Пир под ракитой

Ночь была черна, но не тиха.

Над пустынным полем стонал ветер, пригибая к земле жухлую траву. Луна, бледная, как лицо покойника, то появлялась между рваными облаками, то вновь исчезала, словно не желала видеть того, что лежало под старой ракитой.

Над полем летели два ворона.

Первый был стар и тяжёл. Его иссиня-чёрные перья отливали серебром, а в мутных глазах таилось знание многих смертей. Второй был моложе, голоднее и беспокойнее. Он то взмывал вверх, то камнем падал к земле, всматриваясь в темноту.

— Ворон! — хрипло крикнул молодой. — Где бы нам отобедать? Где найти пищу в эту проклятую ночь?

Старый ворон не ответил сразу. Он сделал широкий круг над полем, будто прислушиваясь к шёпоту земли.

— Знаю я место, — произнёс он наконец. — Будет нам обед. И не простой обед, а богатырский.

Они опустились на ветви ракиты.

Под деревом лежал человек.

Он был молод и широк в плечах. На груди его чернела глубокая рана, а пальцы всё ещё сжимали рукоять сломанного меча. Ветер перебирал светлые волосы убитого, словно рука любящей женщины. На бледном лице застыло удивление — не ужас и не боль, а именно удивление человека, который до последнего мгновения не верил в предательство.

Молодой ворон нетерпеливо щёлкнул клювом.

— Кто убил его?

— Об этом знают трое, — ответил старый. — Его сокол, его вороная кобыла и его молодая хозяйка.

— Так спросим у них!

— Не всякий свидетель умеет говорить, — мрачно заметил старый ворон. — А тот, кто говорит, не всегда открывает правду.

В эту минуту из тёмной рощи донёсся пронзительный крик. Над деревьями показался сокол. Он сделал круг над убитым, но не приблизился. В его когтях чернел обрывок кожаной перчатки.

— Он видел убийцу, — прошептал молодой ворон.

— Видел, — согласился старый. — Но унесёт тайну в лес. Сокол верен мёртвому хозяину и не станет кормить любопытство падальщиков.

Тут со стороны дороги послышался топот копыт.

По полю неслась вороная кобыла. Грива её развевалась, глаза сверкали безумием. На спине сидел всадник в чёрном плаще. Он пригнулся к шее лошади и торопил её, словно за ним гнались все духи ночи.

Когда он проезжал мимо ракиты, луна осветила его лицо.

Молодой ворон вздрогнул.

На щеке всадника алела длинная царапина, а на рукаве блестела свежая кровь. В руке он держал нож.

— Вот убийца! — вскричал ворон.

Старый покачал головой.

— Быть может. Но взгляни внимательнее.

Всадник оглянулся на тело. На лице его был не торжествующий страх преступника, а отчаяние человека, который слишком поздно понял, что совершил. Кобыла вдруг захрипела и встала на дыбы. Недруг не удержался в седле и рухнул наземь. Животное ударило его копытом — один раз, другой — и помчалось прочь, оставив человека неподвижным среди травы.

Теперь в поле лежали двое.

— Обед стал богаче, — заметил молодой ворон.

Но старый молчал.

Далеко за холмами светилось единственное окно. Там, в небольшой усадьбе, сидела молодая женщина. Перед ней догорала свеча. На столе стояли две чаши, лежал нетронутый хлеб и остывало вино.

Она ждала.

Всякий раз, когда ветер ударял в ставни, хозяйка поднималась и шла к двери. Ей казалось, что она слышит знакомые шаги, звон шпор, тихий смех. Но за дверью была лишь ночь.

Она не знала — или не хотела знать.

Накануне к ней пришёл человек в чёрном плаще. Он сказал, что её возлюбленный изменил ей, что завтра покинет эти места с другой женщиной. Она долго плакала, а потом в гневе произнесла:

— Если это правда, пусть он не вернётся вовсе.

Недруг улыбнулся.

Этих слов оказалось достаточно.

Теперь хозяйка сидела у окна и повторяла, словно заклинание:

— Он придёт. Он не убит. Он живой.

В полночь к стеклу подлетел сокол. Он ударился грудью об окно и выронил окровавленную перчатку. Женщина узнала её.

Свеча погасла.

И тогда над усадьбой разнёсся крик — долгий, нечеловеческий, полный такой муки, что даже ветер на мгновение умолк.

Под ракитой молодой ворон поднял голову.

— Слышишь? Теперь она знает.

— Нет, — ответил старый. — Теперь она лишь боится того, что знала с самого начала.

Они слетели с ветвей и приблизились к богатырю. Но едва старый ворон коснулся клювом его доспеха, как мёртвый открыл глаза.

Молодой отпрянул.

Глаза богатыря были мутны, но в глубине их горел холодный огонь. Посиневшие губы шевельнулись:

— Не трогайте меня… Я ещё должен вернуться.

— Куда? — спросил старый ворон.

— Домой. Она ждёт меня живого.

И вновь его глаза закрылись.

До рассвета вороны просидели на раките, не решаясь начать пир. А когда первые серые лучи осветили поле, тела под деревом уже не было. Осталась лишь примятая трава да кровавый след, тянувшийся в сторону усадьбы.

Говорят, на рассвете в дверь молодой хозяйки постучали трижды.

Она открыла.

На пороге стоял её милый — бледный, окровавленный, с обломком меча в груди. На плече его сидел сокол, а позади ждала вороная кобыла.

Женщина протянула к нему руки.

Но богатырь произнёс только:

— Ты пожелала, чтобы я не вернулся.

И исчез вместе с первым лучом солнца.

С тех пор каждую ночь она накрывала стол на двоих и ждала. А два ворона сидели на крыше и смотрели в освещённое окно.

Молодой всё спрашивал:

— Когда же будет наш обед?

Старый отвечал:

— Скоро. Тот, кто ждёт мёртвого, сам уже наполовину принадлежит смерти.

И из ночи в ночь над пустынным полем звучал их хриплый крик:

— Скоро… Скоро… Скоро…