В пламенном рассвете

В пламенном рассвете люки звездолёта мягко закрылись — автоматика сработала на отлично. Костян лежал в кресле пилота и усиленно думал.
А ведь Линда права: нужно жить настоящим… Но «настоящее» у неё вышло какое-то кривое. Свалила на Венеру к своему старому мужу. Сорок лет по меркам молодого амбициозного двадцатипятилетнего пилота казались вековой древностью, седой эпохой, которую пора сдавать в утиль.

«Она там с ним… Сколько раз я ей говорил: „Зри в корень!“ А она зрила куда угодно, только не туда. Теперь вот и попала в передрягу. В казино. Точно. Чувствую нутром. Надо было сразу забрать её с кушом, унести ноги, пока не поздно…»

Костян резко дёрнулся, будто его ударило током. Пальцы впились в подлокотники, оставляя на пластике белые вмятины. Перед глазами вспыхнул голографический экран: маршрут на Марс горел ровным зелёным — чистый путь, спокойный рейс, деньги в кармане. То, что он себе обещал: никаких драм, никаких возвратов, только вперёд.

Но где-то внутри, под рёбрами, царапало. Не тревога даже, а что-то древнее, звериное — будто если он сейчас нажмёт «старт», то перечеркнёт не просто день, а целую линию судьбы. Ту самую, где Линда ещё может быть спасена.

Он вырубил таймер предстартовой подготовки. Экран моргнул и погас, словно осуждая.

— Чёрт с ним, с этим рейсом, — пробормотал Костян, и голос прозвучал непривычно глухо, будто из чужой глотки. — Сначала заберу её. Даже если она будет орать, что не надо. Даже если снова скажет, что я всё порчу.

Пальцы забегали по панели, вычерчивая новый маршрут — не прямой, не безопасный, а такой, какой прокладывают только по памяти и злости. Венера. Зона низких орбит, где законы работают через раз, а долги отдают кровью.

Зуммер тревожно пискнул: система предупреждала, что отклонение от утверждённого курса влечёт штраф, блокировку лицензии и, возможно, конец карьеры. Костян усмехнулся — коротко, горько.

— Карьера… — прошептал он. — Когда на кону чья-то жизнь, это просто слово.

Он вдавил кнопку запуска двигателей. Корабль вздрогнул, как живое существо, готовое броситься в бурю. Пламя рассвета за иллюминатором взвыло, превращаясь в ревущий поток, который должен был либо сжечь все сомнения, либо унести его туда, где всё ещё можно было исправить.
Костян стиснул зубы.

— Ну, давай, родная, — прошептал он, поглаживая панель управления, как живое существо, которое надо уговорить не подвести. — Ещё немного.

Он повел звездолёт вниз, сквозь кислотные облака, туда, где мерцали огни «Красной Игуаны» — самого известного казино на венерианских станциях. Именно там, по слухам, Линда вечно искала свою большую удачу.

Когда корабль коснулся посадочной платформы, тишина ударила по ушам — не привычная тишина космоса, а вязкая, насторожённая, будто сама станция затаила дыхание. Костян проверил оружие, сунул его под куртку и шагнул в шлюз.

Воздух пах озоном, дешёвым спиртом и страхом.

У входа в казино его тормознули двое — громилы в чёрных комбезах, с тяжёлыми взглядами и имплантами в глазах, считывающими угрозы ещё до того, как ты успеешь дёрнуться.

— Куда прёшь? — рявкнул тот, что повыше, перекрывая плечом проход.

Костян попытался улыбнуться — получилось криво.

— Ищу одну. Линду. Она тут должна быть.

Громила хмыкнул и переглянулся с напарником.

— Ага. Все тут кого-то ищут. А платят только те, кто не задаёт вопросов.

И тут Костян заметил деталь: на запястье у громилы мелькнул браслет с тем же узором, что был на старом фото Линды — её «талисман удачи», как она смеялась. Только теперь это был не талисман, а метка.

