Эхо до сотворения света

*[Без даты. Отправлено из места, которое я более не смею именовать.]*

Дорогой Роберт!

Ты простишь мне, надеюсь, сие долгое молчание, которое само по себе уже стало для меня своего рода проклятием, ибо я не писал тебе не от лености или же от небрежения к нашей давней дружбе, но оттого, что язык мой, доселе послушный и гибкий, ныне отказывается служить мне, когда речь заходит о вещах, кои я вынужден поведать тебе. И всё же я пишу, ибо чувствую, что если не изолью на бумагу эту гнетущую тяжесть, что давит на мои мысли день ото дня, то попросту рассыплюсь в прах — или же, что ещё хуже, сделаюсь частью того кошмара, коий преследует меня ныне с неумолимостью самой смерти.

Начну, как водится, с начала, хотя и не знаю доподлинно, где сие начало обретается. Помнится, первые приметы грядущего бедствия явили себя в ночь на первое сентября прошлого года. Я тогда работал над переводом одного древнего трактата — ты помнишь его, тот самый, что я отыскал в заброшенном монастыре близ Эксмура, на котором стояла печать с изображением многорукого существа и надписью на языке, что я принял за искажённый коптский, но ныне я знаю, что это не коптский вовсе. Я сидел при свече — это было до того, как я перестал доверять электричеству, ибо оно, как я выяснил, имеет свойство притягивать некоторые сущности, — и переписывал один из абзацев, который показался мне особенно тёмным, как вдруг свет померк. Я подумал, что свеча догорела, ибо она была коротка, и потянулся за новой, но в тот же миг услышал звук, от которого кровь застыла у меня в жилах. Это был не треск огня и не скрип половиц. Это был голос.

Он исходил не извне, но изнутри — из самой глубины моей головы, и он произнёс слово, которое я не могу воспроизвести на письме, ибо не ведаю, как его записать. Оно было похоже на шипение змеи, смешанное с глухим ударом колокола, и в нём слышалась такая древность, что у меня закружилась голова, будто я заглянул в бездонный колодец. Я упал со стула, ударился виском о край стола, и потерял сознание. Когда я очнулся, было уже утро, а на столе, прямо поверх моих записей, лежала горсть влажного чёрного песка, который не мог попасть туда никаким естественным образом, ибо окно было заперто, а дверь заперта на засов.

Ты можешь сказать, что это был всего лишь приступ старой болезни, которой я страдал ещё в детстве — той самой, что заставляла меня видеть вещи, коих на самом деле не было. Я и сам пытался убедить себя в этом, Роберт, — о, как я пытался! Но потом начались сны.

Мне не хватает слов, чтобы описать тебе эти сны. Они не были похожи на обычные ночные видения, кои я знал прежде, — нет, это была совершенно иная порода ужаса. В них я всегда оказывался в месте, где не было ни неба, ни земли, ни горизонта, но была лишь бесконечная серая поверхность, похожая на исполинский мозг, пульсирующий в такт дыханию какого-то неведомого чудовища. И над этой поверхностью — повсюду, насколько хватало взгляда, — стояли они.

Я не могу назвать их существами или фигурами, ибо они не имели формы в том смысле, в каком мы привыкли понимать форму. Они были скорее сгущениями тьмы, которая сама по себе не была тьмой, но неким отсутствием света, что странным образом излучало собственное свечение. Они двигались, но не так, как движутся люди или звери — они скорее перетекали из одного состояния в другое, и их движение сопровождалось тем самым звуком, который я слышал в ту ночь: шипение и гул, переходящие в нечеловеческий шёпот. И в этих снах голоса возвращались. Они говорили не на моём языке, но я понимал их — понимал той же частью своего сознания, что боится темноты и видит пятна на солнце. Они говорили о том, что мы, люди, — лишь случайность, лишь мимолётная рябь на поверхности чего-то куда более древнего и страшного. Они говорили, что наш мир — это всего лишь сон, который им снится, и что они могут проснуться в любое мгновение, и тогда мы исчезнем, как исчезают ночные тени при первых лучах зари.

