Чёрный город

Чёрный город

Цикл: Карл Ренке

Ветер снаружи выл так, будто сам дьявол скреб когтями по километровой толще антарктического льда, но внутри самой геотермальной пещеры царил душный и тошнотворный зной. Воздух здесь пах тем специфическим кислым запахом немытых тел, который неизбежно появляется у людей, живущих в замкнутом пространстве.

Антарктида не прощала самонадеянности. Она вообще ничего не прощала. Этот континент был последним местом на планете, которое не принадлежал людям и не собирался принадлежать им впредь. Ледяной щит, достигавший в некоторых местах толщины в четыре километра, скрывал под собой горные хребты, озёра и целые долины, погребённые миллионы лет назад, когда на этой земле ещё росли папоротники и бродили существа, чьих костей не видел ни один музей. Здесь, на побережье Земли Королевы Мод, где экспедиция разбила наземный лагерь, температура даже в разгар антарктического лета редко поднималась выше минус пятнадцати, а ветер, срывавшийся с ледяного купола, нёс с собой колючую снежную крупу, которая секла лицо, как дробь. Небо было низким, тяжёлым и белёсым, без единого ориентира, без горизонта, без границы между землёй и воздухом, и люди, впервые попавшие сюда, нередко теряли равновесие от этой белизны, от ощущения, что стоишь внутри гигантского молочного шара, где нет ни верха, ни низа.

Подводная лодка, доставившая группу, встала на якорь у кромки паковых льдов, в трёх километрах от берега, а сама группа была доставлена на надувных моторных лодках. Экипаж получил приказ ждать и не задавать вопросов, и матросы выполняли его с тупой покорностью людей, которые давно перестали удивляться приказам из Берлина.

Между лодкой и входом в геотермальную пещеру была протоптана тропа, отмеченная через каждые двадцать метров вешками из шестов с красными тряпками, потому что без этих вешек в пургу невозможно было найти дорогу, и уже двое рабочих из команды обеспечения обморозили ноги, заблудившись на обратном пути.

Сама же пещера открывалась в склоне невысокого нунатака, скального выступа, торчащего из ледника, похожий на гнилой зуб, и воздух из неё валил наружу густым паром, который мгновенно замерзал на камнях, покрывая их коркой жёлтого инея, пропитанного серой.

Кирилл сидел за складным столом в полевой палатке, расстеленной прямо на прогретом камне, и механически перелистывал пожелтевшие страницы тяжёлого фолианта. Аккумуляторный электрический фонарь, подвешенный к стойке, бросал на лицо неровный рыжий свет. Его светлые волосы были тщательно зачёсаны назад, открывая высокий лоб, а крепкое сбитое тело скрывала походная форма, на которой не было ни единой лишней складки. Воротник был застёгнут на все пуговицы, несмотря на духоту, потому что гер Ренке, офицер СС, прикомандированный к экспедиции в качестве переводчика и специалиста по древним наречиям, всегда выглядел безупречно. Впрочем, окружающие давно поняли, что его знания выходят далеко за рамки филологии, а выправка выдает в нем бывалого солдата, а не кабинетного учёного.

Лицо Кирилла Решетова оставалось абсолютно спокойным, будто маска, которую он носил так долго, что она почти срослась с кожей, с личностью. Это было лицо, которое невозможно запомнить, лицо человека, способного раствориться в толпе, стать частью фона. Именно это делало его идеальным инструментом в руках советской разведки.

Он был здесь не потому, что верил в оружие предков или в бредни фон Штайнера. Он был здесь потому, что Москва приказала выяснить, на что рейх тратит подводные лодки, людей и ресурсы, когда фронт рушился от Вислы до Рейна.

Напротив него, едва сдерживая возбуждение, сидела Грета Эберт, молодой и пугающе амбициозный эпиграфист из института Анненербе. Она была не антропологом, как значилось в ее досье для широкого круга офицеров, а гением-филологом, способным читать мертвые языки. Грета оторвала взгляд от своего блокнота, в котором угольным карандашом выводила сложные рунические вязи, и посмотрела на него с тем самым блеском в глазах, который Кирилл научился распознавать еще в Берлине.

Ей нравилось, как гер Ренке, скромный переводчик и специалист по древним наречиям, без запинки объяснял ей грамматические структуры протогерманских диалектов, которых не существовало ни в одном университетском учебнике. Кирилл позволял ей думать, что он увлечен ею, позволял ей видеть в нем усталого интеллектуала, чьи знания безграничны, а амбиции ограничены лишь желанием дожить до конца войны в теплом кабинете.

Ещё на борту подводной лодки, когда они оба не могли заснуть из-за качки и духоты, Грета призналась ему, что в детстве мечтала стать школьной учительницей в маленьком городке на Рейне. Она рассказывала это, сидя на откидной койке в тесном закутке, отгороженном брезентовой шторкой от общего кубрика, и её голос звучал так непривычно мягко, что Кирилл на мгновение забыл, где находится и зачем.

Правда, потом она тряхнула головой, словно отгоняя наваждение, и добавила, что учительствовать было бы скучно, что великие дела требуют великих жертв, и что фюрер указал нации путь, по которому она обязана следовать. Фраза прозвучала так, будто Грета произносила её не в первый раз, точно она выучила её наизусть и повторяла как молитву, когда сомнения подступали слишком близко.

Кирилл тогда ничего не ответил. Он только кивнул и отвернулся к переборке, делая вид, что засыпает. Он понимал таких людей. Они не были злыми, по крайней мере, не все. Они были напуганными, и идеология служила им бронёй, панцирем, за которым можно было спрятаться от вопросов, на которые у них не было ответов.

За пределами палатки, в обширном гроте, кипела лихорадочная деятельность. Был конец сорок четвертого года, и Третий рейх трещал по швам, но фанатики из Анненербе все еще верили, что одно мистическое открытие способно переломить ход мировой бойни. Профессор фон Штайнер, руководитель этой безумной экспедиции, был уверен, что за массивными базальтовыми вратами в глубине пещеры скрыто не просто знание, а настоящее оружие предков.

Штайнер давно потерял счет дням без сна. Тема величия расы и древних технологий действовала на него как наркотик, а сам он, казалось, преображался, когда говорил о планах на будущее. Кирилл же, слушая его бессвязные монологи, видел лишь истощенного и смертельно уставшего человека, который цепляется за мистику, потому что реальность оказалась для него слишком невыносимой.

Разведчик уже видел такой взгляд раньше, у одного профессора в Норвегии, который с улыбкой превращал людей в живую протоплазму, искренне веря, что дарит им бессмертие. Именно подобное отчаянное, слепое безумие делает людей вроде фон Штайнера самыми опасными. Им уже нечего терять, кроме собственного рассудка, и они готовы утащить за собой весь мир.

Глухой и утробный взрыв заставил палатку содрогнуться, и с потолка посыпалась мелкая каменная крошка, оседая на страницах книг. Кирилл даже не вздрогнул, а лишь аккуратно прикрыл фолиант ладонью, защищая его от пыли. Саперы из охранных частей СС, видимо, только что сняли последний слой базальта, взорвав древний замок, который простоял нетронутым тысячи лет.

Грета вскочила со своего места, прижимая к груди блокнот, и в ее глазах читался восторг, смешанный с первобытным страхом. Фон Штайнер уже кричал что-то несвязное, требуя немедленно спускаться вниз, в черную зияющую пасть туннеля, который уводил в пещеру. А на поверхности, в наземном лагере, должны были остаться только саперы и команда обеспечения, которым было строго приказано охранять вход и не задавать лишних вопросов.

Грета схватила его за рукав, скользнув ниже, по коже. Пальцы девушки оказались холодными.

— Гер Ренке, вы слышали этот звук? Это они вскрыли шлюз!

Кирилл посмотрел на ее руку, затем в глаза, сохраняя абсолютное спокойствие.

— Я слышал. Соберите ваши записи, нам нужно двигаться.

Кирилл медленно поднялся, поправляя ремень с кобурой, и позволил себе короткую и едва заметную улыбку, которую тут же скрыл за привычной маской безразличия. Впереди их ждала слепая бездна, и разведчик знал, что назад из этой бездны мог выйти далеко не каждый. Слишком часто он встречался со странным, чего не должно было существовать.

***

Спуск начался с того, что сапёры СС закрепили в пробитой бреши толстые пеньковые канаты, просмоленные ещё в Гамбурге перед отправкой экспедиции. Кирилл стоял у края провала, глядя вниз, в чёрную пасть тоннеля, и чувствовал, как от камня тянет холодом, несмотря на геотермальное тепло пещеры. Базальт здесь был другим, не тем пористым и пузырчатым, что встречался на поверхности, а плотным, тяжёлым, с вкраплениями слюды, которая тускло поблёскивала в свете карбидных ламп. Это была древняя магматическая порода, застывшая миллионы лет назад, и Решетов, глядя на её гладкие, почти полированные стены, понимал, что тоннель не был пробит взрывом, а скорее раскрыт, словно кто-то разорвал каменную оболочку, чтобы добраться до того, что пряталось внутри.

Фон Штайнер стоял рядом, опираясь на трость с серебряным набалдашником, и его узкое лицо было перекошено от нетерпения. Профессор был высоким и худым, с седыми волосами, зачёсанными назад так же, как у Кирилла, но его глаза горели тем лихорадочным блеском, который разведчик видел уже не раз у людей, слишком долго смотревших в бездну собственных иллюзий.

