Симфония стихий 14

Когда вечернее солнце начинает медленно погружаться за горизонт, окрашивая водную гладь озера в глубокие оттенки охры и багрянца, Природа замирает в ожидании чего-то неизбежного. Воздух становится густым и тяжёлым, пропитываясь ароматом влажной земли и озона. Зеркальная поверхность воды начинает дрожать от едва уловимых колебаний атмосферного давления.

Нутром я чувствую странное, почти торжественное напряжение. Небо над головой стремительно меняет свой облик, превращаясь из золотистого полотна в свинцово-серую стену облаков, которые тяжелеют с каждой минутой. Птицы смолкают, скрываясь в густых зарослях камыша, и единственным звуком остаётся глухой рокот далёкого грома, который служит предвестником скорой бури. Это удивительное мгновение перехода — когда тепло уходящего дня сталкивается с холодной яростью приближающейся грозы — создает атмосферу таинственности, заставляя меня, не мигая, созерцать величественную драму Природы, где красота заката и угроза стихии сливаются в единое, захватывающее дух действо.

Дирижёром вечернего шквала является ветер—маэстро, симбиоз воздушных потоков, словно Фигаро, поспевающих и тут, и там. Капельмейстер не носит фрака; его одеяние соткано из стремительно темнеющего багрянца и чернильной синевы. Его лицо скрыто за пеленой надвигающихся туч, а в руках вместо палочки — ослепительная первобытная молния. Он страшен в своём величии и абсолютно безжалостен к тишине.

Его жесты резки и властны. Первый взмах дирижерской молнии вспарывает горизонт от края до края, заставляя весь мир замереть на полувздохе. Второй удар обрушивается вниз, приказывая вступить низким регистрам. Дирижёр не просит внимания — он вырывает его раскатом грома, который прокатывается по ложам дальних холмов, требуя идеальной синхронности. Он и только он управляет темпом стихии. Он заставляет бурю биться в истерике престо фурьйоза — стремительного и экстатически-агрессивного характера исполнения, граничащего с потерей контроля. Посредством предельно быстрого темпа, максимальной динамики, использования диссонансов, тремоло и быстрых пассажей оркестровод создаёт умопомрачающий эффект хаоса. Внезапно выбрасывая руку вверх, он обрывает звук на полуслове и обездвиживает озеро, застывшее в звенящей напряженной паузе.

В симфонии стихий соло на кларнете исполняет также ветер, одно из течений воздушного пространства, воплощающее в себе всю тревогу и напряжение приближающейся грозы. Сначала его голос едва слышен в верхушках камышей как тихое тревожное глиссандо, переходящее в пианиссимо. Постепенно ветер набирает силу, входя в раж; его пассажи становятся всё более сложными, пронзительными: он свистит в расщелинах скал; берёт невозможное фортиссимо, сгибая стволы берёз пополам; и вдруг рассыпается сухим стаккато по мелководью.

Солист — тоже ветер — нервный, порывистый первый кларнет грозы. Он сидит чуть выше остальных, на гребнях прибрежных сосен. Когда дирижёр слегка поводит бровью, ветер срывает с деревьев тысячи листьев—нот. Его голос — символ предчувствия беды, тонкий, высокий и пронзительный, который буквально хватает за горло и душу ледяными пальцами.

Медные духовые — громогласные тубы и тромбоны — располагаются прямо в чреве свинцовых облаков. Им не нужны ноты, их партия написана на скрижалях давления. Главный здесь — контрабасовый тромбон, чей рык раздаётся с опозданием после удара молнии. Это эхо небесной ярости. Они вступают не сразу, давая ветру нагнать жути. Их звуки — утробный вибрирующий гул, от которого дрожат стекла в далёких деревнях и стынет кровь. Каждые тридцать секунд главный тромбонист делает глубокий вдох всей своей циклонной грудью и выдает долгую рокочущую фермату, от которой вода покрывается мурашками ряби. Иногда им подпевают валторны — глухие перекаты внутри тучи, похожие на недовольное ворчание засыпающего зверя.

Струнная группа — это поверхность озера, звучащая как тысячи виолончелей, альтов и скрипок в руках мастеров—исполнителей. Их натянутые струны — само водное полотно. Дирижёр обращается к ним напрямую, хлёстким движением плети бросая в них первые тяжёлые капли дождя. Озеро отвечает глубоким бархатным стоном — музыканты ведут смычками по самым басовым струнам, создавая монолитную основу, на которой строится вся симфония.

