Сказка 5 Лучик и Вифлеемская Звезда

Прошло несколько дней после шумного Нового года. Город, уставший от фейерверков и хлопушек, притих и укутался в пушистый, свежевыпавший снег, словно в ватное одеяло. Теперь свет в окнах был не таким ярким и праздничным, а тёплым и медовым, будто за стеклом тихо плясал язычок свечи.

Наш Лучик, согревающий замерзающего воробышка на ветке старой сосны у самого храма, всем своим существом чувствовал, как воздух наполнен особенным ожиданием. Оно было не озорным и искристым, как перед Новым годом, а тихим, сладким, как запах мёда и воска, и таким же тёплым. Люди шли в храм степенно, со спокойными улыбками.

Среди них Лучик увидел свою знакомую Машеньку. Она шла, крепко держась за мамину руку, и так сияла от праздника, что её глаза отражали всё мерцание ночи, а щёчки горели нежным румянцем, будто две спелые зимние ягоды.

А рядом папа нёс на руках Ванечку. Ванечка был радостный, но по-своему, тихо и глубоко. Он смотрел на переливающиеся огнями купола храма, на улыбающихся людей, и в его глазах зрело безмолвное, ясное счастье. Папа поставил его на ножки на расчищенную дорожку, но Ванечка лишь на мгновение удержал равновесие, покачиваясь, словно колокольчик на ветру. Родители тут же мягко подхватили его, бережно обняли и занесли в храм, чтобы он мог видеть всё оттуда, где ему было спокойно и удобно.

Лучика на миг пронзила тонкая, щемящая грусть от мысли, что Ванечка не может бегать и резвиться, как другие дети. Но тут же его унесло волной всеобщего, светлого чувства, исходившего от людей. Да и сам он сейчас был занят одним неразрешённым, жгучим вопросом, который не давал ему покоя.

«Что же это за праздник такой?» — подумал Лучик. И, как водится, отправился к мудрой Вороне, которая теперь грелась на заборе у высокой колокольни.

— Кар-р! Доброго здоровьица, Лучик! — приклонила она голову. — А чуешь ли? Пахнет в поднебесье чудом да тайной!

— Чувствую! — прошептал Лучик. — Но я не понимаю, что это? Это снова Дед Мороз?

— Нет-нет, дитятко, — покачала головой мудрая Ворона. — Нечто куда как более древнее и важное! Праздник сей старше моего дуба-великана, старше стен града нашего. Имя ему — Рождество.

Празднуют люди день, когда на свет Белый явился Младенец особенный. Ныне весь мир Его Спасителем величает. А знамение главное того праздника — не огни на ёлочке, нет. Знамение то — одна-единственная Звезда, в небесах воссиявшая. Вифлеемскою звездою зовётся.

И Ворона поведала Лучику старинную историю о далёкой пустыне, о мудрецах-волхвах, что шли за путеводной звездой, как за самым верным проводником, и о тёплых яслях, где случилось самое великое Чудо — рождение Любви в образе маленького Ребёнка. И что звезда та была не простая.

— Слух меж пернатых носится, — таинственно добавила Ворона, — Год за годом, едва благовест раздастся, на небосклоне, во тьме ночной, явится звезда новая, ярче прежних всех. И никто в целом свете не ведает, откуда она приходит и куда потом скрывается. Ибо звёзды — не искорки в печи: вспыхнули да погасли. На то они и светила небесные, чтоб срок их вековой был. Взять хоть батюшку твоего — Красно Солнышко — звезду самую что ни на есть настоящую! Не день он светит, не год, а лета бессчётные, миллиарды немыслимые. Диво-то какое!

— Ого! — удивился Лучик. — А это много? Миллиарды?

— Кар-р! Миллиард, говоришь? — каркнула Ворона, поводя блестящим глазом. — Подивись-ка вокруг. Видишь, всё белым-бело? Каждая снежиночка — сама по себе, узорчатая, на другую сестрицу не похожая. Так вот, если б нам с тобой, от зари до зари, перечесть все-все снежинки в нашем граде… Вот примерно столько и будет в том твоём миллиарде. А теперь прикинь-ка, дитятко: твоё папа-Солнышко зажглось так давно, что если каждый год — за одну снежинку считать, то целая небесная метель набежит! Вот какая древняя сказка в той цифре сокрыта.

А ты когда-нибудь пытался сосчитать снежинки в ладошке, мой любознательный малыш?

— И ни в одну из этих зим я толком не погрелся... — раздалось сонное ворчанье Кота, растянувшегося на тёплой трубе неподалёку.

— Здравия тебе, шерстяное ворчало! — кивнула Ворона и важно продолжила. — А звезда та была не простая, а дивная, чудесная! Вспыхнула она на небе ясном и повела волхвов за собою, словно путеводная нить златая. Через пески зыбучие, через горы высокие вела, да прямо к дому, где в яслях, на мягкой соломке, спал новорождённый Младенец Иисус.

Лучику стало так интересно, что он тут же взмыл высоко-высоко, к самой россыпи звёзд, уже проступающих в синеве вечера. «Какая же из вас была той самой Вифлеемской?» — спрашивал он, перелетая от одного мерцающего огонька к другому. Звёзды мигали ласково ему в ответ, но все были прекрасны и казались одинаково далёкими и немыми. Они лишь переглянулись, пожали яркими плечиками — но ни одна из них не знала ответа.

И тогда Лучик решил спросить у самой главной — у своей Мамы, великой Вселенной.

