники философии столь мутны, что добросовестному преподавателю сей науки остаётся читать историю философии и в суждении о системах преимущественно придерживаться мнений Платона и Лейбница. И, конечно, при окончании сего, впрочем не бесполезного курса, вырвется из уст его чистосердечное признание Цицерона: Nihil est tam absurdum, quod non fuerit dictum ab aliquo philosophorum!
Математика измеряет время, пространство и грубое вещество. Хотя в основах сей науки положительной и ясной, то есть в теории чисел и фигур, заключено много таинственного; но в изложении истин чистой математики едва ли могут встречаться преткновения и несообразности со светлым учением о Боге. Напротив, точка как символ возможного, или идеального в пространстве, и ноль, не реальный, но возводящий все числа до бесконечной величины, сближают математические познания с высшими духовными.
Прикладная математика, в главных отраслях астрономии, механики и физики, требует внимательного наблюдения за ходом учения, дабы оно, возводя учащихся по лестнице вещественных материй к самому Творцу вселенной, не вдавалось в суетные мечтания, умаляющие достоинство человека приманкою ложного смирения или сбивчивой аналогией. Конечно, в сравнении с несметными системами мироздания человек меньше пылинки, меньше капли в океане; однако сия капля, по вдохновенному выражению Державина, изображает в себе духовное солнце:

Ничто! но Ты во мне сияешь
Величеством своих доброт;
Себя во мне изображаешь,
Как солнце в малой капли вод!
Sapienti sat!

Скажем ещё в подтверждение сих замечаний, что средоточие видимых нами миров отнюдь не соразмерно необъятности мира духовного, о коем вернее сказать с Паскалем, что центр его везде, но нет нигде его окружности: Son centre est partout, et sa circonf;rence nulle part.
По закону сродства и последовательности мы перейдём теперь к наукам, имеющим предметом испытание и описание органической и неорганической природы. В природе все являет присуствие  Вездесущего; всё, немочествуя, повторяет глаголы вечного откровения; всё в явлениях гармонических и бесконечно разнообразных показывает нам жизнь, неподлежащую разложению и непрестанно текущую от подножия небесного Престола.
Из сих наук геология, физиология и сравнительная анатомия преимущественно влекут к себе бдительное внимание совестного наставника. Ибо близорукий геолог, не понимая различия между историей вещества и историей человечества, дерзко противоречит священным преданиям; читает собственные свои гипотезы, будто бы начертанные перстом Природы на скалах и утёсах, в слоях и пропастях земли, и наконец выдаёт свои догадки за неоспоримые истины.
Мы, не отрицая глубокой учёности гг. геологов, позволим себе, однако, напомнить им, что предшественники их долго и упорно отвергали всемирный потоп и наконец наводнили учёный свет рассказами о потопе. Давно ли ещё пресловутый Дендерский зодиак грозил разрушением Моисеевой хронологии; но вдруг страшилище превратилось в обыкновенный талисман, обнажённый всякого исторического достоинства. Пусть испытатели естества гоняются за догадками, более или менее правдоподобными; но да не дерзают они на кафедре предлагать их ко вреду обучающегося юношества.
Мы ещё колеблемся обличать здесь ненадёжные мнения физиологов и анатомов о происхождении и телесном составе человека. Но благо воспитания сего требует.
Долго путешественники, в заговоре с суемудрыми врагами христианства, пичкали легковерных рассказами об орангутанах, и в сих небывалых животных видели верный слепок, или лучше сказать, прототип человечества. Прилежное исследование опровергло их толки; не стало побочных изчадий слепого рока; но зло сделано; и сколько юных умов заразилось грубым, самоубийственным предубеждением!
Учители сравнительной анатомии равномерно силятся доказать, что люди не произошли от одного корня. Породы кавказская, монгольская, африканская и прочие, рассматриваемые сквозь очки анатомии, столько между собою различны, что высокопарные сии умствователи никак не соглашаются признать их отраслями первосозданной четы. Вольно им сомневаться; но не вольно вперять сии догадки в молодые головы, не дозревшие. Ибо Ньютон о сем важном предмете сказал, что «Бог в природе для достижения цели избирает из всех средств не многосложное, но всегда простейшее». Мнение Ньютона имеет больший вес; и для нас оно важнее всех гипотез, несовместимых с откровением и сверх того основанных на одном ощупывании лобной кости, на измерении чела и ноздрей и сим подобных соображениях.
