Вася Балаболов. Он же Фрегат. Он же Гектор Смехаев

     Он сидел в кабинете, который пах остывшим чаем, пылью и дешёвым табаком. За окном плыл улан-удэнский вечер, такой же серый, как бетонные коробки ЛВРЗ. Вася Балаболов смотрел на монитор, где горела строчка отчёта по «информационному сопровождению» — на самом деле он снова правил чей-то бездарный пресс-релиз. Правая рука автоматически потянулась к ящику стола, где стояла наполовину опорожнённая бутылка «Байкальской» водки. Он не пил, просто держал горлышко, как держат что-то тёплое и живое.

     «Не сложилась карьера…» — пронеслось в голове. Эти слова, как заезженная пластинка, крутились в последнее время каждую ночь. Особенно когда лежишь без сна, смотришь в потолок и слышишь, как жена тихо посапывает рядом. Она давно перестала его спрашивать, что случилось. Просто молчала, как и в день свадьбы, когда он торжественно вручил ей ключи от двухкомнатной квартиры, доставшейся от бабушки. Тогда ему казалось, что это весомый аргумент. Сейчас он понимал, что это был единственный.

     Детство Васи было похоже на дурной сон, в котором мать появлялась только для того, чтобы сказать: «Ты моя ошибка». Зачатый по пьянке, он вырос в доме тётки, где его кормили, но не любили. В школе над ним смеялись из-за косноязычия — он путал буквы, и слова вылетали в неправильном порядке. Учителя махали рукой, одноклассники дразнили «балаболом». Он уже тогда научился скрывать обиду за глуповатой улыбкой. Улыбался он часто, оттого лицо приобрело отпечаток вечного кривляния, которое раздражало даже самых добрых людей.

     В юности, когда сверстники начинали бегать за девчонками, Вася вдруг с ужасом заметил, что его тело не желает превращаться в стройного парня. Широкие плечи, длинные руки, выступающая вперёд челюсть — он становился похож на обезьяну. Девушки отворачивались, смеялись за спиной, а те, кто покладистее, просто игнорили. Тогда он изобрёл компенсацию — стал бритоголовым. В Улан-Удэ, где буряты и русские живут бок о бок, скинхеды были экзотикой, но Вася с упорством фанатика организовал небольшую группу. Себя он велел называть «Фрегат» — звучало гордо, хотя он никогда не видел моря дальше Байкала. Но Байкал был большим, как море, и там иногда случались шторма — так он думал.

     В те годы ему казалось, что ненависть к «лицам кавказской национальности» сделает его значительным. Он заводил своих малочисленных приятелей, произносил косноязычные речи о чистоте крови, зачитывал тексты с распечатанных листовок с подписью "Гектор Смехаев" - но сам по-прежнему дрочил по ночам в одиночестве, и его никто не боялся. Скинхеды разбежались, как только появились первые проблемы с милицией, а Вася остался наедине с собственным уродством. Тогда он решил, что путь к успеху — через ум, точнее, через диплом.

     Как ни странно, ума ему хватило, чтобы поступить на программиста. Блатные связи тётки помогли, но и он сам оказался не глупее других — выучился, устроился системным администратором. В отделе, среди мониторов и проводов, он встретил её — скромную девушку-буряточку с тихим голосом и длинной чёрной косой. Она не шарахалась от него, как другие, не смеялась. Возможно, потому что была воспитана в традициях, где не принято показывать пренебрежение. Вася воспринял это как чудо, как небесный знак. Он подкатывал свои «яйца», как он сам выражался, к разным женщинам, но везде получал от ворот поворот. Даже разведёнка Надя Котлеткина, которая очень сильно хотела найти себе нового мужа, выставила его за дверь со словами: «Ты, Вася, как-то… не того». А тут — согласие.

     Они поженились тихо, без пышной свадьбы. Его бывшие единомышленники-нацики покрутили пальцем у виска: смешанный брак, предательство расы. Но Васе было плевать. Он наконец почувствовал себя человеком — у него была жена, была крыша над головой, и он начал думать о карьере. Вернее, о том, как лизнуть нужные задницы и подняться выше.