В груди похолодело.

«Ловушка», — пронеслось в голове.

Не успел он отступить, как сзади щёлкнули фиксаторы — ещё двое выскользнули из теней и взяли его в кольцо.

— Спокойно, пилот, — прошипел один, приставляя к спине что-то холодное и явно боевое. — Ты пришёл не за подругой. Ты пришёл, чтобы закрыть её долг.

Костян резко развернулся, но пространство уже сжалось до точки: дула смотрели в грудь, в виски, в живот.

— Какой ещё долг? — рявкнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Высокий громила шагнул ближе, наклонился так, что Костян почувствовал запах металла и табака.

— Она поставила на кон твой корабль. И проиграла.

Слова ударили сильнее любого удара.

— Что?..

— А теперь ты здесь. По вызову. Очень удобно. И знаешь, что самое смешное? Она сама всё подстроила. Сказала, что ты прилетишь. Знала, что не сможешь бросить.

Мир качнулся. Где-то внутри что-то оборвалось — не от страха, а от этой ледяной ясности: его использовали. Линда всё просчитала. Он был не спасителем, а частью плана.

Но даже это не могло заставить его сдаться.

Костян медленно поднял руки, будто смиряясь, и вдруг резко рванул вниз, выбивая опору у ближайшего громилы. В ту же секунду он метнулся вбок, в узкий проход между ящиками, слыша за спиной топот и крики.

Сирены взвыли, окрашивая станцию в тревожный красный.

Он мчался по коридорам, ориентируясь по старым схемам в памяти, туда, где был запасной шлюз и где можно было выиграть хоть пару минут.

За спиной грохнул выстрел — пламя чиркнуло по стене, осыпав его искрами.

«Линда… если ты всё это затеяла, лучше молись, чтобы я тебя нашёл первой», — пронеслось у него в голове.

Ещё поворот, ещё прыжок — и вот он у шлюза. Панель мигала, требуя код. Костян вбил комбинацию наугад, молясь, чтобы хоть что-то сработало.

Замок щёлкнул. Дверь распахнулась, впуская его в узкий технический тоннель, ведущий прямо к его кораблю.

Сердце колотилось где-то в горле, но в груди разгоралось другое чувство — не обида, не злость, а холодная решимость.

Он вернётся. Но теперь уже не спасать. Теперь — выяснять правду. И если Линда действительно всё подстроила, пусть знает: он не из тех, кого можно просто использовать и выбросить.

Но если он не отдаст — корабль останется намертво пришпиленным к станции, а через несколько минут сюда ворвутся вооружённые отряды. И тогда не спасёт ни скорость, ни манёвры.

Он сжал артефакт так, что острые грани впились в ладонь. Кровь выступила на коже, но он не чувствовал боли.

— Ладно, — выдохнул Костян. — Игра так игра. Но правила буду менять я.

Он быстро отстегнул от пояса старый аварийный маяк — простой, без наворотов, зато невидимый для их сканеров. В два движения встроил в него фрагмент кода, который когда-то использовал для обхода таможенных проверок. Потом аккуратно положил артефакт поверх маяка, завернул в ткань и нажал кнопку передачи.

Система мигнула: «Объект получен».

И сразу же цепи, державшие корабль, будто растаяли. Двигатели взревели, и звездолёт рванул вверх, разрывая туман и гравитацию, оставляя станцию позади.

Но Костян не смотрел на экраны. Он смотрел на застывшее изображение Линды — на то, как она вскинула руки, как громила что-то рявкнул, как её лицо исказилось то ли от крика, то ли от слёз.

Корабль пробил облака, вырвался в чистый космос, и Венера осталась внизу — алым, безжалостным глазом, следящим за каждым, кто осмелился бросить ей вызов.

Костян откинулся в кресле, тяжело дыша. Рука всё ещё сжимала пустоту там, где только что был артефакт.