Штайнер повернулся к группе, насчитывавшей одиннадцать человек, включая самого профессора, Грету и Кирилла, и восемь солдат СС, одетых в походную форму цвета фельдграу, с автоматическими пистолетами МП-40 на груди и карбидными лампами, прикреплёнными к каскам.

— Мы стоим на пороге величайшего открытия в истории человечества, — произнёс Штайнер, и его голос тут же эхом отразился от стен тоннеля. — В тибетских хрониках, которые я изучал в Лхасе в тридцать пятом году, говорится о городе под названием Агартха, где хранится знание предков. Но то, что мы найдём здесь, превзойдёт даже эти легенды. В рукописях из библиотеки Поталы упоминается место, где «камень помнит голос богов». Я уверен, что это именно оно.

Грета Эберт, стоявшая рядом с Кириллом, нервно поправила лямку рюкзака, в котором лежали её блокноты, угольные карандаши и магнитометр для полевого использования. Она была красивой девушкой с правильными чертами лица, голубыми глазами и светлыми волосами, сейчас собранными, чтобы не мешали. Её соблазнительная фигура, скрытая под грубой походной курткой и брюками для альпинизма, всё равно угадывалась, и Кирилл заметил, как несколько солдат искоса поглядывают на неё, но быстро отводят взгляд, стоит ей лишь обернуться.

Грета повернулась к Кириллу, и в её голосе звучала не заискивающая нотка, а скорее вызов профессионала, будто оба продолжали давний спор.

— Гер Ренке, вы ведь знакомы с работами Рериха по Центральной Азии? Он описывал подземные города в горах Куньлуня. Я считаю, что мы имеем дело с той же цивилизацией, что построила те комплексы. Это гиперборейская культура, мигрировавшая на юг после климатической катастрофы.

Кирилл взглянул на неё, сохраняя привычное спокойствие, но в его голосе появилась нотка сомнения, когда он возразил.

— Фрейлейн Эберт, Рерих был мистиком, а не археологом. Его описания Куньлуня — это смесь реальных наблюдений и тибетских легенд. То, что мы видим перед собой, не имеет отношения к гиперборейской теории. Посмотрите на структуру базальта. Эти колонны не вулканического происхождения. Они были сформированы искусственно, путём направленной кристаллизации. Таких технологий не было ни у одной известной нам древней цивилизации.

Грета нахмурилась, и её голубые глаза сразу сузились. Девушка скрестила руки на груди.

— Вы слишком категоричны, гер Ренке. Направленная кристаллизация? Это звучит как научная фантастика. Я видела подобные колонны в пещерах Исландии, и они образовались естественным путём при остывании лавы. Так почему вы исключаете естественное происхождение?

— Потому что, фрейлейн Эберт, естественные базальтовые колонны имеют правильную шестиугольную форму из-за физики остывания магмы, — ответил Кирилл, и его палец указал на стену тоннеля. — Посмотрите на эти колонны. Они не шестиугольные. Они пятиугольные, и каждая грань имеет разную длину. Это не естественная кристаллизация. Это была направленная обработка, при которой камень размягчали и формовали, как глину.

Грета подошла ближе к стене, провела рукой по гладкой поверхности, и её выражение изменилось. Она молчала несколько секунд, затем повернулась к Решетову, и в её голосе уже не было вызова, а было признание профессионала.

— Вы правы. Я не обратила внимания на форму. Но это не означает, что моя гипотеза о миграции полностью неверна. Может быть, это была культура, о которой мы просто ничего не знаем. Культура, обладавшая технологиями, которые мы не способны воспроизвести даже сейчас.

— Возможно, — согласился Кирилл, и его тон стал мягче. — Но давайте не будем делать поспешных выводов, пока не увидим больше. Сначала нам нужно спуститься и понять, что это вообще за место.

Грета закрыла блокнот и сунула карандаш в рот, покусывая его, привычным жестом, который Кирилл находил почти трогательным, хотя никогда бы не признался в этом даже самому себе.

— Гер Ренке, — чуть повернулась она, и на этот раз в её голосе не было ни вызова, ни спора, только простое, человеческое любопытство. — Откуда вы всё это знаете? Вы переводчик. Вы должны разбираться в грамматике и фонетике, а не в минералогии и строительных технологиях. Откуда у вас такие знания?

Кирилл посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, но так быстро, что Грета не успела этого уловить. Он пожал плечами с той деланной небрежностью, которая давно стала его второй натурой.

— Я много читаю, фрейлейн Эберт. В моем ведомстве, прежде чем получить звание, приходится инспектировать самые разные проекты. А ещё, когда вы переводите трактат о минералогии, вы поневоле начинаете разбираться в минералогии.

Грета смотрела на него несколько секунд, и её губы тронула лёгкая усмешка, совсем не злая, а скорее задумчивая.

— Вы странный человек, гер Ренке. Я знаю многих переводчиков. Ни один из них не стал бы спорить с эпиграфистом о происхождении базальтовых колонн и при этом оказаться правым.

— Возможно, вы просто знали не тех переводчиков, — ответил Кирилл, позволив себе лёгкую улыбку.

Грета фыркнула, но ничего не сказала, и Кирилл заметил, что её плечи чуть расслабились, будто короткий обмен репликами снял то напряжение, которое копилось между ними с самого утра.

Штайнер уже начал спуск, цепляясь за канат, и за ним последовали солдаты, двигаясь по двое, с интервалом в несколько метров, чтобы в случае обрыва верёвки не упали все сразу.

Кирилл пропустил Грету вперёд, а сам замыкал группу, наблюдая за тем, как свет карбидных ламп скользит по стенам, открывая всё новые детали этого циклопического сооружения. На касках у солдат горели маленькие огоньки, и это создавало жутковатое впечатление, словно они были светлячками, ползущими в пасть гигантского зверя.

Кирилл спускался медленно, контролируя каждое движение. Канат оказался скользким от влаги, которая конденсировалась на стенах, и руки приходилось сжимать до боли в суставах, чтобы не соскользнуть. Ниже него, в нескольких метрах, двигалась Грета, и он слышал её дыхание, частое, напряжённое, с присвистом. Она была в хорошей физической форме для кабинетного учёного, но всё же альпинистский спуск давался ей нелегко. Один раз её нога соскользнула с выступа, и она повисла на руках, тихо ругнувшись сквозь зубы. Кирилл успел подставить ногу, создав ей точку опоры, и Грета нащупала уступ, восстановив равновесие. Она не поблагодарила его, а просто коротко кивнула и продолжила спуск, но Кирилл заметил, что после этого она стала держаться ближе к нему, почти на расстоянии вытянутой руки, словно бессознательно выбрала его своим якорем в этом безумном предприятии.

Воздух менялся по мере того, как они опускались. Наверху он был тёплым и влажным, пропитанным серой и паром от геотермальных источников. Здесь, в тоннеле, он становился суше и холоднее, и в нём появился новый запах, тонкий, почти неуловимый, похожий на запах старого, давно запечатанного погреба. Так пахнет воздух, который не циркулировал столетиями, а может быть, и тысячелетиями, замкнутый в каменном пузыре, как джинн в лампе.

Стены тоннеля оказались высечены с поразительной точностью, и Кирилл, проведя рукой по камню, почувствовал, как пальцы скользят по идеально гладкой поверхности. Это не было работой обычных инструментов, даже если предположить, что древние строители использовали бронзовые долота и каменные молотки. Здесь, определённо, было что-то другое, что-то, что заставляло камень плавиться или размягчаться, словно воск, прежде чем застыть в этой пугающе правильной форме.

***

Тоннель шёл вниз под углом около тридцати градусов, и воздух становился всё холоднее, несмотря на геотермальное тепло. Решетов заметил, что на стенах появились первые пиктограммы, вырезанные с той же пугающей точностью, что и сам тоннель.

Грета остановилась, достав блокнот, и принялась лихорадочно зарисовывать символы. Это были не руны и не клинопись, а что-то совершенно иное, некие спиральные узоры, которые, казалось, двигались в свете карбидных ламп. Кирилл подошёл к ней, глядя через плечо, и тихо проговорил:

— Это не письменность, фрейлейн Эберт. Это предупреждения. Посмотрите, как повторяются одни и те же элементы. Это не рассказ, это инструкция.

Грета подняла на него глаза, и в них читалось не восхищение, а скорее раздражение от того, что он снова её поправляет, лезет не в своё дело.

Кирилл заметил, как она непроизвольно подалась вперёд. Всё её тело выражало ту особую напряжённость, которая появлялась у неё всякий раз, когда кто-нибудь касался её любимой темы. Щёки чуть порозовели, а голос стал выше на полтона. Она верила в свою теорию. Не так, как верил Штайнер, слепо, безоглядно, подменяя факты фантазиями. Грета верила по-другому, верой молодого учёного, который нашёл гипотезу и отчаянно хочет, чтобы она подтвердилась, потому что это будет означать, что он не зря потратил лучшие годы жизни на мёртвые языки и рукописи.

— Гер Ренке, вы слишком быстро делаете выводы. Это может быть и письменность, просто не фонетическая, а идеографическая. Как египетские иероглифы или китайские символы. Посмотрите на этот узор.

Девушка указала на сложный символ, в котором угадывалась человеческая форма, но с слишком длинными конечностями и головой, разделённой на три части.

— Это явно изображение божества или правителя. В древних культурах такие фигуры всегда имели сакральное значение.