С усилением ветра струнная секция переходит на яростное тремоло. Вода, не в состоянии вести мелодию ровно, дробится на миллионы коротких хаотичных ударов. По озеру идет тяжёлая рябь, каждая волна — как резкий взмах смычка. Когда первая молния разрывает небо, поверхность воды вскрикивает короткими высокими пиццикато — это лопаются мириады пузырьков воздуха, разбиваемых ударами капель. На заднем фоне непрерывно звучит суровая линия контрабасов — глубинное течение, которое остаётся холодным и невозмутимым даже тогда, когда наверху бушует пожар заката и грозы.

Ливень и град — одновременно  ударные оркестра и неисчислимый хор. Подчиняясь только скорости падения, они игнорируют жестикуляцию маэстро—дирижёра. Сначала вступает малый барабан — редкая, тяжёлая капель, отбивающая чёткий такт по железной крыше старой пристани и широким листьям кувшинок. Затем подключается оркестр в полном составе: начинается непрерывный шелест тысяч маракасов по воде. Но вот дирижёр вскидывает обе руки, и в партию ударных врезается литавры — крупный, отборный град. Ледяные горошины отбивают жестокую дробь, прыгая по волнам звонкими форшлагами. Старый деревянный причал включается в перкуссию сухими, трескучими аккордами. Одинокое пустое ведро на берегу гудит, как гигантский гонг, принимая на себя самые увесистые удары стихии.

Оркестр достигает апогея. Молнии сверкают беспрерывно, превращая закат в белый день — то дирижёр пускает в ход всю мощь светового пульта. Гром сливается в сплошной вибрирующий органный пункт. Ветер воет первой скрипкой на самых высоких нотах. Медные захлебываются в собственном рёве. Ударные выбивают безумный ритм. Озеро — струнная группа — ревёт всеми контрабасами, выплескиваясь на берег пенящимися тремоло. Кажется, что сам воздух сейчас лопнет от невыносимого напряжения звука.

Финал крещендо резко прерывается
абсолютным cutoff, когда дирижёр вонзает молнию в самую сердцевину дальнего леса. Занавес — тяжёлый, бархатный, пропитанный бодрящим ароматом озона, опускается не мягко, как подобает, а с грохотом, будто небосклон разверзается, грозя поглотить остатки магии.

Внезапная оглушающая тишина, что следует за этим падением, — не просто отсутствие звука, а ощутимое призрачное нечто, обволакивающее всё вокруг, проникающее в каждую щель. Эта тишина кричит громче любого крещендо; её безмолвный вопль застывает в воздухе, как мотылёк в янтаре.

Медные ошеломлённо смолкают, ветер падает замертво в мокрую траву, град иссякает последним прощальным шорохом. Смычки струнных замедляются. Симфония прерывается на высшей точке. Мир застывает в изумлении, вслушиваясь в звенящую пустоту. И только единственная капля, сорвавшаяся с намокшей лапы ели, падает в воду. Она ставит финальную точку всего произведения — чистое, хрустальное, затухающее пиццикато.

Публика, ещё секунду назад будучи единым целым, пульсирующим в ритме гениальной музыки, теперь разобщена. Каждый слушатель — словно остров, затерянный в океане внезапного молчания. Глаза, ещё полные восторга и катарсиса, мечутся по необъятному залу под открытым небом, ища объяснения, ища спасения от звукового вакуума. "Что это было?" — шепчет кто-то, но слова тонут, не успев обрести форму, погребённые под весом оглушительной паузы.

Дирижёр, некогда властелин звуков, стоит, как изваяние. Его рука, ещё минуту назад дирижирующая стихиями, застывает в воздухе, словно застывший удар молнии. В его глазах отражается растерянность, смешанная с чем-то вроде благоговения перед силой, которая оказалась сильнее его воли, сильнее искусства. Кажется,  он поражён внезапным непредсказуемым финалом своего же творения.

Опускающийся занавес становится чёрной бездной, поглощающей не только сцену, но и души зрителей. Каждый звук, каждая нота, каждая мелодия, только что танцующая в воздухе, становится эхом —призрачным воспоминанием, уносящимся в бездну. Хрустальное пиццикато одинокой капли, упавшей с лапы ели, — последнее слово Природы, застывшее в Вечности.