— Я не отдал его им, — прошептал он. — Я отдал им маяк. Пусть ищут. А настоящий…

Он посмотрел на потайной отсек под панелью — туда, где теперь лежал артефакт, спрятанный за фальшивой стенкой.

— Настоящий я заберу с собой. И выясню, что ты затеяла, Линда. Даже если придётся лететь на край системы.
Космос был чёрным и холодным — и в этой черноте любой манёвр становился криком, который слышно за сотни парсеков. Костян вывел корабль на длинную дугу, уходя от Венеры по касательной, чтобы не светиться на радарах ближних станций. Он знал: если головорезы не повелись на подмену, то скоро поймут, что их провели. А если повелись — то ещё хуже: значит, в игру вступает кто-то крупнее.

И он не ошибся.

Через сорок минут после отрыва система пискнула не тревожным, а почти вежливым тоном — так, как пищат только официальные протоколы. На экране всплыло окно с гербом Межпланетной службы контроля — золотой щит, пересечённый орбитами, и надпись строгим шрифтом:

«Звездолёт класса „Стриж“, бортовой номер 774-К. Приказываю лечь в дрейф. Вы подозреваетесь в незаконном обороте объекта класса „Омега“. Нарушение карается конфискацией судна и пожизненным запретом на пилотирование».

Костян выругался сквозь зубы.

— Да вы издеваетесь… Сначала бандиты, теперь вы?

Он рванул рычаги, уводя корабль в резкий вираж. Но не успел тот закончить манёвр, как пространство впереди будто сгустилось: из теней выскользнули три серых силуэта — патрульные перехватчики, тяжёлые, бронированные, с глушителями связи. Один из них выстрелил предупредительным импульсом — не боевым, но достаточно ярким, чтобы на секунду ослепить сенсоры.

«Ложись в дрейф», — прозвучало в наушниках уже не текстом, а голосом — спокойным, безэмоциональным, будто человек на том конце сотни раз произносил эту фразу и знал, что почти никто не слушается с первого раза.

Костян стиснул зубы. Он мог попробовать уйти в прыжок — но без точного расчёта это был билет в один конец: можно вынырнуть внутри астероида или вообще в открытом космосе без топлива. А с этими тремя на хвосте точный расчёт не сделать.

Взгляд метнулся к потайному отсеку под панелью. Артефакт лежал там, скрытый за фальшивой стенкой, и будто бы даже не излучал ничего — но Костян чувствовал его присутствие, как чувствуешь в кармане что-то тяжёлое и опасное.

В этот момент на вспомогательном экране мелькнуло новое сообщение — не от патруля, а с личного канала, который он давно считал мёртвым. Тот самый, что когда-то использовала Линда.

«Не глупи. Они не бандиты. Это хуже. Встречайся со мной на „Мёртвой Чашке“. Я всё объясню. И не пытайся выкинуть артефакт в космос — он сам вернётся. Клянусь».

Под сообщением стояла её подпись — короткая, знакомая, из трёх символов.

Костян замер.

«Мёртвая Чашка» — заброшенная станция техобслуживания на орбите Ио. Место, где не бывает случайных людей. Место, куда не сунутся патрули без серьёзного повода.

Он снова глянул на экран: перехватчики сжимали кольцо, их лазерные прицелы уже рисовали на обшивке красные точки.

«Ладно, — прошептал Костян, принимая решение. — Один манёвр. Один шанс».

Он резко сбросил скорость, будто сдаваясь, и в ту же секунду врубил на максимум систему помех. Корабль окутало облако электромагнитного шума — на пару секунд все радары ослепли. Этого хватило, чтобы нырнуть вниз, под плоскость эклиптики, туда, где астероидные поля гасили сигналы и мешали прицеливанию.

Двигатели взвыли, корпус заскрипел, но Костян уже не слушал. Он вбил в навигацию координаты «Мёртвой Чашки» и нажал «подтвердить».

