Письмо к Луцилию. О богах

             Seneca Lucilio suo salutem!  На днях перечитывал я Протагора и был поражён тем, сколь пронзительно и бесстрашно он обнажил пределы нашего разума. О богах я не могу знать, есть ли они, нет ли их, потому что слишком многое препятствует такому знанию, и вопрос тёмен, и людская жизнь коротка.
           В этих словах звучит не слабость, а редкая честность.  Есть вещи, перед которыми разум наш должен склониться в почтительном молчании. Он называет вопрос о богах «тёмным» и верно, как можем мы судить о том, что сокрыто от взора, если даже в делах земных, явных и близких, мы столь часто обманываемся? 
          Молния, ударяющая в кедр, для одного знак гнева небес, для другого лишь игра стихий, а для третьего и вовсе случайность, не требующая ни толкования, ни страха. И все они в своём праве. И каждый из них представляет себе богов в меру своего разумения. Получается, сколько людей — столько богов, у каждого свой. Один видит в божественном строгий суд и карающую руку, другой — незримую гармонию, тихо направляющую ход вещей, третий — лишь отголоски древних страхов, облечённых в образы.
         И оттого плодятся секты, и суеверия, и даже убийства. Ведь когда каждый полагает, будто образ его божества единственно верный, всякое иное мнение начинает казаться не просто ошибкой, а оскорблением святыни. Люди, одержимые якобы благочестием, превращали свою веру в оружие, полагая, что защищают истину, тогда как на деле защищали лишь собственное представление о ней.
         Но ещё более горько мне наблюдать, Луцилий, как каждый делает своего бога удобным для себя лично. Ибо в этом кроется не поиск истины, а тайная надежда на особую божественную благосклонность, будто бы именно к нему будет обращено милосердие, именно его проступки окажутся простительными, именно ему воздастся  если не в этом мире, то уж в иной жизни обязательно. Не знаю, чего тут больше; глупости, эгоизма или гордыни?   
        Ведь в этой надежде человек ставит себя выше прочих, ибо другим воздастся по делам их, а мне — по милости богов. И выходит, что боги становятся  покровителями наших пороков, являют себя не как образцы добродетели, а как существа, чьи поступки порой пугают и смущают. Взять хотя бы Юпитера: зачем он, поглотил собственного сына? Не ради любви и не ради справедливости, а из страха, чтобы пророчество не сбылось, чтобы никто не отнял у него власти. В этом образе нет ни чистоты, ни благородства, только холодный расчёт и ужас перед будущим.
        И разве не видно в этом отражение человеческой природы? Мы тоже творим жестокие дела, прикрываясь высокими словами, а на деле движимые страхом и тщеславием.
        А вспомни о Кибеле, матери богов, чей культ пришёл в Грецию из Анатолии. Чужеземное верование, наполненное экстазом, самобичеванием, крайними проявлениями чувств. Люди искали в нём силу, способную утолить душевную боль – болью физической. Разве не в том беда, что всякий культ, даже самый пылкий, может стать убежищем от труда над собой? Вместо того чтобы укрощать страсти, человек отдаётся им, полагая, будто так служит божественному.  А между тем истинная добродетель — в сдержанности, в умении владеть собой, а не в исступлении.
        Иные умудряются не просто верить, но подчинять веру под себя, сделать удобной. Люди создают богов по собственному подобию в надеждах, что те простят им пристрастия, оправдают и вознаградят. Ведь у такого бога ещё не стыдно попрошайничать. То есть не ищут истину, а ищут утешение.
        И в этом нет ничего постыдного поначалу, ведь душа жаждет опоры. Но беда начинается, когда из этого утешения возводят крепость догм, когда начинают ловить бога, словно муху в паутину учений, суеверий и строгих правил. Он скажет: «Я знаю, чего хочет от меня бог», а на самом деле говорит: «Я знаю, как мне удобнее думать о боге, чтобы не тревожиться». И тогда вера его станет  клеткой разума.
        Если же мы пытаемся заключить богов в рамки догматов, то ловим не их, а собственные отражения. И чем крепче узлы догм, тем меньше остаётся места для разумного. Сколько бед принесло миру это желание «поймать» непостижимое! Сколько раз под знаменем веры творили жестокость, полагая, что исполняют высшую волю, тогда как исполняли лишь свою гордыню.
        Размышляя об этих вещах, я невольно обращаюсь к не менее важным рассуждениям — к самой природе бытия. Помнишь ли, Луцилий, мысль, что ничто не возникает из несуществующего? Иначе всё возникало бы из всего — и хлеб из камня, и птица из тени, и корабль из вздоха. Хаос царил бы повсюду, и никакое ремесло, никакая наука не имели бы смысла, ибо нельзя рассчитывать на постоянство причин и следствий. Сама наша жизнь держится на том, что определённые вещи порождают определённые плоды: зерно даёт колос, огонь согревает, труд приносит плоды. Если бы материя могла рождаться из пустоты по произволу богов, мир был бы непредсказуем и непригоден для жизни.
        Равно и обратное справедливо: если бы исчезающее разрушалось в несуществующее, всё давно бы уже погибло. Вещи не растворяются в абсолютное ничто, они переходят в иное состояние, меняют форму. Дерево сгорает, но не исчезает. Остаётся пепел, поднимается дым, рассеивается тепло. Камень стирается в пыль, но пыль эта всё ещё материя, способная стать частью иного целого. Это даёт нам опору, мы можем надеяться, что мир наш не пропадёт бесследно, не рассеется, даже если всё обратится в прах.
        Говорят, какова Вселенная теперь, такова она вечно была и вечно будет, потому что изменяться ей не во что, ибо кроме Вселенной нет ничего, что могло бы войти в неё, внеся изменения. Замкнутый круг, где нет ни входа, ни выхода, ничто  не может нарушить его строй, не может привнести в него новое, ибо вне его — ничего нет. Даже боги тут бессильны потому что если боги создали Вселенную, то кто тогда создал богов? Всякий раз, когда мы ищем первопричину, мы упираемся в этот вопрос, который множит тайны, вместо того чтобы рассеивать их.
         Если даже материальный мир подчиняется строгим законам сохранения и вечного круговорота, насколько же осмотрительнее должны мы быть в суждениях о божественном! Там, где мы не можем ставить опыты, не можем проверять выводы, нам тем более пристало хранить скромность.
         Противоречивые предания, обычаи разных народов, где одно и то же явление толкуется на тысячи ладов. Даже если бы существовал путь к истине о божественном, он был бы столь запутан, что и десяти жизней не хватило бы, чтобы пройти его до конца. А наша жизнь и без того коротка. Мы едва успеваем постичь самих себя, как уже приходит час подводить итоги.
         Помни, Луцилий, как опасно превращать незнание в догму. Только беды приносит людям уверенность там, где уместна лишь скромность! Один, полагая, что знает всё, становится нетерпимым к иному мнению; другой, страшась сомнения, цепляется за привычные слова, будто слова способны защитить его.
         Пусть вера твоя будет делом сердца, а не гордыни, пусть она не питается уверенностью в том, чего нельзя доказать. Пусть лучше твоя добродетель проявляется в делах, а не в спорах о непостижимом.

         Внимание! Сенека этого не писал.