— Возможно, — ответил неопределённо Кирилл. — Но посмотрите на контекст. Эти символы расположены не в храме или дворце. Они расположены вдоль стен тоннеля, ведущего вглубь земли. Если бы это были изображения богов, они бы находились в святилищах. Здесь же они выполняют функцию знаков, указывающих направление. Это не сакральное искусство, это система навигации. И судя по тому, что я вижу, они указывают не на вход, а на выход. Или, точнее, на то, что не должно выйти.

Грета молчала, и Кирилл видел, как она пытается переварить услышанное. Её лицо застыло в том особом выражении, которое он уже научился узнавать, выражении человека, чьи убеждения столкнулись с реальностью и пока не могут определить, кто победит.

— Вы хотите сказать, — произнесла она наконец, медленно, тщательно подбирая слова, — что эти строители, кем бы они ни были, боялись того, что сами же создали?

— Или того, что нашли, — ответил Кирилл. — Не всё, что скрыто в земле, создано руками разумных существ. Иногда разумные существа находят то, что было здесь до них, и пытаются это запечатать, потому что не в силах уничтожить.

— Это уже звучит как мистика, гер Ренке. Я думала, вы учёный.

— Я переводчик, фрейлейн Эберт. Я просто перевожу то, что вижу на этих стенах.

Девушка нахмурилась, но не стала спорить. Она снова посмотрела на стены, и её профессиональный интерес взял верх над амбициями.

— Вы думаете, это система блокировки? Как в египетских гробницах, где использовали ловушки и ложные проходы?

— Не совсем, — ответил Кирилл. — В египетских гробницах ловушки были механическими, чтобы защитить сокровища от грабителей. Здесь же я вижу нечто совершенно другое. Это не защита сокровищ. Это защита от того, что находится внутри. Посмотрите на эти символы. Они повторяются с определённой периодичностью, будто указывая на зоны повышенной опасности.

Грета снова посмотрела на стены, и её красивое лицо нахмурилось.

— Вы правы. Я не обратила внимания на периодичность. Но если это система предупреждения, то от чего? Что могло быть настолько опасным, что потребовало такой сложной системы блокировки?

Решетов не ответил, а лишь кивнул в сторону тоннеля, давая понять, что нужно двигаться дальше.

Впереди Штайнер уже что-то кричал, и его резкий голос эхом разносился по коридору, и солдаты торопливо подтягивались к нему, проверяя оружие. Кирилл заметил, как один из них, унтер-офицер, нервно передёрнул затвор МП-40, и это движение выдало его напряжение лучше любых слов.

***

Тоннель постепенно расширялся, и вскоре они вышли на площадку, с которой открывался вид на нечто, заставившее даже Штайнера замолчать. Перед ними простирался огромный подземный город, высеченный в чёрной скале, с циклопическими зданиями, уходящими в темноту, и мостами, перекинутыми через глубокие ущелья, на дне которых текла вода. Воздух здесь был тяжёлым и пах чем-то тошнотворным, и Кирилл, прикрыв нос рукавом, понял, что это запах разложения, но не обычного, а какого-то другого, чуждого всему, что он знал.

Штайнер стоял на краю площадки, раскинув руки, словно пытаясь обнять этот мёртвый город.

— Это оно, — прошептал он дрожащим голосом. — Это то, что я искал всю жизнь. Город предков, место, где хранится их мудрость. В рукописях из монастыря Шалу в Тибете, говорится о «чёрном городе, где спят боги». Я уверен, что это именно оно. Мы войдём в историю, господа. Мы станем теми, кто вернёт человечеству его утраченное наследие.

Решетов смотрел на город, и его разум, натренированный на оценку оборонительных сооружений и секретных объектов, отмечал детали. Он видел не город, а карантинный бункер. Эвакуационные мосты, которые легко обрушить. Узкие двери, сдерживающие напор, отсутствие окон. Стандартный набор мер для локализации угрозы. Он сам когда-то подписывал чертежи подобных структур для лаборатории «Нордлихт», пока не понял, что иногда единственный способ локализовать угрозу — это похоронить ее вместе с создателями.

Грета подошла к нему, и на этот раз её голос был тихим, но в нём звучала не заискивающая нотка, а скорее тревога профессионала, который начинает понимать, что столкнулся с чем-то непонятным.

Она стояла рядом с ним, и их тела почти соприкасались. Кирилл ощутил слабый запах её духов, давно выветрившихся, но всё ещё различимых на фоне сероводорода и каменной пыли. Что-то французское, цветочное, совершенно неуместное в этом месте, на краю света, на пороге чёрного города. Грета, наверное, капнула эти духи ещё на лодке, по привычке, не задумываясь, и эта маленькая деталь, эта абсурдная, отчаянная женственность посреди антарктического кошмара вдруг показалась Кириллу невыносимо трогательной. Он отогнал эту мысль, как отгоняют муху, быстрым и раздражённым движением сознания.

— Гер Ренке, что вы видите? Вы смотрите так, словно знаете что-то, чего не знают остальные.

Кирилл повернулся к ней, и на мгновение его маска безразличия дрогнула, но тут же снова застыла.

— Я вижу, фрейлейн Эберт, что это не город. Это тюрьма. И боюсь, что мы только что открыли дверь, которую не следовало открывать.

Грета посмотрела на него изучающим взглядом.

— Вы боитесь, гер Ренке?

Вопрос прозвучал без насмешки и без осуждения, а с искренним интересом, будто ей действительно было важно знать ответ.

— Нет, — ответил Кирилл. — Но я уважаю то, чего не понимаю. А вы?

— Я верю в то, что немецкая наука способна понять всё, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая убеждённость, которая делала её одновременно привлекательной и пугающей. — Любая тайна, это просто задача, которую ещё не решили. Фюрер сказал, что нет преград для арийского духа. Я не собираюсь останавливаться перед каменными стенами и непонятными рисунками.

— Фюрер, — произнёс Кирилл ровно, без интонации, — никогда не был в Антарктиде.

Грета резко повернулась к нему, и на мгновение в её глазах вспыхнул гнев, холодный, жёсткий, как лёд на поверхности над ними. Но потом что-то дрогнуло в её лице, и она отвела взгляд.

— Не говорите так при Штайнере, — попросила она тихо. — Он донесёт.

И в этих словах Кирилл услышал больше, чем она хотела сказать. Не просто предупреждение, а признание, маленькое и невольное, что её собственная вера не так уж несокрушима, как она хочет казаться.

Один из солдат, широкоплечий баварец, остановился рядом с Кириллом и негромко спросил, не глядя на него, а продолжая смотреть в темноту коридора.

— Гер Ренке, что думаете, что это за место? Профессор говорит, что это город богов. Но мне это не нравится. Я был в Сталинграде, и мне там сильно не нравилось. Здесь мне не нравится ещё больше.

Решетов посмотрел на солдата. У того на левой руке не хватало мизинца и безымянного пальца. Обрубки были давно зажившими, покрытыми белёсой рубцовой тканью.

«Сталинград. Значит».

— Я думаю, что профессор видит то, что хочет видеть, — ответил Кирилл негромко. — А нам с вами лучше видеть то, что есть.

Баварец кивнул, коротко и резко, как человек, который привык к тому, что слова ничего не значат, а значат только действия, и двинулся вперёд, поправляя автомат на груди.

***

Группа двинулась дальше, и тишина подземного города давила на уши сильнее, чем гул ветра на поверхности. Кирилл шёл в нескольких шагах позади Греты, наблюдая за тем, как свет карбидных ламп скользит по стенам тоннеля. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, и буквально несло сладковато и тошнотворно, но никто не связывал этот запах с опасностью. Они все были впервые в этом месте, и ни у кого не было ни малейшего представления о том, какие механизмы дремали в этих стенах тысячи лет.

Фон Штайнер шёл в арьергарде, опираясь на трость, и его глаза горели лихорадочно. Он что-то бормотал себе под нос, цитируя древние тексты. Грета шла рядом с Кириллом, её блокнот был убран в рюкзак, и она внимательно осматривалась. Солдаты СС двигались впереди, их сапоги глухо стучали по каменному полу.

Они шли молча уже несколько минут, и тишина эта была не просто отсутствием звуков, а чем-то осязаемым, давящим, как слой воды над головой. Кирилл заметил, что Грета идёт чуть ближе к нему, чем обычно, и её локоть время от времени задевает его рукав. Это не было случайным, он чувствовал это так же ясно, как чувствовал запах сероводорода. Она не осознавала этого движения, или, по крайней мере, не хотела осознавать, но тело её, подчиняясь каким-то древним, доразумным инстинктам, искало близости к тому, кого считало сильнейшим в группе. И Кирилл, вместо того чтобы отодвинуться, вместо того чтобы выдержать профессиональную дистанцию, позволил ей оставаться рядом. Это было ошибкой, он знал это, но что-то в нём уже перестало подчиняться рассудку.

— Гер Ренке, вы чувствуете этот запах? — тихо спросила Грета, не поворачивая головы. — Он становится сильнее. Это не обычное разложение. Это что-то другое.

— Я чувствую, фрейлейн Эберт, — ответил Кирилл.

— И что это может быть, по-вашему?

— Я не знаю.

Они прошли ещё несколько десятков метров, и тоннель начал расширяться, превращаясь в обширный зал с высоким потолком. Солдаты впереди, возглавляемые унтер-офицером, двинулись вглубь зала. Карбидные лампы освещали стены, покрытые спиральными пиктограммами.