— Мамочка, здравствуй! Мне мудрая Ворона поведала интересную историю о Вифлеемской звезде. Но никто не знает, что это такое и откуда она взялась.

— Милый мой Лучик, — прошелестел голос Вселенной, такой тёплый и родной. — Это была не просто звезда. Это был такой же, как ты, но особенный Лучик, рождённый не от солнечного огня, а от самой большой-пребольшой Любви на свете. Его послали на землю, чтобы он не просто светил, а вёл — вёл мудрецов и всех, чьё сердце открыто добру, к колыбельке, где лежал тот малыш, который изменит мир людей навсегда. Свет был путеводный. И с тех пор в Рождественскую ночь какая-нибудь из звёзд на небе старается светить чуть ярче, чуть добрее остальных — в память о том самом, первом путеводном Луче. Это звезда-проводник, звезда-указатель. Без неё бы никто дороги к свету не нашёл!

Внизу, в храме, началась служба. Из распахнутых дубовых дверей полилось красивое, возвышенное пение, которое, казалось, поднимало к небу даже снежинки. Люди замерли, слушая. И Лучик всем своим сияющим естеством понял: этот тихий свет, этот негромкий праздник должен коснуться каждого! Но как помочь той самой звёздочке, которая сегодня должна светить ярче всех?

— Спасибо, мамочка! Кажется, я понял, что нужно делать!

И Лучик взмыл снова в зимнее небо. Он быстро отыскал ту самую, старающуюся изо всех сил звёздочку. Но, на беду, небо к вечеру заволокло плотными пуховыми тучами, и её яркий, нежный свет никак не мог пробиться к земле, теряясь в серой вате.

А хочешь, и мы с тобой поможем звёздочке, мой дружок?

Лучик полетел обратно и тут его взгляд упал на колокольню. На самом её верху висел большой колокол, а вокруг — несколько маленьких. Они молчали, затаив дыхание в ожидании своего часа. И Лучика осенила блестящая идея!

Он скатился по снежной шапке крыши, подлетел к самому большому колоколу и легонько-легонечко толкнул его тяжёлый язык. Раздался тихий, чистый, словно хрустальный, звук — «Динь…».

— Что ты делаешь? — испуганно прошипела Ворона, взлетев на карниз.

— Помогаю звёздочке! — звонко ответил Лучик. — Если её свет не может пробиться вниз, мы пошлём наш свет наверх!

И он принялся за работу. Он запрыгивал на один колокол, потом на другой, заставляя их откликаться тонким, сонным перезвоном. «Дон-дили-дон!» — негромко перекликались они, просыпаясь. Но этого было мало. Тогда Лучик вспомнил, как его папа, Солнце, играл с льдинками, отражаясь в каждой тысячу раз. Он подлетел к гроздьям сосулек, свисавшим с карниза колокольни, и принялся прыгать по ним, как по световым ступенькам! От каждой сосульки рождался новый, отражённый лучик, а сами ледяные трубочки начинали тихо петь, словно хрустальный металлофон. Лучиков становилось всё больше и больше!

Вскоре целый хоровод золотых огоньков уже танцевал вокруг колокольни, ударяя в колокола. Звон нарастал, становился всё громче, радостнее и серебристее! «Бим-бом! Дили-дон!»

И случилось волшебство. Этот чистый, живой звон, подхваченный и умноженный тысячами светящихся отражений, устремился ввысь единой золотой рекой. Он летел, как стая сияющих птиц, прямо к тому самому плотному облаку. И разом пробил его! В сером одеяле туч вспыхнуло и распахнулось идеально круглое окошко.

В этот миг скромная звёздочка, собрав все свои силы, сделала последнее, самое главное усилие и вспыхнула так ярко и нежно, как только способно самое любящее сердце. Её свет, чистый и ясный, пролился сквозь звёздное окошко прямо на землю. Он упал на снег у храма, заиграл в инее на ветвях берёз, словно рассыпал алмазную пыль, и коснулся лиц людей, выходящих из церкви с тихими улыбками и светящимися глазами.

Лучик, запыхавшийся и безмерно счастливый, спустился на старый крест колокольни. Ворона смотрела на него, и в её чёрных, блестящих глазах светилось огромное уважение.

— Кар-р! — молвила она с непривычной мягкостью. — Нынче ты был не просто Лучик. Ты был подручным у самой Вифлеемской звезды, её правой лапкой, значит. Гляди-ка, чудо-то подчас не богатырской мощи дожидается, а смекалки да сердечка доброго. Кар-р-р!

Лучик смотрел вниз, где внизу причудливо смешивались и танцевали целых три света: яркий свет звёзды, тёплое, живое дрожание свечей и его собственные, весёлые и быстрые солнечные блики. В его душе что-то вспыхнуло, и он вдруг ясно понял. Новый год — это громкое, всеобщее волшебство, фейерверк для всех сразу. А Рождество — это тихое, личное чудо. Чудо, которое происходит, когда одна маленькая душа, не раздумывая, и не думая о себе, решает помочь другой. И от этой помощи весь мир вокруг становится чуточку светлее, чище и добрее. И самое главное — для этого не нужно быть огромной звездой или могучим волшебником. Достаточно быть просто добрым Лучиком, который знает, что даже колокольный звон и отражение в сосульке могут стать волшебными ключиками, чтобы открыть небо. Главное — сердце, полное света и смекалка!

Интересно, а ты сегодня согрел кого-нибудь своим добрым сердечком-лучиком?