Обнаружив таким образом главные точки соприкосновения и отталкивания между учением о Боге и наукою природы, нам остаётся ещё обозреть политические науки. Они суть политико юридические, или политико экономические.
В отношении к первым, объемлющим право естественное, гражданское, уголовное, народное и некоторые их отрасли, читатели да благоволят вникнуть в следующие краткие примечания.
Право естественное ближе было бы отнести к метафизике и психологии, нежели к законоискусству. Сия наука, созидаемая на отвлечённых, гадательных началах, служит единственно к изощрению умов; но она оканчивается переходом первобытного человечества из мнимо естественного состояния в общежительное и гражданское. Шагнув далее, она неизбежно теряется в ложных вымыслах и явных противоречиях.
Благомыслящий учитель естественного права, логически изложив слушателям своим личные и семейственные права и обязанности человека, созерцаемого в особности, вселив в них уверенность в бытии высшего, неписанного, естественного закона, когда приступит к обозрению святой колыбели общежития, разительно представит им нелепость гипотезы о произвольном общественном договоре (Contrat social), будто бы заключённом между первобытными людьми. Он призовёт к себе на помощь здравую логику, историю древности и книгу откровения и сим троичным свидетельством вынудит у слушателей своих признание в том, что в быту семейств, под сению долголетия старцев и простоты нравов, искони завязался зародыш быта государственного, взлелеянный вековыми преданиями и кроткою патриархальною властью.
Он докажет, что мнимый переход от естественного состояния в гражданское неминуемо разрушил бы младенческие общества; что состояние, природное для животных, совершенно противоестественно для человека; одним словом, он низведёт status naturalis на подобающую ему степень гипотезы, облегчающей ход науки, — так как vacuum в астрономии или сферические черты в географии служат костылями ограниченного разума.
Беседуя о супружестве, наставник не опустит без внимания препираемого вопроса о многожёнстве; и, доказав, что всякое право ограничено условием возможности, он из статистики и политической экономии почерпнёт решительные доводы в пользу христианской нравственности.
Долго поверхностные остроумцы твердили нам, что единоженство есть предрассудок. Тщетно политическая экономия представляла несбыточность многожёнства в обширном кругу общего продовольствия. Софисты, не заботясь о пропитании детей, ссылались на обычаи Востока и без всякой поверки утверждали, что в жарких климатах гораздо более рождается детей женского пола. «Magister dixit»; и толпа преклоняла головы, обречённые на чистое заблуждение.
Наконец явились Зюсмильх, Гуфеланд и другие совестные испытатели. После долголетних наблюдений в странах различных открылось, что чем обширнее пространство, над коим производится сравнительная поверка, тем постояннее оказывается, что число младенцев мужского пола относится к числу детей женского, как 26 к 25. Где тут место для всеобщего многожёнства?
Таким точно образом рано или позже бывают посрамляемы все софизмы против учения христианского.
Проходя с любознательными юношами курс народного, гражданского и уголовного права, наставник учёный и благочестивый заставит их постоянно замечать, какое благодетельное влияние имела христианская вера на постепенное улучшение разнородного законодательства.
Любезнейший и добрейший ученик Сократа, Ксенофонт, в немногих строках описал нам жестокое народное право древних. Он говорит, не осуждая: «У всех народов существует вечный закон (;;;; ;;;;;), по коему при взятии города тела и пожитки граждан принадлежат победителям». Однако греки и римляне были просвещены, образованы до утончённости и неги; а в наше время, по точной мере оскудения христианских правил и чувствований, военное право свирепеет и превращается в необузданное своевольство. Нашествие просвещённых варваров на Россию в 1812 году ярко выказало сию грозную истину.
Изъясняя главы Римского кодекса de paterna potestate, de jure in liberos, de mancipiis и бесчисленные остатки правоведения древних, легко будет наставнику извлечь из оных поучительные сравнения с законами и понятиями, распространёнными Св. Евангелием.
