Средство

                (рассказик)

    Уже три недели я жил одиноко и праведно. Вставал, разбуженный заоконной утренней жизнью, и шёл к колодцу. Сбросив в колодезный провал ведро, ладонью сдерживал бешеное биение ворота, а потом наматывал тонкий трос на бревно, второй рукой вылавливая вихляющееся ведро. Пил обжигающе холодную воду, выловив из ведра многоуглые льдинки. Подышав звонким воздухом, возвращался в дом и съедал завтрак, приготовленный старой бабкой Христей, единственной и мудрой обитательницей ветхого окраинного деревенского домишки. И садился писать.
    Я писал о людях, встреченных в жизни, о событиях, случавшихся с этими людьми. Я писал медленно, переживая в который раз подлые и честные чужие поступки. А устав, вечерами гулял с Рексом и женой его Кляксой, сукой беспородной, длинной и недавно беременной. Мы шли по светло-глинистой тропе, влажной полоской уводившей в деревья. Деревья, стоявшие в последнем рыхлом снегу, в слабом лунном свете отливали наледью на ветвях и выглядели безжизненно и волшебно. Рекс и Клякса бесшумно мелькали сбоку и всюду, пугали меня, подкрадываясь сзади, обрушиваясь с весёлым лаем на спину. Я сворачивал к реке, грохоча ботинками по пустым, промёрзшим понтонам пристани, и думал о том, что я сильный мужчина, сумевший уйти от городских соблазнов в этот тихий здоровый быт.
    Хозяйка, решив, что звать меня Колей, звала меня Колей.
    - Сколько мне жить осталось? - спрашивала бабка Христя. И отвечала сама:
     - Одну горсть. А ты пиши, Коля, пиши. Жил тут один до тебя, Николаем тоже звала его. Как и ты писал всё. Говорил, ещё покажет. Чай показал уже? Ты не видел?
    Я завидовал Христе за здоровую жизнь её. Я спрашивал:
    - Ты умеешь читать, бабка?
   - Не знаю, - отвечала бабка, - я телевизор смотрю.
    По субботам из недалекого города катер привозил женщину, которую я любил. С ней обнимал меня запах сигарет и прокуренных скучных комнат. Ночью, слушая ее диковинный шепот, я понимал напрасность жизни без этой женщины. Я рассказывал о Христиной судьбе, полной детьми, говорил, что брошу литературную подёнщину и мы уедем в глушь жить незаметно и рядом. Она кивала, а следующим вечером, поцеловав, уплывала в речном тумане до следующей субботы. Я возвращался в избушку, садился за стол и, тщательное припоминая все разговоры с любимой женщиной, записывал их тетрадь. Все это пригодится при написании интимных сцен в рассказах, а то и в повести.
    Я давно уже не мог придумать что-либо самостоятельно.