Прыжок длился всего несколько секунд — но эти секунды показались вечностью. Когда корабль вынырнул, вокруг была тишина — та самая, мёртвая, которую станция оправдывала своим именем. Ржавые фермы, пустые шлюзы, тишина, в которой слышно, как остывает металл.

А посреди этого кладбища техники стоял небольшой челнок с незнакомым флагом — не бандитским, не государственным, а каким-то нейтральным, будто специально придуманным, чтобы никто не понял, кто его владелец.

Люк челнока открылся, и из него вышла Линда. Без пафоса, без криков. Просто стояла и смотрела на него, пока он выбирался из корабля, сжимая в кармане маленький пульт управления потайным отсеком — на случай, если придётся действовать быстро.
— Ты с ума сошёл, — сказала она тихо, когда он подошёл ближе. — Ты не представляешь, что это за штука.

— Зато представляю, во что ты меня втянула, — ответил Костян, не сводя с неё глаз. — Спецслужбы уже висят у меня на хвосте. Бандиты думают, что я им что-то должен. И всё это из-за твоего «просто подержи пару дней».

Линда поморщилась, будто от боли.

— Я не хотела, чтобы так вышло. Но когда ты узнал про артефакт, они поняли, что ты — ключ. Ты единственный, кто может его активировать. У тебя в ДНК есть маркер, Костян. Старый проект колонизации… тебя готовили для этого ещё до рождения, просто ты не знал.

Костян почувствовал, как земля уходит из-под ног — хотя он стоял в невесомости шлюза.

— Что?..

— Послушай, — быстро заговорила Линда, оглядываясь на тёмные коридоры станции. — У них есть план: через артефакт открыть канал в другую систему. Не ради науки. Ради ресурсов. Ради власти. И если они сделают это без калибровки — вся орбита Ио сойдёт с ума. Будут цунами из камней, выбросы лавы… погибнут миллионы.

Она протянула ему тонкую пластину — не оружие, не деньги, а что-то вроде карты.

— Это координаты лаборатории, где знают, как его обезвредить. Но туда не пройти без меня. Без нас.

Костян смотрел на неё и не знал, верить или нет. Но где-то внутри, под обидой и злостью, шевелилось старое чувство — то, из-за которого он вообще сюда прилетел.

Он медленно убрал руку с кобуры.

— Ладно. Говори, что делать. Но если это снова ловушка…

— Это не ловушка, — перебила Линда, и в её голосе впервые не было азарта, только усталость и страх. — На этот раз я пытаюсь всё исправить.

Где-то снаружи, в пустоте, снова мигнули огни — ещё не патруль, но уже близко. Время заканчивалось.

Костян кивнул.

— Тогда не стоим. Веди.
Туннель «Мёртвой Чашки» встретил их не скрипом металла, а странным, глухим эхом — будто звук здесь не жил, а умирал на полпути. Линда шла впереди, светя узким лучом фонаря, и каждый её шаг отдавался в рёбрах Костяна, как отсчёт до взрыва.

— Ты уверена, что тут безопасно? — бросил он, оглядываясь на тёмные ниши, где могли прятаться не только крысы, но и дроны-разведчики спецслужб.

Линда не обернулась.

— Безопасных мест больше нет. Но тут есть тот, кто знает про проект «Колонистов». Профессор Зарецкий. Он ушёл с радаров лет десять назад, когда понял, что артефакт — не просто ключ, а детонатор.

Костян стиснул зубы.

— Детонатор к чему?

— К системе древних узлов. Пирамиды, мегалиты, полости… Они не памятники. Это ретрансляторы. И если артефакт синхронизируется с главным узлом — связь выйдет не на соседнюю планету, а в другую систему. А цена — катаклизм здесь.

Они свернули в узкий шлюз, где табличка давно стёрлась, и оказались перед дверью с кодовым замком. Линда приложила ладонь к панели — та мигнула зелёным, будто узнала её.