А потом произошло внезапное. Видимо, чья-то нага задела запрятанный рычаг, активировав его. С потолка и из боковых ниш, скрытых в тени, с тихим шипением вырвались облака фиолетового порошка. Это были не просто споры, это была живая субстанция, которая двигалась с пугающей целенаправленностью. Облако стремительно расширялось, окутывая четырёх передовых солдат.

Кирилл не знал, что это, не понимал, что происходит, но его инстинкты, натренированные годами, сработали мгновенно. Он схватил Грету за плечи и с силой сбил её с ног, прижимая к каменному полу своим телом. Крик девушки оборвался, когда он накрыл её собой, прижав её голову к своей груди.

— Не двигайтесь! — прошипел он ей в ухо.

Грета испуганно кивнула, прижимаясь к нему, и он почувствовал, как её тело дрожит от страха.

Впереди раздались крики. Солдаты, попавшие в облако, начали кричать, но это были не обычные крики боли. Кирилл, приподняв голову на несколько сантиметров, увидел, как фиолетовый порошок проникает в их тела, и начинается что-то невообразимое.

Тела солдат начали вздуваться, их мундиры трещали по швам. Кожа приобретала сероватый оттенок, покрываясь хитиновыми наростами, которые прорастали сквозь плоть. Их лица искажались, глаза выкатывались, превращаясь в бесформенные массы.

Оставшиеся четыре солдата, которые не попали в облако, мгновенно подняли оружие, начиная стрелять, скорее от испуга. Раздался оглушительный треск выстрелов из МП-40, и свет карбидных ламп заметался по стенам. Пули попадали в мутирующих товарищей, но эффект был минимальным. Хитиновая броня, которая быстро покрывала их тела, выдерживала попадания, и раненые только яростнее бросались вперёд.

Унтер-офицер, один из тех, кто не попал в облако, крикнул что-то неразборчивое и кинулся с автоматом, собираясь застрелить тварь. Но существо, в которое превратился его товарищ, оказалось быстрее. Костяной вырост, выросший из руки мутанта, пронзил грудь унтер-офицера, и тот упал, захлёбываясь кровью.

Остальные солдаты стреляли на ходу, отступая назад, но мутанты были слишком быстры. Один из эсэсовцев был схвачен за ногу и повален на пол. Его крик оборвался, когда хитиновые щупальца начали врываться в его тело через рот, разрывая внутренности.

— Бегите! — крикнул Кирилл, поднимаясь с пола и таща за собой Грету.

Он не знал, куда бежать, не знал, что делать, но понимал, что стоять на месте — значит умереть. Он потащил девушку в сторону, к боковому проёму в стене, который заметил ещё при входе в зал. Грета бежала рядом, её ноги подкашивались, но она не сопротивлялась. Девушка жалась к нему, понимая инстинктивно, что только он может её сейчас защитить. В одиночку не выжить.

Фон Штайнер, стоявший в арьергарде, наконец опомнился и тоже побежал, но его трость мешала ему, и он то и дело спотыкался. Лицо учёного было белым как мел, но в глазах уже не было безумного восторга, а был только страх.

Они вбежали в какой-то боковой проём, и Кирилл увидел, что это не просто ниша, а узкий коридор, ведущий вглубь.

Грета бежала впереди, и Кирилл видел, как её рюкзак подпрыгивает на спине, как светлые волосы, выбившиеся из-под заколки, мотаются из стороны в сторону. Она не кричала, не плакала, не впала в истерику. Она просто бежала, стиснув зубы, с тем упорством, которое он замечал в ней с первого дня знакомства, и которое заставляло его думать, что при других обстоятельствах, в другой стране, в другой жизни, она могла бы стать человеком, которым он восхищался бы без всякого притворства.

Решетов толкнул девушку вперёд, а сам обернулся, доставая Вальтер из кобуры. Два оставшихся солдата бежали за ними, стреляя на ходу, но мутанты уже настигали их.

Один из эсэсовцев упал, но тут же вскочил, гонимый страхом. Второй, крича от ужаса, забежал в коридор последним. Кирилл выстрелил в узкий проход, надеясь, что пуля задержит мутантов, но существа только замедлились на мгновение, прежде чем продолжить преследование.

— Давайте сюда! Скорее!

Коридор быстро привёл их в небольшой зал, и Кирилл увидел, что здесь есть ещё один проход, ведущий дальше. Он толкнул Грету и Штайнера вперёд, а сам остался прикрывать отступление. Два солдата встали по бокам от прохода и открыли огонь, их пули задержали мутантов достаточно долго, чтобы Кирилл успел отступить. Впрочем, сами монстры по какой-то причине не спешили внутрь за людьми.

Они побежали дальше, и коридор вывел их в огромный зал, в центре которого возвышалось нечто, заставившее даже Штайнера замереть. Это была сферическая конструкция, пульсирующая тусклым светом, и вокруг неё располагались странные механизмы, покрытые теми же спиральными символами.

Грета упала на колени, её тело сотрясалось от рыданий, и она прижалась к Кириллу, обхватив его ногу руками. Девушка была в шоке, разум не мог вместить то, что она увидела, и инстинктивно она искала защиты у единственного человека, который, как ей казалось, мог её защитить.

Кирилл посмотрел на неё, затем на Штайнера, который стоял, заворожённо глядя на сферическую конструкцию, позабыв об опасности, и на двух оставшихся солдат, которые проверяли магазины своих автоматов. Они были в ловушке, мутанты были где-то позади, и впереди их ждало неизвестное.

***

Огромный зал пульсировал странным, почти однообразным ритмом, и сферическая конструкция в центре излучала тусклый фиолетовый свет, который бросал на стены длинные, дрожащие тени. Кирилл стоял, тяжело дыша, его Вальтер всё ещё был направлен в сторону коридора, по которому они бежали, но звуки преследования пока не доносились. Грета сидела на каменном полу, обхватив его ногу руками, и её тело продолжало дрожать, будто в лихорадке. Штайнер стоял в нескольких шагах от конструкции. Трость выпала из руки, и профессор протягивал дрожащие пальцы к пульсирующей сфере.

— Это оно, — шептал он. — Это оно.

Два солдата, молодые ребята с лицами, покрытыми пылью и потом, стояли у входа в зал. Их МП-40 были направлены в коридор. Один из них, блондин с веснушками, нервно передёрнул затвор, и звук этот эхом отразился от стен. Кирилл посмотрел на него, затем на Грету, и медленно опустился на корточки рядом с ней.

— Фрейлейн Эберт, — тихо спросил он, и его голос был спокойным, несмотря на хаос вокруг. — Вы ранены?

Грета подняла на него глаза, и в них читался такой ужас, что Кирилл на мгновение почувствовал, как что-то сжимается в груди. Ему даже на секунду захотелось её прижать к себе, такой она казалась беззащитной и потерянной.

— я…

Она неуверенно покачала головой, но её рука инстинктивно дёрнулась к предплечью, и Кирилл заметил это движение.

— Что там?

— я не знаю. Просто жжет.

— Давайте я посмотрю.

Решетов осторожно отвёл руку и чуть подался вперёд. В предплечье, через одежду был воткнут шип в несколько сантиметров. Ткань вокруг пропиталась кровью.

— Откуда он? — спросил мужчина.

— Не знаю. Но мне кажется, одно из существ выстрелило им, когда мы бежали.

Кирилл пока не стал трогать его, вытаскивать. Мало ли что.

— Мы должны двигаться, — проговорил он, поднимаясь на ноги. — Здесь небезопасно. Думаю, наверху вам смогут оказать помощь.

Штайнер обернулся на эти слова. Его глаза горели тем же лихорадочным огнём, что и раньше, но теперь в них было что-то ещё, что-то тёмное и опасное.

— Двигаться? — переспросил он, и его голос дрожал от возбуждения. — Гер Ренке, вы не понимаете, что мы нашли? Это оно, оружие предков, о котором говорилось в текстах! Это источник силы, который может изменить ход войны!

— Профессор, — ответил Кирилл слишком резко. — Посмотрите вокруг. Посмотрите, что случилось с солдатами. Это не оружие, это ловушка, и мы сейчас в ней.

Штайнер покачал головой с искажённым от гнева лицом.

— Вы трус, гер Ренке! Вы не понимаете величия этого момента! Мы стоим на пороге открытия, которое превзойдёт все достижения человечества!

Грета поднялась на ноги, опираясь на руку Решетова.

— Профессор, — произнесла она. — Гер Ренке прав. Мы должны найти выход. Сейчас же. Потом всегда можно вернуться обратно. Но только уже подготовленными.

Штайнер медленно повернулся к Грете, и что-то в его лице изменилось. Раньше он смотрел на неё как на одарённую ученицу, с покровительственной теплотой и лёгким превосходством. Теперь его взгляд стал другим, жёстким, оценивающим, как у человека, который внезапно увидел в союзнике предателя.

— Фрейлейн Эберт, — проговорил он, и голос его стал вкрадчивым, опасным, — я ожидал от вас большего. Вы прошли отбор в Анненербе, вы поклялись служить рейху и его идеалам, и сейчас, когда мы стоим перед величайшим открытием в истории, вы предлагаете бежать? Как трусливая школьница?

Грета побледнела, но не опустила взгляд.

— Я предлагаю разумную тактику, герр профессор. Мы потеряли людей. У нас нет достаточного снаряжения для полноценного исследования. Вернуться, подготовиться и прийти снова, это не трусость, это здравый смысл.