Отдавая должную дань удивления и похвалы исполинским трудам юрисконсультов древних и новейших, показывая, до какой степени вникали они во все изгибы человеческих потребностей, умыслов и преступлений, профессор вместе обязан обличать бессилие их усилий. И подлинно, без живого содействия страха Божия страх законов человеческих недостаточен и слаб к сохранению благоустройства.
Законы общественные суть только мёртвые, безжизненные письмена, доколе не оживотворятся законом Божественным. Мудрый Сократ, вопрошая учеников своих о различии между Божественными и человеческими законами, говорит: «Уставы гражданские ищут посторонней силы для наказания нарушителей; напротив, Божественный закон в себе заключает наказание преступника». Философ присовокупляет к сему: сие различие указует на лучшего Законодателя, нежели каковы люди.
Ещё несколько слов о преподавании наук политико экономических. Статистика есть нечто иное, как отрывок из политической географии. Она возникла и отделилась от своего корня по общему в наше время направлению умов — раздроблять занятия в надежде на большее совершенство. Стремление, впрочем, не всегда успешное, когда оно в область умственную переносит правило, заимствованное от ремесленного и фабричного дела.
Что же касается до политической экономии, теории казённого управления и торговли, профессор может с пользою извлечь из творений Адама Смита, Мальтуса, Сея, Рикардо, Шторха и прочих розыскателей всё на опыте дознанное и исторически пояснённое. Но вместе надлежало бы дополнять их уроки частию воззрением на умственные и духовные стихии государств, без коих многосложный механизм общежития нередко приходит в расстройство; а опытные мудрецы недоумевают, чему приписать сие непостижимое страдание.
По их понятиям, исключительно вещественным, доходы возрастают; кредит цветёт; торговля быстро движется; миллионы людей день и ночь производят полезное, и миллионы жадно потребляют производимое; подле каждой церкви и школы гордо возвышаются фабричные, рабочие и тюремные здания; чего тут не достаёт? По видимому, ничего. Но экономист и технолог да благоволят заметить, что тело общества, при всех признаках здравия и благополучия, может быть недужным от влияния духа на тело.
Смотреть на установленный Богом порядок общественный как на организм бездушный — значит отступать от учения и духа веры христианской.
В сих очерках мы старались читателей наших убедить в той важной истине, что нет науки, входящей в состав общественного образования, которая не имела бы отношения к учению о Боге и закону Его, т. е. к религии. От гармонического преподавания всех отраслей познаний в единой связи с откровенною истиною зависит успех воспитания сменяющих нас поколений.
Чем глубже беспристрастные исследователи будут проникать в сущность наук отвлечённых, прагматических и естественных, тем яснее раскроют они дивную, совершенную гармонию книги природы с таинствами и заповедями христианства; сомнения исчезнут; загадки разоблачатся, и в беспредельной области разумения возсияет для здравого ока единое духовное Солнце. Мы говорим: для здравого ока; ибо в низшей сфере земного бытия созерцание не может обойтись без руководства веры; и человек, существо падшее и возрождаемое Богом, делает успехи в познании истины по точной мере его успехов на поприще правды. Гиганты умственные приступом не возьмут Неба; и — благо нам! — злое сердце рано или поздно омрачит и от стараний выспренних низведёт во прах самый светлый гений!
Воспитание заключает в себе залог нравственного обновления обветшалых обществ. Оно подобно роковой урне, из которой извлекаются таинственные жребии с начертанием участи народов и всего человечества.
Не забудем, что колыбель младенца Моисея, древле носимая на водах Нила, вмещала судьбу израильтян. Отдадим также полную справедливость глубокомыслию древних эллинов. Неозарённые радостным светом Евангелия, они, однако, лучше нас, хотя односторонне, постигали всю важность воспитания. У них педагогика была душою законодательства и общежития.
В наш век более, нежели когда нибудь, власти, Богом установленные, в благочестивом воспитании должны искать оплота против нашествий безбожия и безначалия, угрожающих престолу и хижине. Ибо законы вредные, несоответственные цели своей, легко могут быть исправляемы по указаниям опыта; но человек, однажды испорченный воспитанием поверхностным или превратным, как ядовитое растение, всё заражает вокруг себя и, вопреки лучшим законам, сеет зло на земле, доколе не снимет его серп жатвы всемирной.