Дверь отъехала в сторону, открывая комнату, похожую на гибрид лаборатории и бункера: стены в трещинах, по углам — катушки кабелей, а в центре, склонившись над голограммой, сидел седой человек в потрёпанном комбинезоне. Он поднял глаза — усталые, но острые.

— А, Линда. И пилот. Тот самый. Значит, они уже идут.

— Профессор, — выдохнула Линда. — Он не отдал артефакт бандитам. Но спецслужбы уже на хвосте.

Зарецкий хмыкнул, постучал по голограмме, и та сменилась картой Сибири — с десятками меток, горящих тусклым красным.

— Видите эти точки? Радиоактивные сферы в полостях. Это не утечка. Это аккумуляторы. Древние накопители энергии, встроенные в тектонические узлы. Их пробуждение запустит каскад: пирамиды включатся как передатчики, и тогда…

— «Гнездо Орла», — пробормотал Костян, вспомнив старую легенду, которую слышал в детстве от деда-геолога.

Профессор кивнул.

— Да. «Гнездо Орла». Так называли главный узел на Алтае. Если система активируется, он станет точкой выхода. И тогда межпланетная связь откроется — но не как канал, а как разлом. Энергия хлынет обратно, и Сибирь превратится в зону отчуждения, а следом — вся планета.

Костян почувствовал, как по спине пробежал холод.

— И как это остановить?

Зарецкий посмотрел на него пристально.

— Только одним способом. Артефакт нужно не уничтожить — его нужно перенастроить. Для этого нужен доступ к ядру «Гнезда Орла». И нужен пилот, чей генетический маркер совпадает с кодом активации. Ты, Костян. Тебя готовили для этого ещё в утробе: колонизационная программа «Восход» вводила маркеры в ДНК будущих экипажей. Ты — ключ, но не для открытия, а для блокировки.

Костян сжал кулаки.

— То есть меня создали, чтобы однажды нажать «стоп»?

— Именно.

В этот момент система станции пискнула — коротко, тревожно.

— Они здесь, — прошептала Линда, глядя на экран, где мигали точки приближающихся кораблей. — Патруль.

Зарецкий быстро сунул Костяну в руку небольшой цилиндр — похожий на флешку, но тяжелее, с гравировкой в виде спирали.

— Это калибровочный модуль. Он синхронизируется с артефактом. Но активировать его можно только внутри «Гнезда». Тебе нужно вывести корабль на позицию над точкой и запустить протокол через панель управления. Пирамида сама откроет канал — но ты должен успеть ввести код до того, как система перехватит контроль.

Костян кивнул, пряча модуль в карман.

— А если не успею?

— Тогда связь установится. И мы все станем свидетелями конца старой эры.

Линда схватила его за рукав.

— Костян, я знаю, ты мне не веришь. Но сейчас нет времени на обиды. Мы должны лететь.

Он посмотрел на неё, потом на профессора, который уже отключал оборудование, сворачивая лабораторию в считанные секунды. Где-то снаружи лязгнули стыковочные захваты — спецслужбы брали станцию в кольцо.

— Ладно, — выдохнул Костян. — Веди к кораблю.

Они рванули по коридору, петляя между ржавыми переборками, слыша за спиной топот ботинок и резкие команды. В шлюзе Костян запрыгнул в кресло пилота, пальцы забегали по панели, вводя экстренные коды.

— Держись! — рявкнул он, когда двигатели взвыли, а станция затряслась от выстрелов по обшивке.

Корабль рванул в космос, оставляя за собой шлейф искр и дыма. На экране вспыхнули координаты «Гнезда Орла» — точка над Алтаем, где небо казалось чуть темнее обычного.

Костян ввёл курс, чувствуя, как под ладонью пульсирует артефакт в потайном отсеке — будто знал, куда его везут.

— Система пирамид активируется при входе в зону, — пробормотал он, глядя, как на голограмме загораются древние узлы один за другим, словно просыпающиеся глаза.

