Двенадцатая жертва глава 19

Глава 19. Выстрел

Пушкин ехал на дуэль в приподнятом настроении.

«Скоро всё решится, – думал он. – Чем бы ни закончилось, всё лучше, чем этакие муки!»

В своей меткости Пушкин не сомневался. С десяти шагов он попадал в туз, причём три следующие пули загонял точно в первую.

«К чему тянуть, к чему шагать навстречу? –  думал он с улыбкой. – Пальну с места, делать шаги навстречу этому волоките – много чести. Он не заслуживает того, чтобы я делал шаги для сближения с ним. Одна секунда, один щелчок, и всё решится».

Пушкин прикрыл глаза и представил себе картину, как его ненавистный враг рухнет на спину, даже не осознав, что жизнь его   окончилась, что не будет он более разбивать чужие семьи, вторгаться в чистое брачное ложе, пусть бы даже хотя бы мысленно. Мысленно ли? Бог весть».

Пушкин гнал от себя мысль, что Дантес мог осквернить своим прикосновением его чистый брак, его чистую Натали.

«Однако ведь он танцевал с ней на балах, да ещё все танцы оставались за ним! – вспомнил вдруг Пушкин. – Брал её не только за руку, но и за талью, целовал руки, а может быть и ни одни лишь руки. Как знать теперь? Нет, нет, не хочу этого знать, этого не могло быть».

Пушкин грустно улыбнулся, и мысленно повторил собственные слова: «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад».

В данном случае даже и лгать не требуется, потому что он и вопросов-то таких не задавал, здесь уже не она обманывала его, а он лгал сам себе. К чему вопросы? Если сказала бы: «Было», это уничтожило бы его. А если бы сказала: «Не было», разве это бы его успокоило? Получить ответ и не знать, правдив ли он, не хуже ли это тысячекратно, чем вовсе не получать ответа?

 «Кто любит, тот не высказывает недоверия, не питает подозрений, – подумал он. – Но ведь и кто любит, тот не ранит любящего даже невзначай, а если и причинит боль случайно, то страдает сильней, чем тот, кому эта боль причинена, разве не так?»

Вот уже дома кончились, деревенский пейзаж. Скоро будут на месте!

«Стало быть она не любит, – печально подумал Пушкин. – Да и не любила никогда. Когда я посватался, она ответила равнодушно, что на усмотрение маменьки. А той только денег подавай. Денег дал – вот и жених. И главное для неё – не сколько дал, а сколько ещё даст в будущем. А какое у меня будущее? Долги одни! И в три года не получить гонорарами столько, сколько задолжал уже. Разве что за историю Екатерины Великой засесть. Написать труд не хуже Карамзинова? Изыскать в пыли императорской библиотеки любопытные факты, и облечь комментариями? Приятное сделать императору. Да и у Беккендорфа одолжиться ещё той же суммой, которую уже должен? Планы, планы. Всё одно все деньги уйдут на наряды, да на выезды на балы. Надобно же сестёр Наташиных сбыть с рук уже, ведь никак не можно содержать трёх женщин да четырёх детей, а то ещё и новые народятся.  Но почему трёх! Ведь одна уже замуж выдана. Как раз за этого самого Дантеса!»

Пушкина пробила дрожь.

«Пуля в лоб – это хорошо, но ведь Катиш тогда станет вдовой! – Пушкин только сейчас осознал, в какой ловушке оказался. – И снова мне на шею, да ещё со слезами, со стонами! А я буду злодей, убийца, тать! Что же это я делаю? И будут в доме слёзы и вой. А она? Будет ли по нём рыдать? Станет ли целовать руки его трупа? Не назовёт ли меня злодеем? Не отвернётся ли от меня после этого?»

Пушкин живо представил себе картину, как хладный труп Дантеса привозят в дом Геккерена, и как Натали, узнав об этом, ни слова не говоря ему, накидывает шубку и вон из ворот, к телу его. А старый сводник, подлый барон Геккерен ласково приобнимет её за плечи и станет шептать ей на ухо слова утешения и скорби: «Ах, невосполнимая утрата, какое горе, но утешьтесь, сударыня, он нынче должно быть уже в раю».