     «Эпоха перемен» в десятые годы третьего тысячелетия открыла для него путь. Он умел быть незаметным, умел соглашаться и улыбаться. И быстро нашёл покровителя — руководителя районной администрации в сельской глубинке, которому требовался исполнительный помощник. Вася писал речи, составлял отчёты, иногда брал на себя мелкие грешки. Чиновник покровительствовал ему, и Балаболов уже видел себя в кресле замминистра. Но в две тысячи пятнадцатом "сюзерен" сел за коррупцию, а Вася остался с пустыми руками и подмоченной репутацией.

     Тогда он подался в журналистику. Точнее — в чёрный пиар. Ему платили за грязные статьи, в которых он поливал грязью лидеров бурятской оппозиции. За деньги он мог облить дерьмом и родного отца, если б тот у него был. Он писал пасквили, клеветал, выворачивал факты. И получал за это копейки, но главное — приобрёл дурную славу. Даже те, кто платил, не уважали его, называя за глаза «шестёркой». А бывшие приятели, с которыми он пил пиво, стали его врагами — после пары заказных статей их жизнь изменилась не в лучшую сторону.

 В две тысячи восемнадцатом у него случился приступ величия. Он решил пойти в политику — стать депутатом Народного Хурала, который он в узком кругу по пьянке именовал "Х*ялом". Записался на праймериз правящей партии, раздал листовки, пообещал горы золота. Результат — двадцать семь голосов. Меньше не набирал никто за всю историю республики. Это был не провал, это был нокаут. Вася помнил, как сидел в пустом зале и смотрел на итоговый протокол, а кто-то из организаторов с усмешкой сказал: «Балаболов, ты хоть бы фамилию сменил». Он тогда улыбнулся своей дурацкой улыбкой и ушёл в ночь.

     Теперь он сидит в бюджетной организации, занимается «информационным сопровождением». Начальник его презирает, коллеги сторонятся. Он тихо спивается по вечерам, но на работе старается держаться. Иногда его вызывают «наверх» для очередной грязной писанины — он соглашается, потому что нужны деньги. И каждый раз, заканчивая очередной заказной опус, он задаётся вопросом: почему у него не получилось? Ведь он старался, вкалывал, подлизывался, предавал — делал всё, что требовалось для успеха. Почему же другие, более тупые и беспринципные, взлетают, а он остаётся на дне?

     Он не понимает. Он не видит, что его «старания» всегда были подделкой, что он никогда не был искренним ни в злобе, ни в любви. Что его косноязычие было не только речевым дефектом, но и метафорой всей жизни — он не умел сказать правду даже себе. Он не понимает, что его мечты о фрегате были смешны, потому что настоящий корабль строится из чести и таланта, а у него — только гнилые доски подхалимства и зависти.

     Вася Балаболов откупоривает бутылку. За окном уже совсем темно, город засыпает, а он пьёт прямо из горла, глядя в монитор, где мерцает недописанный отчёт. И ему кажется, что в этом мерцании он видит свою судьбу — такую же мутную, бессмысленную, сбившуюся. Он не знает, что его истинный провал не в карьере, а в том, что он никогда не был собой. Он был только копией чужих амбиций, бледным подражанием человеческой жизни.

     Он ставит бутылку на стол, закрывает глаза. И вдруг ему чудится, что он слышит шум волн. Это Байкал, который вздыхает за сотню километров. «Фрегат» тонет. Но ему уже всё равно. Завтра он снова придёт на работу, снова улыбнётся, снова согласится на мерзкую статью. И так до бесконечности — пока не кончится бутылка, или пока не кончится он сам.

     Но это завтра. А сегодня — он сидит и тупо смотрит в пустоту. И ему кажется, что из той пустоты на него глядит кто-то, кто знает ответ на его главный вопрос. Но кто — Бог, или просто его собственная совесть, которую он никогда не слушал, — остаётся загадкой. И, наверное, уже не важно.

     Бурятская ночь укрывает город, и в каком-то захолустном офисе гаснет единственная лампа. Балаболов допивает остатки и выключает компьютер. Он никогда не узнает, почему карьера не сложилась. Потому что для этого надо было не просто «делать», а быть. А быть он так и не научился...