Я просыпался в холодном поту, с криком, который застревал в горле, потому что мне казалось, что если я открою рот, то из меня выйдет не голос, а та самая тьма, которую я видел во сне. И с каждым разом это становилось всё труднее — отличать сон от явления. Я перестал спать по ночам, ложился лишь на несколько часов под утро, и то с зажжёнными свечами и с Библией на груди — но Библия, Роберт, оказалась бессильна. Я понимаю теперь, что она писана для людей, а не для того, что приходит извне.

Однажды, недели через три после первого голоса, я сидел у камина и смотрел на огонь, пытаясь найти в нём успокоение, как вдруг увидел в пламени лицо. Оно было нечеловеческим — с огромными глазами, которые смотрели не на меня, а сквозь меня, и с ртом, который двигался, но не издавал ни звука, — и всё же я слышал его слова. Оно сказало: «Не ищи имени, ибо у нас нет имён в том смысле, в каком ты понимаешь это слово. Мы есть то, что было до того, как твой бог сказал: да будет свет. Мы есть голоса, которые звучат в тишине между звёздами. И мы приближаемся».

Я затушил огонь, залил его водой, но лицо осталось — теперь оно плясало в тенях на стене, и я закрыл глаза, но даже сквозь закрытые веки я видел его. Оно не хотело уходить. Оно ждало, когда я сдамся.

Но я не сдался. Я покинул тот дом на следующее утро, не взяв с собой почти ничего, кроме этого трактата, который, как я теперь подозреваю, был не просто книгой, а ключом — или, быть может, приглашением. Я переезжал с места на место: жил в гостиницах, в домах друзей, ночевал даже в каюте одного старого парохода, который стоял на приколе в порту Лондона, — но голоса следовали за мной. Они были повсюду: в шорохе страниц, в гуле ветра за окном, в тиканье часов, которое вдруг начинало звучать как многоголосый хор. Однажды я услышал их в собственном сердцебиении — и тогда я впервые по-настоящему испугался, ибо понял, что они уже не снаружи, а внутри меня.

Сейчас я пишу это письмо в комнате, которую снял в доме на окраине одного маленького городка в Корнуолле — ты не знаешь его, да и не узнаешь, и я не назову его, чтобы не навлечь беду на тебя или на кого-либо из наших общих знакомых. Здесь тихо, почти безлюдно, и я думал, что это поможет, но ошибся, Роберт. Ошибся жестоко. Потому что вчера вечером, когда я сидел у окна и смотрел на закат, я увидел в небе нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Это была не туча и не облако, но скорее разрыв — трещина в самой ткани неба, сквозь которую сочился свет, не похожий ни на один из известных мне светов, ибо он был одновременно чёрным и белым, ярким и тёмным, живым и мёртвым. И в этом разрыве, Роберт, я снова увидел их — они ждали там, где кончается наш мир и начинается их владение, и они простирали ко мне свои не-руки, и я слышал их голоса так отчётливо, будто они стояли за моей спиной.

Они говорят мне, что пришло время. Что я должен сделать выбор — либо присоединиться к ним, стать частью их хора, либо быть поглощённым тьмой навсегда. И я не знаю, Роберт, что мне делать. Я больше не верю в спасение, ибо я видел то, чего не должен был видеть, и слышал то, чему не должно быть места в человеческом слухе. Я перечитал этот трактат сотни раз, и в нём есть одна строчка, которую я не понял тогда, но понимаю теперь: «Те, кто слышит голоса, уже стали мостом между мирами». Я стал этим мостом, Роберт, и теперь я боюсь, что по мне перейдут они.