— Здравый смысл, — повторил Штайнер с горечью, — это то, чем прикрываются посредственности, когда им не хватает воли для настоящего деяния.

Решетов Увидел в его глазах сомнение, но тут же оно сменилось упрямством фанатика.

— Я не уйду отсюда, — сказал профессор. — Я должен изучить это. Я должен понять, как это работает.

Кирилл хотел возразить, но в этот момент из коридора донёсся звук, низкий и утробный, и все замерли. Мутанты были близко. Один из солдат, тот самый блондин с веснушками, крикнул что-то неразборчивое и начал пятиться назад. Его автомат заметно дрожал в руках.

— Они идут! — крикнул он. — Они идут!

Кирилл схватил Грету за руку и потащил её к противоположной стене зала, где он заметил ещё один проход, узкий и тёмный. Штайнер не двигался, он стоял, заворожённо глядя на сферическую конструкцию, и Кирилл понял, что профессора не сдвинуть с места.

— Профессор, идите с нами! — крикнул он.

Но Штайнер не слушал. Он протянул руку к конструкции, и в этот момент сфера начала пульсировать сильнее, и зал задрожал. Кирилл не знал, что делает учёный, не понимал, что происходит, но его инстинкты кричали об опасности. Он толкнул Грету в сторону прохода, а сам обернулся, поднимая Вальтер.

— Бегите! — крикнул он солдатам. — Бегите!

Солдаты не стали возражать. Они бросились к проходу, стреляя на ходу в коридор, откуда доносились звуки.

— Нам нужно уходить! — выкрикнул Кирилл.

Профессор даже не обернулся, он продолжал тянуться к конструкции. Его пальцы уже касались её поверхности.

Монстры показались в коридоре. Жуткие силуэты вырисовывались в тусклом свете карбидных ламп, которые они всё ещё носили на касках. Кирилл направил Вальтер и выстрелил три раза, целясь в голову ближайшему существу. Пули попали в хитиновую броню, и тварь только дёрнулась, но не упало. Оно бросилось вперёд, и мужчина откатился в сторону, уходя с линии огня, когда солдаты встретили существ градом пуль, отбрасывая тварей назад.

Второе существо выскочило из коридора с пугающей скоростью. Его хитиновые лапы скользили по каменному полу, и оно бросилось на второго солдата, того, что стоял правее. Молодой эсэсовец, худощавый парень, успел вскрикнуть, когда тварь сбила его с ног. Костяные выросты впились в его плечи.

Мгновение растянулось, как резина. Кирилл видел каждую деталь с той болезненной чёткостью, которая приходит только в моменты, когда смерть стоит так близко, что можно ощутить её дыхание. Лицо парня, совсем молодое, с едва заметным пушком на верхней губе. Пыль на каске, покрытой царапинами. Руны, выгравированные на пряжке ремня. Глаза, в которых страх уступил место чему-то другому, холодной и яростной решимости человека, который понимает, что умрёт.

Рука метнулась к разгрузке, к гранате, висевшей на ремне, и Кирилл понял, что происходит, за долю секунды до того, как парень вырвал чеку.

— Ложись! — крикнул он, но было уже поздно.

Взрыв разорвал воздух, и мир превратился в грохот, огонь и дым. Ударная волна ударила Кирилла в грудь, отбросила назад, и он почувствовал, как его спина ударяется о каменный пол. В ушах сразу зазвенело, так громко, что он на мгновение оглох, и перед глазами всё поплыло в мутном фиолетовом тумане.

Мужчина лежал, прижимая руки к ушам, чувствуя, как по лицу течёт что-то тёплое, кровь или пот, он не мог разобрать. Воздух наполнялся едким дымом. Пахло горелым мясом и серой, и где-то в этом дыму, в нескольких метрах от него, лежало тело солдата, или то, что от него осталось.

Решетов закашлялся, его лёгкие горели, и он попытался подняться, но ноги не слушались. Тогда мужчина перекатился на бок, и взгляд упал на Грету. Девушка лежала в нескольких шагах от него, свернувшись калачиком, её руки были прижаты к ушам, и она тихо стонала.

Кирилл подполз к ней. Движения были медленными, заторможенными, будто он двигался под водой.

— Фрейлейн Эберт, — прохрипел он. — Вы целы?

Грета подняла на него глаза, и в них читался такой ужас, что Кирилл на мгновение забыл о звоне в ушах. Она кивнула, но её тело продолжало дрожать, и девушка хваталась за его руку, будто за последнюю ниточку, связывающую её с реальностью.

Решетов помог ей подняться. Впрочем, его собственные движения были такими же неуклюжими. А ещё он чувствовал, как кружится голова.

Мужчина огляделся, пытаясь найти профессора, и увидел Штайнера в нескольких метрах от них. Профессор сидел на каменном полу, держась за виски. Лицо его было перекошено от боли, и из его ушей текла кровь. Трость лежала рядом, и Кирилл заметил, что сферическая конструкция продолжала пульсировать, словно ничего не произошло.

Сфера мерцала ровно и монотонно, с интервалом в две или три секунды, как маяк, посылающий свой сигнал в пустоту. Кирилл поймал себя на мысли, что у этого свечения есть ритм, похожий на сердцебиение, и отогнал эту мысль. Нельзя было позволять себе думать о механизме как о живом существе. Это было начало пути, по которому уже ушёл Штайнер, и с которого не было возврата.

Грета, стоявшая рядом, тоже смотрела на сферу, и Кирилл заметил, что её зрачки расширились, а губы чуть приоткрылись. Это не было восхищение, скорее оцепенение, как у кролика перед удавом, и Решетов тронул её за плечо, мягко, но настойчиво, возвращая в реальность.

— Не смотрите на неё, — проговорил он тихо. — Не смотрите.

Грета моргнула, будто очнувшись от дремоты, и взглянула на него. Её взгляд несколько секунд оставался мутным, рассеянным, а потом прояснился, и она кивнула.

— Я знаю, — прошептала она. — Я почувствовала, как она тянет. Как будто хочет, чтобы я подошла.

— Профессор! — крикнул Решетов, но Штайнер не ответил.

Мужчина обернулся, ища второго солдата, того, что бежал вместе с ними, но не увидел его. Коридор, по которому они пришли, был пуст, и Кирилл не знал, убежал ли парень, или его схватили твари. Он не стал думать об этом, не стал гадать, он просто схватил Грету за руку и потащил её к противоположной стене зала, где он заметил ещё один проход, узкий и тёмный. Возможно, он выведет их наружу.

Штайнер всё ещё сидел на полу, и Кирилл понял, что профессора не сдвинуть с места, по крайней мере, не сейчас.

— Бегите! — крикнул он, толкая Грету вперёд. — Бегите!

***

Коридор уводил их всё глубже, в те части комплекса, куда не ступала нога человека с тех пор, как строители этого проклятого места покинули его много тысяч лет назад. Свет единственной уцелевшей карбидной лампы выхватывал из темноты стены, покрытые жуткими рисунками мутировавших людей, когда лучи от сферы касались их.

Кирилл почти тащил Грету за собой, чувствуя, как её тело с каждым шагом становится всё тяжелее, будто сама плоть наливалась чем-то инородным, чужеродным, что не имело права существовать в этом мире.

Она споткнулась в третий раз за последнюю минуту и на этот раз не смогла удержаться на ногах. Колени подогнулись, и девушка опустилась на холодный камень, тяжело дыша и прижимая левую руку к груди так, будто баюкала раненого зверька. В тусклом свете лампы Кирилл заметил, что ткань её куртки на предплечье сильнее потемнела от крови. Он опустился на корточки рядом с ней, поставил лампу на пол и взял её за запястье, но Грета попыталась вырвать руку, инстинктивно, словно прикосновение причиняло ей боль.

— Покажите, — попросил Кирилл.

Она не ответила, но и не сопротивлялась больше. Её глаза, голубые и ясные ещё час назад, теперь казались затянутыми какой-то мутной пеленой, а на лбу выступили мелкие капли пота, хотя в коридоре было холодно, слишком холодно для того, чтобы потеть.

Кирилл достал нож из ножен на поясе, и лезвие тускло блеснуло в свете лампы. Он взялся за край рукава, чуть выше локтя, и начал резать, медленно и осторожно, стараясь не задеть кожу. Ткань расходилась с тихим треском, обнажая сначала предплечье, потом запястье, и когда он отвёл в сторону лоскуты куртки и нижней рубашки, то на мгновение замер, потому что увиденное оказалось хуже, чем он ожидал.

Тот самый шип, виденный ранее, вошёл в плоть примерно на два сантиметра выше локтя, и выглядел он не как инородное тело, а как нечто, что росло изнутри, пробиваясь сквозь кожу, словно росток какого-то адского растения. Длиной он был около пяти сантиметров, зазубренный по краям, и цвет имел не костяной, а скорее грязно-серый, с фиолетовыми прожилками, которые пульсировали в такт её сердцебиению. Но хуже всего была кожа вокруг. Она приобрела оттенок, которого не должно быть у живой человеческой плоти, серовато-лиловый, с тонкой сетью чёрных капилляров, расходящихся вверх, к локтю, и исчезающих где-то под остатками рукава.

Решетов провёл пальцем рядом с ранкой, не касаясь её, и почувствовал жар, исходящий от воспалённых тканей, жар, который не имел ничего общего с обычной лихорадкой.

