Сухая кровь

Она не была алкоголичкой. Она была женщиной, которая однажды решила, что боль можно утопить. Она не знала, что пустоту нельзя залить — можно только разбавить себя до такой степени, что внутри не останется ничего, кроме воды и спирта.

Она проснулась на кухне. Голова гудела, руки дрожали, в горле пересохло. На столе стояла пустая бутылка, рядом — фотография, которую она не помнила, как достала. Фото было старое: она с дочерью, девочке пять лет, обе смеются. На обороте было написано: «Наша семья, июнь 1995». Она смотрела на фото и не могла вспомнить, когда в последний раз видела дочь.

Она попыталась встать — не смогла. Тело не слушалось. Она сжала фото в руке и почувствовала, как бумага режет пальцы. Она не хотела быть такой. Она не хотела, чтобы дочь видела её такой. Но дочь уже не видела. Дочь не приезжала три года.

Был день, когда дочь пришла. Она не звонила, не предупреждала — просто пришла, открыла дверь своим ключом. Она стояла на пороге и смотрела на мать, которая сидела на полу, прислонившись к стене. Рядом с ней стояла бутылка, почти пустая.

— Мама, — сказала дочь. Голос дрожал. — Мама, что ты делаешь?

Она подняла глаза. Она видела дочь, но не узнавала её. Она видела женщину с заплаканными глазами, с лицом, в котором было столько боли, что она не могла на неё смотреть.

— Ты кто? — спросила она. Губы заплетались.

— Мама, это я. Аня. Твоя дочь. Пожалуйста, встань. Пожалуйста, посмотри на меня.

— Я не хочу смотреть, — ответила она. — Вы все хотите, чтобы я смотрела. Чтобы я видела. Но я не хочу видеть, как я никому не нужна.

Она не помнила, что сказала дальше. Она помнила только, как дочь плакала. Как она стояла на коленях рядом с ней и говорила: «Мама, я люблю тебя. Пожалуйста, перестань пить. Я не выдержу этого снова». Она хотела сказать «я люблю тебя». Хотела обнять её. Но её руки были слишком слабыми, её голос — слишком хриплым. Она просто смотрела на дочь и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Дочь ушла. В тот день она ушла навсегда. Она сказала: «Я больше не могу. Прощай». И закрыла дверь.

После того дня она пила ещё больше. Она не могла остановиться, потому что каждый раз, когда она трезвела, она слышала голос дочери: «Я больше не могу». Она не могла жить с этим голосом. Она заливала его спиртом, но он возвращался.

Галлюцинации пришли через месяц. Сначала она видела дочь — маленькую, пятилетнюю, с косичками. Она сидела на краю кровати и спрашивала: «Мама, почему ты меня бросила?». Она не могла ответить. Потом появились другие — тени, которые стояли в углах комнаты. Они не говорили, они просто смотрели. Она знала, что это её совесть, которую она убила алкоголем. Она не хотела смотреть на них, но не могла закрыть глаза.

Её нашли на балконе в халате и тапочках. Она кричала, что тени зовут её прыгнуть. Соседи вызвали полицию, потом — психиатрическую бригаду. Её скрутили, усадили в машину и увезли в больницу.

В больнице было светло и чисто. Белые стены, белые простыни, белые халаты. Ей кололи успокоительные, потом антипсихотики, потом — что-то ещё. Она перестала видеть тени. Она перестала слышать голос дочери. Она перестала чувствовать вообще. Она лежала на койке и улыбалась. Не потому что ей было хорошо — потому что она больше не могла сделать ничего другого. Её называли «палата семь, койка три». Она не знала своего имени. Она не знала, что у неё есть дочь. Она не знала, что она когда-то любила.

Медсёстры переворачивали её, чтобы не было пролежней. Они ставили капельницы, меняли подгузники. Она была овощем. Тёплым, живым овощем, который дышал и иногда моргал.

Она умерла через три года. Сердце остановилось во сне. Её никто не провожал. Только медсестра, которая записала в карточке: «Смерть наступила в результате общего истощения организма». Но когда медсестра подошла к её тумбочке, она увидела фотографию. Старое фото, потёртое на сгибах, с надписью «Наша семья». Женщина и девочка смеются.

Медсестра хотела выбросить её, но что-то остановило. Она перевернула фото и на обороте увидела слова, написанные дрожащим почерком: «Прости меня. Я не хотела быть такой. Я хотела быть твоей мамой. Но я не смогла».

Медсестра положила фото в карман и ушла. Она не знала, что это было последнее письмо женщины, которая хотела любить, но забыла, как.