Я пишу это письмо при свече, но пламя её почему-то не движется — оно застыло в форме, похожей на глаз, и этот глаз смотрит на меня, пока я вывожу строки. Тени на стенах не подчиняются свету: они растут, они изгибаются и сплетаются в узоры, которые я видел в том самом сне — узоры, похожие на карту звёздного неба, но не нашего, а того, что за пределами нашего понимания. Я слышу, как они поют — эти голоса, — и в их пении есть такая жуть, что у меня немеют пальцы, когда я держу перо. Они поют о том, что скоро всё закончится, и о том, что мы, люди, никогда не были одиноки — мы всегда были окружены ими, мы всегда были на их языке, мы всегда были их едой.

Ты, быть может, спросишь, почему я не уничтожил трактат, почему не сжёг его, не закопал в земле, не утопил в море? Я пытался, Роберт. Я бросал его в огонь, но он не горел — страницы его лишь чернели, но слова оставались, и они светились в темноте красным, как угли ада. Я пытался вырвать страницы и развеять их по ветру, но ветер приносил их обратно к моему порогу, и они складывались в прежнем порядке, будто их собирала невидимая рука. Этот трактат — не книга, он живой, он дышит, и он питается моим страхом.

И вот я сижу здесь, Роберт, и понимаю, что у меня осталось не так много времени. Голоса становятся громче с каждым часом, и я уже слышу их не только ночью, но и днём — они звучат в шуме волн, в пении птиц, в шёпоте листвы. Я перестал есть, потому что пища на вкус как пепел; я перестал спать, потому что сны стали явью. Я сижу у окна и смотрю на ту трещину в небе, которая с каждым днём становится шире, и я знаю, что когда она разверзнется окончательно, они придут. Не в виде тварей или монстров, но в виде того, что хуже — в виде истины, которая уничтожит всё, во что мы верили, и покажет нам нашу ничтожность в масштабе, который мы не в силах вообразить.

Если ты получишь это письмо, Роберт, не пытайся искать меня. Не пытайся помочь мне, ибо помощь моя уже невозможна. Просто знай, что я ушёл в то место, куда не следует ходить живым, и что я сделал это не по своей воле, но по зову, которому не смог противостоять. Я всегда был слаб перед неизведанным — ты знаешь это лучше других, — и теперь я плачу цену за своё любопытство.

Я заканчиваю это письмо, ибо рука моя дрожит, а свеча догорает. В её пламени я вижу лица — не свои, не те, что я знаю, — и они улыбаются мне. Их улыбки — это самые страшные вещи из всех, что я видел, потому что в них нет ни злобы, ни радости, а лишь бесконечное безразличие, какое бывает у камня или у звезды, которая уже погасла, но свет которой всё ещё летит к нам через миллионы лет.

Прощай, Роберт. Прощай, мой старый друг. Если есть хоть какая-то надежда, что я когда-нибудь снова проснусь в мире, где голоса молчат, я буду ждать тебя там, где мы гуляли мальчишками по берегу Темзы и строили планы о будущем, которое так никогда и не наступило. Но я боюсь, что иного мира для меня уже нет.

Сейчас я слышу их совсем близко. Они стучат в мою дверь. Нет, они стучат в мою голову. Они зовут меня по имени, которое они дали мне в том сне — имя, которое я не могу повторить, ибо оно выжигает мои губы.

Я иду к ним.

Тьма вокруг меня сгущается, и в этой тьме я вижу свет — не тот, что спасает, а тот, что поглощает. И я знаю, что когда я сделаю последний шаг, меня больше не будет в этом мире. Останется лишь тот, кто слышал голоса, и тот, кто стал мостом.

Береги себя, Роберт. Если ты когда-нибудь услышишь шёпот в своей голове — беги, не оглядывайся. Ибо они уже близко. Они всегда были близко. Они ждали.

И теперь они пришли.

---

*Твой навеки, хотя и не в том смысле, в каком мы понимаем вечность,*

*[Подпись отсутствует — лишь след от чёрного песка на бумаге, похожий на отпечаток пальца, но с чересчур длинными фалангами.]*