— Когда это случилось? — спросил он, поднимая глаза на Грету, решив уточнить уже слышанное ранее.

Она облизала пересохшие губы, и язык её был слишком бледным, почти белым.

— Когда мы бежали. Одно из существ, оно не просто преследовало нас. Оно выстрелило этим в меня. Я даже не сразу почувствовала, только потом, когда мы остановились. Жжет изнутри, гер Ренке. Будто что-то ползёт по венам.

Она посмотрела на свою руку, и в её взгляде не было ни страха, ни ужаса, а было что-то другое, что-то, что Кирилл не мог распознать сразу, но что заставило его внутренне напрячься. Это было не смирение и не паника. Это было осознание, холодное и ясное, словно она уже поняла то, чего он ещё не знал.

— Вытащите его, — предложила она вдруг, и её пальцы вцепились в его рукав с неожиданной силой. — Вытащите, пока он не пророс дальше. Я чувствую, как он двигается, гер Ренке, чувствую, как он пускает корни. Вытащите его сейчас, или будет поздно.

Кирилл посмотрел на шип, затем снова на неё.

— Я не могу, — ответил он с сожалением. — Он сросся с тканями. Если я попытаюсь его извлечь, вы истечёте кровью за несколько минут. Возможно, он пророс до самой кости, и тогда любое вмешательство только ускорит процесс. Вы понимаете это?

Грета закрыла глаза, и на мгновение её лицо исказилось, словно она боролась с чем-то внутри себя. Потом она снова открыла их и посмотрела на него с тем выражением, которое он уже видел однажды, в Берлине, когда она спорила с профессорами в институте, доказывая свою теорию происхождения протогерманских диалектов. Это было лицо человека, который привык, что реальность подчиняется его воле, и не мог смириться с тем, что на этот раз всё иначе.

— Тогда что вы предлагаете? — спросила она. — Ждать, пока эта дрянь доберётся до моего сердца? Пока я превращусь в то же, во что превратились те солдаты? Я не собираюсь сидеть и ждать смерти, гер Ренке. Я не для того прошла полмира и спустилась в эту проклятую дыру.

— Я знаю, — сказал Кирилл спокойно, отрывая от своей рубашки полосу ткани. — Но сейчас мы можем только одно: перевязать рану и двигаться дальше. Наверху есть медикаменты, есть врачи. Если мы выберемся, вас осмотрят и решат, что делать.

Он начал бинтовать её предплечье, стараясь не давить на шип, а лишь зафиксировать его в неподвижности. Грета не сопротивлялась, но её дыхание оставалось частым, а зрачки расширились так, что голубые радужки превратились в тонкие ободки. Когда он закончил, она поднялась на ноги, опираясь на его плечо, и они двинулись дальше.

Коридор постепенно расширялся, и вскоре они вышли в небольшой зал, который, судя по всему, был чем-то вроде перекрёстка. В центре его лежало тело последнего эсэсовца, другого, старшего, который бежал вместе с ними и которого они потеряли из виду после взрыва. Он был мёртв, но смерть его выглядела так, словно над ним поработал безумный скульптор. Грудная клетка оказалась разорвана изнутри, и из разрыва торчали костяные наросты, загнутые, как рога какого-то доисторического животного. Лицо солдата застыло в гримасе, которую нельзя было назвать ни болью, ни ужасом. Это было выражение абсолютного непонимания, будто он до последней секунды не мог поверить в то, что его собственное тело способно на такое предательство. Что его убило, Решетов так никогда не узнал.

Кирилл присел рядом с телом и быстро обыскал подсумки. Патронов почти не осталось, но в одном из карманов он нашёл то, что искал: три гранаты с длинными деревянными рукоятками, аккуратно связанные между собой. Он сунул их в свой ранец, поправил лямки и уже собирался подняться, когда услышал шаги.

Из того же коридора, откуда они пришли, появился Штайнер. Он был грязен, одежда порвана в нескольких местах, а на лбу красовалась глубокая ссадина, но глаза его горели привычным лихорадочным огнём. Профессор шёл, опираясь на свою трость с серебряным набалдашником, и вид у него был не испуганный и не растерянный, а скорее возбуждённый, как у человека, который только что сделал величайшее открытие в своей жизни и спешит поделиться им с коллегами.

Кирилл поднялся, и его рука инстинктивно легла на кобуру. Не потому что он собирался стрелять. Пока не собирался. Просто привычка, тщательно вбитая, помогавшая на допросах, на провальных явках, в переулках Берлина, где каждая тень могла оказаться гестаповцем.

Учёный заметил это движение и усмехнулся, но не с опаской, а с тем снисходительным превосходством, с каким взрослый смотрит на ребёнка, размахивающего деревянным мечом.

— Спрячьте пистолет, гер Ренке, — сказал он. — Нам некого бояться. Мы в святилище, а не на поле боя.

Он остановился в нескольких шагах от них, упёр трость в каменный пол и обвёл взглядом зал. Его глаза задержались на теле солдата, на разорванной груди, на торчащих из неё наростах, и он улыбнулся. Это была не безумная улыбка, нет, это была улыбка учёного, который наконец-то получил подтверждение своей самой смелой гипотезы.

— Вы видите? — произнёс он, и его голос задрожал от с трудом сдерживаемого возбуждения. — Вы видите это, гер Ренке? Вы понимаете, что произошло? Это не хаотичная мутация, не случайная реакция на споры. Это целенаправленная перестройка организма, превращение его в нечто совершенное, в оружие, не знающее боли и страха. Посмотрите на эти наросты, на структуру хитина, на то, как изменилась мышечная ткань. Это не деградация. Это эволюция.

Он сделал шаг вперёд, и его трость стукнула о камень.

— Мы искали оружие предков, гер Ренке, и мы нашли его, — продолжал он, и теперь его голос звучал громче, почти торжественно. — То, что мы видели, это не проклятие и не болезнь. Это технология, которую древние создали тысячи лет назад и которая ждала своего часа. И сейчас она в наших руках. Если мы сможем понять, как управлять этим процессом, как направлять его, рейх получит армию, против которой ничто не устоит. Солдаты, которые не чувствуют боли, которые продолжают сражаться даже после смертельных ран, которые становятся сильнее с каждым ударом врага. Вы представляете, что это значит для войны? Для будущего нашей расы?

Он перевёл взгляд на Грету, и его глаза сузились. Он заметил её забинтованное предплечье, заметил, как она тяжело дышит, заметил сеть чёрных капилляров, которая уже выползла из-под повязки и теперь поднималась к её плечу, как плющ, оплетающий дерево. Улыбка его стала шире, и в ней появилось что-то такое, от чего у Кирилла холодок пробежал по спине, что-то собственническое, почти нежное.

— А вы, фрейлейн Эберт, — произнёс Штайнер почти ласково, — вы станете первой, с кого начнётся эта новая эра. Ваше тело уже приняло трансформацию. Оно адаптируется, становится чем-то большим, чем просто человек. Мы изучим этот процесс, мы поймём, как его контролировать, и тогда у нас будет ключ ко всему. Ключ к победе, о которой фюрер даже не мог мечтать.

Он шагнул к Грете, протягивая руку, и Кирилл вдруг понял, что не испытывает ни гнева, ни ужаса, ни даже презрения к этому человеку. Он испытывал только холодную, ясную определённость, которая всегда приходила к нему в моменты, когда нужно было действовать без колебаний.

Он достал Вальтер из кобуры. Движение было плавным и быстрым, таким, какое он отрабатывал годами в тренировочных лагерях, сначала под Москвой, потом под Ленинградом, пока не довёл его до автоматизма. Штайнер заметил это движение краем глаза и начал поворачиваться, и его губы уже складывались в какой-то вопрос, но Решетов не дал ему времени задать его. Он поднял пистолет на уровень лица профессора и выстрелил.

В замкнутом пространстве каменного зала звук выстрела ударил по ушам, как кувалда. Пуля вошла Штайнеру прямо в лицо, чуть выше переносицы, и вышла из затылка, унося с собой осколки черепа и сгустки серого вещества, которые разлетелись по стене позади него. Профессор постоял ещё секунду, и его лицо сохраняло то же выражение возбуждённого предвкушения, с которым он говорил о будущем рейха, а потом его колени подогнулись, и он рухнул на каменный пол, как марионетка, у которой разом обрезали все нити.

Эхо выстрела затихло не сразу. Оно прокатилось по залу, ушло в коридоры, разбежалось по лабиринту мёртвого города, и Кириллу показалось, что стены впитали этот звук, как губка впитывает воду, запомнили его, сохранили на века, рядом с теми звуками, что слышали эти камни тысячелетия назад. Трость Штайнера, выпавшая из его пальцев, покатилась по каменному полу и остановилась у ног Кирилла. Серебряный набалдашник блеснул в свете лампы. Он был выполнен в форме орла, сжимающего в когтях свастику, и Кирилл отодвинул трость носком ботинка, не желая прикасаться к ней.

Он не чувствовал ничего. Ни торжества, ни сожаления, ни вины. Только пустоту и запах пороха, который медленно рассеивался в тяжёлом воздухе подземелья. Штайнер не был первым человеком, которого он убил, и, скорее всего, не будет последним. Разница была лишь в том, что обычно он убивал, потому что этого требовало задание, а сейчас он убил, потому что иначе было нельзя. Этот человек готов был принести Грету в жертву своему безумию, как древние жрецы приносили девственниц на алтарь, и Кирилл остановил его единственным способом, который не допускал возражений.