Линда сидела рядом, вцепившись в ремни, и шептала что-то — молитву или проклятие, Костян не разобрал.

А потом космос перед ними дрогнул.

Из ниоткуда возникла структура — не облако, не туман, а геометрическая сеть, похожая на гигантскую пирамиду, растянутую в пространстве. Она не была видна глазами — только сенсорами, и от неё шло такое давление, что корабль застонал, будто живой.

«Включение системы пирамид. Выход на межпланетную связь. Протокол „Разлом“ запущен», — пропел механический голос, и на панели замигали цифры обратного отсчёта.

У них оставалось три минуты.

Костян рванул потайной отсек, достал артефакт и вставил калибровочный модуль, который дал профессор. Спираль на поверхности предмета вспыхнула, и вдруг в голове у Костяна что-то щёлкнуло — он увидел карту, не на экране, а прямо перед глазами: линии, узлы, точки напряжения.

Он понял, куда бить.

Пальцы летали по клавишам, вводя последовательность, которую подсказывала сама система — или его ДНК, или и то, и другое.

На экране замерли цифры: 00:00.

И тишина.

Сеть дрогнула, как ткань, которую резко натянули — и лопнула. Пирамида рассыпалась на тысячи световых нитей, которые растворились в космосе, не оставив следа.

Отсчёт исчез. Сенсоры показали норму. Даже артефакт перестал пульсировать — стал просто тёмным камнем, без тайн и угроз.

Костян откинулся в кресле, тяжело дыша. Линда молча смотрела на него, и в её глазах было что-то новое — не азарт, не страх, а уважение.

Зарецкий, подключившийся по связи, выдохнул:

— Сработало. Ты не открыл дверь, Костян. Ты её запер.

Где-то далеко, над Сибирью, первые лучи рассвета коснулись земли, и казалось, что мир снова стал обычным.

Но Костян знал: он уже никогда не будет прежним.

Костян медленно разжал пальцы, которые до сих пор сжимали подлокотники.
Костян ещё сидел в кресле, будто боялся, что если встанет — мир снова начнёт рушиться. Тишина после грохота отсчёта давила сильнее любого шума. Линда потянулась было к панели, но замерла: Костян вдруг дёрнулся, как от удара током, и стиснул подлокотники так, что побелели костяшки.

— Костян? — Линда подалась вперёд, голос дрогнул.

Он не ответил. По коже бежали мурашки, но не от холода — от чего-то изнутри, будто по нервам пустили слабый ток. Тонкие, колючие импульсы прокатывались от затылка к пальцам, собирались в запястьях и снова разбегались по телу, как бегущие по проводам сигналы.

И вдруг перед глазами вспыхнула не карта и не схема — а сетка. Прозрачная, мерцающая, наложенная на реальность: линии тянулись от него к стенам корабля, к артефакту, к самому космосу, как будто он стал узлом в огромной паутине.

«Блокировка импульсов», — пронеслось в голове, хотя он не знал, откуда взялась эта фраза. Она звучала не как мысль, а как инструкция, прошитая где-то глубоко, ниже памяти.

Костян резко выдохнул и закрыл глаза. Сетка не исчезла — она стала чётче. И в ней пульсировала новая точка, отдельная от всей системы пирамид. Не «Гнездо Орла», не узлы в Сибири… что-то другое.

В наушнике щёлкнуло, и голос Зарецкого ворвался в тишину, напряжённый, собранный:

— Костян, слышишь меня? Не сопротивляйся ощущениям. Это не сбой. Это второй маркер.

Костян с трудом разлепил губы:

— Какой ещё маркер?

— Проект «Колонистов» был многоуровневым. Тебя готовили не только как ключ-блокиратор. В ДНК вшиты два контура. Первый — чтобы гасить чужие активации. Второй… второй должен был работать в обратную сторону. Как аварийный канал. Если бы первый контур сломался, второй должен был перехватить управление системой и замкнуть её на себя. Сделать тебя… центром сети.