Сколько же ненависти к нему, к супругу, поднимется в её сердце? Тяжко будет после этого жить совместно, невыносимо!

«Так и этак конец семье, – горестно подумал Пушкин. – Так и этак она будет несчастной. Что же я сам, только что же помыслил, что кто любит, тот жестокого предмету своей любви не наносит? А я намерен стать её врагом? Но, впрочем, и сносить нанесённые оскорбления нельзя, примирение немыслимо, невозможно, неприемлемо! Что ж, придётся ей перетерпеть, со временем всё забудется, простится».

У Пушкина на беду было богатое воображение. Он представил себе хладный труп Дантеса с дыркой во лбу.

«Поберегу её, не стану стрелять в лицо ему, как бы ни хотелось, – решил Пушкин. – Будет с него пули в грудь. В то самое место, где у порядочных людей сердце, а у него камень или же пустота».

И всё же мысль о сценах, которые воспоследуют после известия о кончине Дантеса, была невыносимой.

«Поди обо мне не стала бы так убиваться, как о нём, – с досадой подумал Пушкин. – К тому же ещё и свояченица овдовеет. Будут две кликуши голосить в унисон. Мерзость какая!»

«Не стану убивать его, – решил Пушкин. – Разнесу ему первой же пулей плечевой сустав, оставлю без правой руки! Повиснет безжизненной плетью, станет инвалид, ни на что не пригодный, жалкий. Уж не будет больше волочиться за чужими жёнами. И штанов застегнуть без помощников не сможет».

Эта мысль взбодрила Пушкина, но ненадолго.

«Однако же сколько примеров, когда жалость рождает любовь! – подумал он. – Не построю ли я собственными руками для его победы хрустальный мост от его ранения прямиком к его сердцу? Нет, это не годится!»

Пушкин нахмурился своим думам.

«Что ж не стреляться вовсе? – рассердился он на себя. – Уж нет, уж дело слишком далеко зашло! Оставлю его без руки, но не в плечо пальну, а ниже локтя. В самую кость. Будет болезненно, запомнит надолго. И отобьёт навсегда охоту к чужим жёнам. Будет его Катиш кормить курьим бульоном с сухарями из ложечки и салфеткой губы утирать. Хоть бы и Натали помогала ей для него гогель-могель готовить, плевать. Будет жалок и унижен, из кавалерии долой!»

Пушкин пообещал себе более не думать на эту тему, да ведь и уже приехали. Но твёрдо решил стрелять в руку, а не в лицо.

Однако, сходя уже на землю подумал ещё об очерёдности выстрелов.

«Ежели я первый стрелять начну, скажут, что я струсил! – вдруг подумал он. – Если не позволю ему первый выстрел сделать, так ведь тогда я буду как словно бы убийца! Что ж я, ужели пули его боюсь? Нет, решено! Пусть стреляет первым! Он меня не убьёт, а уж я после оставлю его без руки! Лишь бы рукой грудь не прикрывал. Ведь, пожалуй, пуля, и чрез кость пройдя, докончит его? Да, точно докончит! Ну это уж его выбор тогда будет, а я даю себе слово стрелять в руку».

Имея в уме окончательный план дуэли, Пушкин решительно двинулся «к барьеру» - к тому месту, где вытоптана уже была площадка для дуэлянтов.

Пуля Дантеса свалила Пушкина в снег. Никак не ожидал поэт, что не устоит. Острая боль где-то внизу живота, не позволила даже точно определить, куда именно попала пуля.

Падая, Пушкин выронил пистолет в снег.  Подбежали секунданты. Данзас хотел тут же унести друга с места дуэли. Дантес тоже сделал несколько шагов по направлению к своей жертве.

– Нет, погоди! – превозмогая боль, возразил Пушкин. – Я ещё в силах стрелять! Дай мне другой пистолет.

