Цитадель. 1. Астматический этюд

Глава первая

Астматический этюд


Затонск не встречают. В него врастают. Небо становится ниже и тяжелее, напитавшись испарениями реки, а воздух вокруг -- взвесь тумана и комариного звона. Поезда сюда не ходят уже лет семь, автобусы — те, что посмелее — ломаются на полпути. Остается только река, ленивая и бурая, несущая свои воды в никуда с обстоятельностью похоронной процессии.

В такую сырость хорошо спится тяжелым мыслям.

Дома здесь не строили — их выдыхала земля. Приземистые, с облупившейся, как кожа при экземе, штукатуркой. Они жались друг к другу, боясь расползтись по болотистой равнине. В Затонске вообще мало что держалось прямо. Заборы клонились к земле в эастывшем эпилептическом припадке, фонари стояли враскоряку, а люди ходили тяжело, будто несли на плечах груз промозглости.

В центре города, -- где когда-то кипела жизнь, а теперь лишь лениво тлела, -- возвышалась «Цитадель». Это был даже не дом, а окаменевший вздох советского модернизма — девятиэтажная бетонная сота, поставленная на попа.

Окна «Цитадели» смотрели на город с тусклым равнодушием дохлой рыбы. В его лабиринтах, пропахших щами, кошачьей мочой и застарелой обидой, люди ютились друг над другом, под собой и сбоку, но никогда — вместе. Это была вертикаль одиночества.

Именно в этот день, когда туман был особенно густым и липким,  Антон въезжал в Затонск.  Он стоял на носу старого речного трамвайчика, прозванный местными «Черной Марией», и кутался в плащ, хотя от затхлой взвеси это спасало так же безнадежно, как философия спасает от нищеты.

Сойдя на шаткий, хлюпающий причал, Антон огляделся. Пейзаж был достоин кисти шизофреника, рисующего акварелью по мокрой промокашке. Серая вода, серое небо, а между ними — полоска суши, окрашенная в цвет нездоровой печени. Берег был усеян обломками кирпича, словно город разбомбили, но лениво, без огонька, просто чтобы доставить неудобство.

— Плащ у вас, сударь, неподобающий, — раздался скрипучий голос.

Антон обернулся. Рядом с трапом стоял старик. В руках он держал ведро, в котором плескалась мутная вода, а на дне лежало что-то склизкое, напоминающее забытые богом времена. Это был Степан, местный паромщик, хотя никакого парома у него не было — только это ведро, служившее ему, кажется, и для улова, и для бритья, и для созерцания в нём вечности.

— А какой плащ в Затонске — правильный? — Голос Антона прозвучал глухо, словно из-под воды.

— Никакой, — старик сплюнул коричневой слюной и усмехнулся беззубым ртом. — В Затонске правильной одежды нету. Тут вся ткань гниет. Ходить нужно голым.

Слова, повисев в воздухе, упали на землю и, кажется, тут же проросли мхом. Антон ничего не ответил. Он поднял свой чемодан и ступил на землю, которая ответила ему чавкающим вздохом. Город принял его, как болото принимает утопленника.

Дорога от причала до города вздрагивала под ногами, словно под булыжной мостовой спало что-то огромное и больное. Антон шел, и каждый его шаг отдавался каким-то влажным всплеском, будто он ступал не по тверди, а по гигантской диафрагме спящего зверя.

Вдоль дороги обвинителями на Страшном суде, стояли тополя. Их стволы были покрыты наростами и червоточинами — казалось, деревья болели проказой. Тополиный пух ещё не выпал, но уже копился в кронах, обещая городу белое, удушливое безумие. Антон вспомнил чью-то фразу: «Тополиный пух — это летний снег, под которым хоронят астматиков».

В Затонске тополь был на гербе города.

— Вам куда, мил человек? — голос раздался из ниоткуда. Антон вздрогнул, хотя, казалось бы, за полчаса пребывания в Затонске можно привыкнуть к чревовещанию этой местности.

У покосившегося штакетника стояла женщина. Возраст ее был неопределим, как возраст болота. Ей можно было дать и сорок, и сто сорок лет. Она была закутана в платок, из-под которого выбивались пряди волос цвета ржавчины. Глаза — мутные, с бельмами, — смотрели сквозь Антона, в ту точку пространства, где, вероятно, уже толпились его будущие ошибки.

— В «Цитадель», — сказал он, чувствуя, как слово это выпадает изо рта, словно могильная земля.

— Туда все возвращаются, --
она махнула рукой в сторону серого бетонного массива, маячившего в дымке, и отвернулась, потеряв к Антону всякий интерес. Разговор был окончен, приговор зачитан.

Чем ближе он подходил к дому, тем больше деталей выхватывал его взгляд. «Цитадель» была облеплена балконами, и каждый балкон здесь был отдельной главой чужого, неслучившегося счастья. На одном лежал остов детской коляски, в которой теперь, вероятно, выращивали лук. На втором стоял велосипед без колес. Где-то висела пустая птичья клетка.

Подъезд встретил его сложносочиненной симфонией безумца. В ноте баса шла сырость, тенорами визжали кошки, а скрипичную партию вела кислая капуста.
Антон вошел.

Ступени под его ногами были стерты — поколения людей шли здесь в счастье и в горе, с хлебом и с покойниками. Теперь эти ступени напоминали горный серпантин, ведущий в чистилище. Лифт, конечно, не работал. Его дверь была распахнута в шахту, черную и прохладную, и оттуда тянуло сквозняком, словно дом дышал через эту дыру.

Антон ступил на лестницу. Чем выше он поднимался, тем тише становилось вокруг, и тишина эта была плотной, как вата, которую заталкивают в уши, чтобы не слышать крика. На третьем этаже за одной из дверей надрывно плакал ребенок — не от боли, а от безысходности, с той монотонностью, с какой дождь стучит в жестяной подоконник. На пятом этаже играло радио, передавали прогноз погоды, и диктор обещал прояснение, что в масштабах Затонска звучало как издевательство. На седьмом было тихо, только из-под одной двери сочился свет — неестественный, розоватый, словно там, внутри, выдерживали в формалине само время.

Нужная ему квартира находилась на девятом. Номер 143.

Дверь обита чёрным дерматином.  Замок  врезной. Антон достал ключ, тот самый, что достался ему от отца вместе с засаленной записной книжкой и хронической бессонницей.

Ключ вошел в скважину с трудом, словно механизм сопротивлялся, не желая узнавать хозяина. Антон с усилием повернул его дважды. Дверь отворилась.

В квартире горела лампа. У окна, спиной к двери, стояла фигура, укутанная в длинное пальто. Фигура не обернулась на звук шагов. Она смотрела на город, утопающий в сумерках.

— Кто здесь? — спросил Антон, и голос его дал петуха.

Фигура медленно, словно преодолевая сопротивление воды, обернулась. И Антон увидел лицо — собственное лицо, только на десять лет старше с глазами, в которых поселилась та самая затонская топь, не отпускающая своих жертв.

— Я — это ты, — сказало существо голосом Антона. — Я тут живу. А тебя какого чёрта занесло?

За окном каркнула ворона, но ее крик потонул в вязкой тишине «Цитадели», которая умела переваривать любые звуки в глухое молчание.