Решетов опустил пистолет и перевёл взгляд на Грету. Она стояла, прислонившись спиной к стене, и смотрела на тело Штайнера. Её лицо не выражало ни удивления, ни ужаса, ни облегчения. Оно было пустым, как лицо человека, который слишком устал, чтобы чувствовать что-либо. Она перевела взгляд на Кирилла, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание.

Несколько секунд оба стояли так, глядя друг на друга через тело мёртвого профессора, и молчание это было другим, не пустым, а наполненным, как сосуд, до краёв залитый чем-то, что нельзя выплеснуть и нельзя удержать. Потом Грета перевела взгляд на Штайнера, на его разбитую голову, на растекающуюся по камню тёмную лужу, и сказала, тихо, почти беззвучно:

— Он бы не остановился. Вы это знали.

— Да.

— И вы бы сделали это снова?

— Да.

Она кивнула, медленно, словно соглашаясь не с ним, а с чем-то внутри себя, с каким-то выводом, к которому шла давно и который наконец позволила себе принять. Потом она отлепилась от стены, поправила лямку рюкзака, и её лицо снова стало жёстким, собранным, как лицо человека, который запретил себе чувствовать, потому что чувства, это роскошь, которую нельзя позволить себе в подземелье, полном мертвецов.

— Идёмте, гер Ренке. Здесь пахнет смертью.

***

Они вернулись в центральный зал не потому, что хотели этого, а потому, что иного пути просто не существовало. Коридор, по которому они бежали всего несколько минут назад, упирался в глухой завал из базальтовых глыб, рухнувших с потолка много столетий назад. Боковые ответвления, которые Кирилл исследовал, пока Грета стояла, прислонившись к стене и тяжело дыша, заканчивались тупиками, гладкими стенами без единого намёка на проход или шахту. Древние строители проектировали этот комплекс так, чтобы у попавших в ловушку не было ни единого шанса на спасение. Все пути вели только в одно место. Туда, где пульсировала сфера.

Они шли обратно в полном молчании. Свет карбидной лампы, которую нёс Кирилл, выхватывал из темноты всё те же спиральные символы на стенах, и теперь, после всего случившегося, они уже не казались просто предупреждениями. Они казались насмешкой. Древние знали, что те, кто войдёт сюда, уже не выйдут, и оставили эти знаки не для того, чтобы предостеречь, а для того, чтобы засвидетельствовать: мы сделали всё, что могли, но вы не послушали.

Грета шла впереди, и Кирилл видел, как меняется её тело с каждым шагом. Это происходило не постепенно, как можно было бы ожидать, а скачками, толчками, будто невидимый скульптор, сошедший с ума от скуки, лепил из неё нечто новое, уродливое, но пугающе целесообразное. Левое плечо дёрнулось вверх и замерло в неестественном положении, и теперь она шла, скособочившись, как сломанная кукла. Позвоночник выгнулся дугой, заставляя её горбиться, и каждый шаг отдавался в её теле хрустом. Кожа на шее, там, где ещё недавно бился пульс, покрылась мелкими костяными пластинами, которые налезали друг на друга, как чешуя рептилии, и при движении издавали тихий скрежещущий звук.

Но хуже всего были её руки. Левая, та самая, в которую вошёл шип, изменилась почти до неузнаваемости. Пальцы удлинились, суставы вывернулись в обратную сторону, и теперь они заканчивались не ногтями, а тёмными когтями. Правая рука ещё сохраняла человеческую форму, но и на ней уже проступали тёмные вены, пульсирующие в такт сфере, которая ждала их впереди.

Кирилл смотрел на всё это и не чувствовал ни ужаса, ни отвращения, ни жалости. Он чувствовал только холодную, ясную сосредоточенность, которая всегда приходила к нему в моменты наивысшей опасности. Его разум замечал детали, как фотоаппарат. Угол наклона головы Греты, расстояние до ближайшего прохода, количество патронов в обойме Вальтера. Три штуки. Три выстрела, а потом, всё. Он понимал, что если мутанты всё ещё здесь, если они ждут, этих трёх выстрелов не хватит даже на то, чтобы задержать их на минуту.

«Или, когда она станет такой же», — подумал мужчина.

Когда они вошли в центральный зал, Кирилл первым делом осмотрел пространство, оценивая обстановку. Сфера всё ещё пульсировала в центре, но теперь её свечение стало неровным, прерывистым, как сердцебиение умирающего. Трещины на поверхности расширились, и из них сочился не свет даже, а какая-то маслянистая субстанция, которая стекала вниз и собиралась в лужицы у основания.

Мутантов видно не было. Кирилл слышал их, далёкий скрежет хитина, доносящийся откуда-то из глубины комплекса, но в самом зале было пусто. Возможно, взрыв гранаты и разрушение части сводов отрезали их, замуровали в дальних коридорах. Возможно, они просто ждали, затаившись в тенях, как ждут хищники, знающие, что добыче некуда бежать. В любом случае, у них было время. Немного, но было.

Грета остановилась в нескольких шагах от сферы и медленно, с видимым усилием опустилась на колени. Это движение далось ей нелегко. Суставы, которые уже начали перестраиваться, не гнулись так, как должны были, и ей пришлось помогать себе правой рукой, упираясь в пол. Она замерла в этой позе, стоя на коленях перед пульсирующей сферой, и Кириллу вдруг пришло в голову совершенно неуместное сравнение. Она была похожа на кающуюся грешницу перед алтарём, но храм этот был посвящён не богу, а чему-то такому, чему не следовало поклоняться ни одному живому существу.

Девушка подняла руки и посмотрела на них. На левую, которая уже не была человеческой, с чёрными когтями и костяными наростами на суставах. На правую, которая ещё сохраняла прежнюю форму, но дрожала. Она смотрела на них долго, очень долго, и в её лице, изуродованном проступающей чешуёй, появилось выражение, которого Кирилл раньше не видел. Это было не отчаяние и не страх. Это было отвращение, глубокое, почти физиологическое, какое испытывает человек, обнаруживший на своём теле гниющую рану. Грета Эберт, молодая и амбициозная, красивая и уверенная в себе, привыкшая к тому, что её тело служит ей безотказно, смотрела на то, во что оно превращалось, и не могла принять этого.

Кирилл стоял в нескольких шагах позади неё и молчал. Он понимал, что сейчас происходит что-то, во что нельзя вмешиваться, что нельзя прерывать словами. Это был момент, когда человек остаётся наедине с тем, что осталось от его жизни, и любое вмешательство извне было бы не просто неуместным, а почти кощунственным.

Прошло, наверное, около минуты, прежде чем Грета пошевелилась. Она медленно, с трудом поднялась с колен и повернулась к Кириллу. Её лицо было уже наполовину покрыто чешуёй и костяными пластинами, но глаза, голубые, ясные, всё ещё принадлежали прежней Грете. Она посмотрела на него, и в этом взгляде читалось что-то, от чего у Кирилла замерло сердце. Это не была просьба о помощи, так как она уже понимала, что помощь невозможна. Это не была мольба о спасении, так как она знала, что спасения нет. Это было просто желание, чтобы последний человек, которого она видит в этой жизни, понял её без слов.

Она шагнула к нему, и этот шаг дался ей с видимым усилием, потому что левая нога уже плохо слушалась, колено выгибалось под неестественным углом, и каждое движение отдавалось хрустом. Она остановилась так близко, что он чувствовал жар, исходящий от её изменённого тела, нечеловеческий, сухой, как от раскалённого металла.

— Карл, — произнесла она, и он вздрогнул, потому что она впервые назвала его по имени, не «гер Ренке», не «переводчик», а просто «Карл», и в этом имени, чужом, придуманном, ненастоящем, прозвучала такая нежность, что он на мгновение забыл, кто он на самом деле. — Карл, я хочу, чтобы вы знали одну вещь. Когда мы были вместе в ту ночь, я не притворялась. Мне действительно было хорошо. Просто с вами.

Кирилл смотрел на неё, на то, что осталось от её лица, на голубые глаза, окружённые костяными пластинами и тёмными прожилками, и понимал, что не может позволить себе ответить так, как хочет. Не может, потому что его зовут не Карл, потому что всё, что она знала о нём, было ложью, и любое признание сейчас было бы ещё одной ложью, последней и самой жестокой.

— Я тоже, — ответил он. И не солгал.

Девушка перевела взгляд на его ранец, где лежала связка гранат, и протянула правую руку. Жест был красноречивее любых слов.

Кирилл посмотрел на её руку, на дрожащие пальцы с ещё человеческими ногтями, на тёмные вены, пульсирующие под кожей, и почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он знал, что должен сделать это, знал с самого начала, как только понял, что процесс необратим. Но знать и сделать, разные вещи, и сейчас, глядя на эту протянутую руку, он впервые за долгое время почувствовал, что его пальцы не слушаются его.

Он всё-таки сделал это. Достал связку из трёх гранат, тех самых, что забрал у мёртвого солдата, и протянул ей. Грета взяла их, и её новые когти на левой руке неловко обхватили деревянные рукоятки. Она прижала гранаты к груди, к тому месту, где ещё билось её сердце, и закрыла глаза.

— Спасибо.