Каждый дуэлянт привёз на дуэль свою дуэльную пару, так что ещё два пистолета были заряжены, но не востребованы. Данзас подал Пушкину один из этих пистолетов.

Меджинсон попросил Дантеса вернуться к тому месту, откуда он делал выстрел. 

– Благодарю, друг, – прошептал Пушкин, принимая пистолет и стараясь не уронить ещё и его в снег. – К барьеру.

 Последние слова он произнёс шёпотом, но, выполняя указание Меджинсона, Дантес уже вернулся на позицию.

– Прикройтесь пистолетом, – подсказал Меджинсон Дантесу.

Пистолет Дантеса прикрывал его сердце, правая рука, в которую намеревался стрелять Пушкин, была перед грудью.

Пушкин направил пистолет сначала над головой противника, затем опустил ниже, направляя ствол точно в лоб обидчика.

«Сейчас, – мелькнула мысль. – Хорошо бы. Но…»

Ствол опустился ниже, Пушкин нажал на курок, пустив пулю точно в руку Дантеса.

Дантес упал.

– Готов! – воскликнул Пушкин.

Он разжал руку, выронив в снег и этот пистолет, опустился лицом в снег.

«Дело сделано, – подумал он. – Рука пробита, а с ней и грудь его. Дело сделано». 

Дантес лежал на снегу. Все думали, что он убит. Но почти тотчас он поднялся на ноги, вполне жив, лишь рука его была пробита пулей. На мундире была кровь, мундир порван в месте, куда ударила пуля, но Дантес крепко стоял на ногах. И вполне свободно дышал. Ни Данзас, ни Меджинсон не обратили внимания на эту странность, оба они торопились помочь раненному Пушкину.

– Можете взять мою карету, – предложил Дантес.

– Благодарю, – ответил Данзас. – От себя и от его имени благодарю. Вы поедете с нами?

– Обо мне не беспокойтесь, я доберусь до дома, езжайте, – сказал Дантес.

Это было очень странно, что Дантес не пожелал ехать в собственной карете, но никто и на это не обратил внимания, поскольку все были потрясены трагическим исходом дуэли. Далеко не все дуэли оканчивались столь трагически. Чаще выстрелы были не смертельными, более для того, чтобы обозначить саму дуэль, чтобы проучить противника, ранить его.

Стреляли насмерть в России нечасто.

Один лишь граф Фёдор Толстой никогда не оставлял своему сопернику ни единого шанса. Никогда – с того самого случая, когда ранил своего начальника, после чего принуждён был к бегству на корабле Крузенштерна. Но теперь уж Фёдор Толстой давненько ни с кем не стрелялся. И вот ещё теперь этот иностранец – Дантес. 

Вернувшись домой, Дантес призвал к себе врача. Ему он показал только раненную руку. Ко времени осмотра врача Дантес уже успел переодеться в другое, в домашнее.

Ничто не указывало на то, что грудь Дантеса получила какие-либо ранения, даже ушибов на теле не стал демонстрировать Дантес врачу.

Доктор осмотрел раненную руку, сообщил, что кость не задета, промыл рану, наложил повязку и велел держать руку на перевязи и не тревожить.

Возвращаясь домой, доктор вдруг подумал: «Как же так, пуля навылет, ранена только рука, а он сказал, что рукой прикрывал грудь? Что же он мне грудь свою не показал?»

Но он не смог додумать эту мысль до конца, потому что дома его уже ждали с нетерпением. Его разыскивали, чтобы он немедля ехал к раненному поэту Александру Пушкину.

Карета доктора помчалась к дому на набережной Мойки к квартире за нумером двенадцать. Там он нашёл поэта в плачевном состоянии.

В доме Дантеса на стуле лежал корсет из китового уса. Он был особо прочным, пластины китового уса в отличие от обычных корсетов для стройности кавалеристов, плотно примыкали друг к другу, даже немного с нахлёстом на края.

В области груди на одной из пластин была глубокая вмятина, испачканная кровью. Это была кровь от руки Дантеса.

Вмятина была не сквозная. В ней застряла пуля из пистолета Александра Пушкина.