Линда побледнела.

— То есть он мог не остановить, а запустить всё это?

— Именно. И сейчас этот второй контур пытается активироваться. Чувствуешь покалывание? Это нервная система пытается выстроить связь с узлами. Сетка, которую ты видишь, — это интерфейс. Если он замкнётся, ты станешь не пилотом, а живым ретранслятором. И тогда уже не ты будешь управлять системой — она будет управлять тобой.

Костян снова дёрнулся. Ощущение стало острее, как будто по венам пустили тонкую проволоку. Сетка перед глазами начала стягиваться к центру его груди, собираясь в плотный узел.

— Как… как это остановить? — прохрипел он.

Зарецкий заговорил быстро, чеканя слова, будто от ритма зависела жизнь:

— Тебе нужно разорвать формирование канала. Представь, что это не провода, а вода. Ты не ломаешь трубы — ты перекрываешь шлюзы. Мысленно ставь барьеры. Не против импульсов, а поперёк них. Как сетку, но наоборот — не для приёма, а для блокировки.

Костян стиснул зубы. Он попытался ухватить эту мысль, облечь её в образ. И вдруг понял: сетка, которую он видел, была не только снаружи. Она прорастала и внутри.

Он представил не провода, а тонкие нити, тянущиеся от него во все стороны. А потом — толстую, грубую ткань, которая ложится поверх этих нитей, глушит их, не даёт им сплетаться. Каждый узел, который пыталась завязать система, он накрывал этим «полотном», обрывая связь.

Покалывание не исчезло — оно стало тише, как звук, который убавляют шаг за шагом. Сетка поблекла, рассыпалась на отдельные точки и наконец погасла.

Костян открыл глаза. Корабль был прежним: металл, пластик, экраны. Никакой магии. Только он, Линда и тишина, в которой теперь слышалось только их дыхание.

— Сработало, — выдохнул он.

— На время, — поправил Зарецкий, и в его голосе не было облегчения, только холодная правда. — Второй маркер никуда не делся. Он останется с тобой. И если кто-то знает, как его активировать… ты снова станешь мишенью.

Линда посмотрела на Костяна, и в её взгляде не было ни азарта, ни привычной бравады — только тревога и что-то похожее на вину.

— Прости, что втянула тебя во всё это, — тихо сказала она. — Я думала, это просто артефакт. Что смогу провернуть одну ставку и всё.
— Сейчас это уже не важно. Важно, что мы знаем. И что мы не одни.

Он посмотрел на экран, где по-прежнему горели координаты «Гнезда Орла» и мигали следы отключённых узлов.

— Профессор, что теперь? Куда нам лететь, чтобы этот второй маркер… не сработал снова?

Зарецкий помолчал, будто взвешивал каждое слово.

— Есть место. Старая научная база на Луне. Там стоит глушилка, оставшаяся ещё с колонизационных времён. Она не даст никакому сигналу ни войти, ни выйти. Вы сможете там переждать, пока я ищу способ изолировать этот контур. Но туда нельзя лететь напрямую. Патрули уже сканируют все крупные маршруты.

Линда быстро кивнула, будто рада была снова заняться делом.

— Я знаю обходной путь. Через пояс астероидов. Там есть старые шахты, где не работают радары.

Костян снова сел прямо, возвращаясь к привычному ритму пилота. Пальцы легли на панель, но теперь он чувствовал не только металл под кожей — он чувствовал, как где-то внутри, глубоко, тлеет тот самый второй маркер, тихий, но настойчивый, как далёкий сигнал, который ждёт своего часа.

— Тогда не теряем время, — сказал он, вводя новый курс. — Веди, Линда. А вы, профессор, держите связь. Если эта штука снова начнёт просыпаться… мне понадобится ваша подсказка.

Корабль мягко тронулся с места, уходя в тень астероидов, туда, где космос был темнее, а шансы остаться незамеченными — чуть выше.