В зале повисла тишина. Такая глубокая и плотная, что Кирилл слышал, как где-то в глубине комплекса падают капли воды, как пульсирует сфера, отсчитывая последние минуты своей жизни. Грета стояла перед ним, прижимая гранаты к груди, и молчала. Он тоже молчал. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах, которые они могли бы сказать друг другу.

Потом она открыла глаза и посмотрела на него. Взгляд был ясным, осмысленным, и в нём читалась не мольба, не страх, а холодная, спокойная решимость человека, который принял решение и не собирается отступать. Губы, ещё не утратившие человеческой формы, шевельнулись, и она произнесла три слова. Голос был хриплым, низким, с присвистом, словно воздух проходил через связки, которые уже начали перестраиваться во что-то чуждое. Но слова были немецкими, чёткими, произнесёнными с той же педантичной точностью, с какой она всегда говорила на совещаниях.

— Уходи. Сейчас. Скорее.

Кирилл смотрел на неё. Она стояла перед ним, уже не Грета Эберт, эпиграфист из Анненербе, и ещё не то существо, в которое превращались солдаты. Она была на границе, на самом пороге, и последним усилием воли удерживала себя от того, чтобы не стать монстром. Он видел, как дёргаются её плечи, как позвоночник выгибается дугой, превозмогая её контроль, как когти на левой руке сжимаются и разжимаются, словно пытаясь схватить что-то невидимое. Она проигрывала эту битву, проигрывала с каждой секундой, но всё ещё держалась, всё ещё была собой.

Решетов медлил ровно секунду, но за эту секунду он увидел всё. Берлинскую аудиторию, где она впервые посмотрела на него с тем самым блеском в глазах, Единственную их совместную ночь, полевую палатку, где она спорила с ним о базальтовых колоннах, её лицо в свете карбидной лампы, когда она доказывала свою теорию о гиперборейской миграции. Он увидел всё это и понял, что запомнит её такой, молодой, умной, фанатичной, но не потерявшей способности видеть разницу между знанием, которым стоит обладать, и знанием, которое должно быть уничтожено.

Он развернулся и побежал. Ноги несли его через центральный зал, мимо оплавленных останков мутанта, мимо разорванного эсэсовца, мимо лужи чёрной жидкости, которая медленно растекалась по каменному полу. Он не оглядывался. Он слышал за спиной её шаги, тяжёлые, шаркающие, удаляющиеся в противоположную сторону. Она шла к сфере. Она шла к тому месту, где окончится её трансформация. Она шла, чтобы завершить всё.

Он бежал, и в голове, раскалённой от адреналина и нехватки кислорода, крутилась одна и та же мысль, бессмысленная, навязчивая, от которой невозможно было избавиться. Она назвала его Карл. И он ответил. И теперь, убегая от неё, убегая от этого проклятого места, от мертвецов и мутантов и пульсирующих сфер, он уносил с собой звук её голоса, произносящего имя, которое не принадлежало ему, и это было больнее, чем всё, что он пережил за эти часы.

Коридоры сменяли друг друга. Кирилл не помнил дороги, но его тело помнило. Годы тренировок, годы разведывательной работы, годы инстинктивного запоминания каждого поворота, каждой выбоины в стене, каждого ориентира, который может спасти жизнь. Он бежал, перепрыгивая через обломки, протискиваясь в щели, которые казались слишком узкими для человеческого тела. Где-то впереди была вентиляционная шахта, которую он запомнил ещё при спуске, и сейчас эта шахта была его единственной надеждой.

Впереди внезапно появился монстр, который раньше был солдатом. Решетов, даже не останавливаясь, вскинул пистолет и выстрелил. Пуля попала в правый глаз, отбросив тварь к стене, расплескав её мозги.

«Сколько их ещё осталось? Или не осталось совсем?»

Взрыв раздался, когда он уже добрался до шахты и начал карабкаться вверх, цепляясь за выступы и трещины в камне.

Сначала один, глухой, тяжёлый, от которого стены дрогнули и с потолка посыпалась каменная крошка. Затем второй, раскатистый, прокатившийся эхом по всем коридорам и залам. Затем третий, самый сильный, самый разрушительный, от которого земля ушла из-под ног и в шахту обрушился поток камней и пыли.

Решетов висел на выступе, вцепившись пальцами в холодный камень, и чувствовал, как вокруг него рушится мир. Скорее всего, сфера уничтожена. Сердце комплекса разорвано. Грета Эберт мертва.

Тишина, наступившая после взрыва, была хуже самого взрыва. Она длилась несколько секунд, не больше, а потом её сменил низкий, утробный гул, тот самый звук, который Кирилл слышал, когда они только вошли в подземный город. Теперь этот гул звучал громче, яростнее, и в нём слышался не просто протест, а финальный, предсмертный вопль древнего комплекса.

Стены принялись рушиться. Кирилл лез вверх так быстро, как только мог. Мышцы горели, лёгкие разрывались от недостатка воздуха, но он не останавливался. Под ним падали камни, обваливались своды, целые секции тоннеля исчезали в чёрной пустоте, которая раскрывалась, как пасть голодного зверя. Верёвка, которую оставили сапёры, всё ещё висела в шахте, и он схватился за неё, чувствуя, как грубые волокна впиваются в ладони. Он карабкался, перебирая руками, не глядя вниз, не думая ни о чём, кроме следующего перехвата, следующего метра, следующей секунды.

А потом его рука нащупала край, и он вывалился из шахты в верхнюю пещеру, ту самую, где ещё недавно горели карбидные лампы и кипела работа, где фон Штайнер произносил свои безумные речи о величии расы и оружии предков. Теперь здесь царил хаос.

Сзади, из шахты, из которой он только что выбрался, донёсся оглушительный грохот. Это обрушился последний свод, окончательно похоронив под собой и центральный зал, и сферу, и всё, что осталось от древнего города. Кирилл откатился в сторону, прижался спиной к стене и замер, ожидая, что пол под ним тоже провалится. Но он выдержал.

Несколько минут он просто сидел, пытаясь отдышаться. Лёгкие горели, во рту стоял привкус крови и каменной пыли. Левая рука онемела от плеча до кончиков пальцев, и он не сразу понял, что это от перенапряжения, а не от какой-то новой заразы. Он проверил себя, быстро, методично, как его учили. Ранений нет. Переломов нет. Кровь на лице не его, а Штайнера, чья голова разлетелась от выстрела в упор. Он вытер лицо рукавом и поднялся на ноги.

Пещера была пуста. Рабочие-сапёры, которые должны были охранять вход, вероятно, бежали при первых признаках обрушения. Кирилл пошёл к выходу из пещеры. Шатаясь и спотыкаясь, перелезая через обломки, он добрался до того места, где ещё этим утром стоял пост охраны, а затем вышел наружу.

Антарктическое солнце ударило ему в глаза, ослепительно белое, холодное и безжалостное. Он зажмурился, прикрыл лицо ладонью и несколько секунд стоял так, привыкая к свету после многочасового блуждания в темноте. Ветер, тот самый, который выл снаружи, пока они сидели в палатке, стих, и над ледяным плато повисла неестественная, мёртвая тишина.

Он стоял на краю нунатака, по колено в снегу, который набился в ботинки и таял, обжигая ступни. Ветер, который стих ненадолго, снова набирал силу, и первые порывы несли с собой ледяную крупу, которая колола лицо, как иголками. Антарктида смотрела на него, безразличная, бесконечная, равнодушная к тому, что произошло в её чреве. Ей было всё равно. Она видела, как вымирают виды, как материки раскалываются и расходятся, как океаны замерзают и тают. Один человек, стоящий на скале, был для неё меньше, чем снежинка, меньше, чем пылинка, меньше, чем ничто.

Кирилл посмотрел на свои руки, покрытые ссадинами и каменной пылью, на содранные костяшки, на кровавые мозоли от каната, и медленно, очень медленно, сжал кулаки.

Потом он повернулся к востоку, туда, где за тысячами километров океана, льда и суши лежала страна, ради которой он жил, ради которой лгал, ради которой убивал. Страна, которая послала его сюда и которая ждала его возвращения. Он пойдёт к лодке. Он доберётся до Южной Америки. Он свяжется с Центром. Он доложит обо всём, что видел.

Кирилл огляделся. Вдалеке, у кромки ледяного шельфа, виднелась тёмная точка. Подводная лодка. Она всё ещё ждала, покачиваясь в расщелине пакового льда, и на её рубке, наверное, стоял вахтенный, вглядываясь в белую пустыню и ожидая возвращения экспедиции, которая уже никогда не вернётся. Вернётся только один человек. Гер Ренке, скромный переводчик и специалист по древним наречиям. Единственный выживший. Он расскажет капитану лодки, что произошёл обвал, что профессор и солдаты погибли под завалом, что фрейлейн Эберт была рядом с ними, когда рухнул свод. Он расскажет это спокойным, ровным голосом, и ни одна мышца не дрогнет на его лице, потому что маска, которую он носит, уже давно срослась с кожей. И только потом, много месяцев спустя, когда война закончится и он сядет писать шифровку в Центр, Кирилл Решетов, а не Карл Ренке, позволит себе одну единственную мысль, которой не будет ни в одном отчёте. «Она назвала меня по имени. И я не смог сказать ей своё настоящее».

Он поправил ремень ранца, опустил голову и пошёл вниз по склону, к вешкам с красными тряпками, к лодке, к жизни. За его спиной ветер уже заметал следы, и через час от его присутствия здесь не останется ничего. Антарктида хранила свои тайны. Она умела ждать.