5. Преображение сердец

Наступила пронзительная, звенящая тишина – та самая страшная и благословенная тишина, в которую заглядывает Ангел Господень, прежде чем коснуться ожесточённого человеческого сердца. Было слышно, как на самом краю переулка, у обледенелого, заброшенного колодца, Гришка-блаженный – это несчастное, Богом поцелованное существо, не замечая людских споров и суеты, блаженно, тихо, на одной щемящей, разрывающей душу ноте напевает свой нехитрый псалом:
– Господи, помилуй... Радость-то какая... Свет Христов просвещает всех... Помилуй, Господи...  – этот юродивый лепет, доносившийся сквозь морозную мглу, казался в ту минуту небесным судом, окончательно обнажившим всю ничтожность нашего земного разделения.
Васька стоял неподвижно, точно громом поражённый. В его душе, в эти самые краткие, вещие минуты, происходила тайная, невидимая глазу, но великая и страшная битва, в которой, мучаясь и умирая во грехе, заново рождается человек. На его угрюмом лице, искажённом внутренним содроганием, отражалась многосложная, мучительная гамма чувств: здесь были и ядовитые остатки прежней гордыни, не желавшей покориться, и жгучий, удушливый стыд перед взрослым, по-настоящему уважаемым всеми человеком, и неожиданное, бурным потоком подступившее к самому горлу раскаяние, от которого перехватывало дыхание. Он посмотрел на свои испачканные варежки, символ своего минутного падения, потом медленно, с каким-то благоговейным ужасом перевёл взгляд на величественные, пусть и израненные его же собственной злобой башни снежной крепости. Они всё ещё слабо, сиротливо светились в густых сиреневых сумерках уходящего дня, точно безмолвно взывая к небесному правосудию.  Васька глубоко, со свистом перевёл дух, судорожно расправил грудь, словно физически сбрасывал с плеч огромную, многолетнюю невидимую ношу своего озлобления против мира.
– Ладно, – наконец буркнул он, дико избегая смотреть отцу прямо в глаза, но в глухом голосе его уже не было и следа прежней звериной вражды. – Давайте... подправлю, чего уж там. Сломал ведь. Сам сломал, – он решительно шагнул вперёд и, точно принимая крест, нехотя, но крепко взял в свои огрубевшие руки отцовскую деревянную лопату.
Черенок лопаты лёг в его ладонь как родной. Затем он резко обернулся к своей притихшей, ошеломлённой банде, в глазах которой уже не было прежнего преступного азарта, а лишь глупое, детское недоумение:
– Нюрка, хорош дуться да за спины прятаться! Хватит языком чесать! Живо катай ком, помогай мелким! Мишка, Толян – за мной, угловую башню поднимать будем! Живее! 
То, что происходило в следующий час в нашем тёмном, Богом забытом переулке, трудно было назвать просто работой, просто детской забавой. Нет, это было настоящее, глубокое таинство преображения, маленькое, осязаемое чудо, совершившееся в нашем заснеженном дворе на глазах у невидимых ангелов. Недавние смертные враги, ещё пятнадцать минут назад готовые в слепой ярости пролить кровь и осыпавшие друг друга скверной, гнилой бранью, теперь трудились плечом к плечу, согревая морозный воздух своим общим, искупительным дыханием.  Васька, этот грозный вожак подворотни, оказался на редкость умелым, истовым работником; в его движениях проснулась та праведная отцовская сила, сила честного ремесленника, которая доселе спала в нём, заглушённая злобой. Своими крепкими руками он ловко подхватывал тяжёлые, ледяные блоки, ровнял стены лопатой, бережно заделывал трещины, точно врачевал раны на живом теле.
Колька, совершенно забыв про свой разбитый затылок и недавние кровные обиды, преданно подавал ему чистый, неистоптанный снег. Мы с Сашкой и Серёжей, воодушевлённые и глубоко потрясённые таким оборотом дела, без устали, до ломоты в суставах катали новые комья, едва успевая подносить их старшим. Даже Нюрка, забросив свои вредные привычки и злые насмешки, усердно, до красноты в пальцах, трудилась, выравнивая шероховатые стены своими маленькими ручками, и в какой-то миг, смутившись собственного порыва, робко улыбнулась моей сестре Аньке, выбежавшей на крыльцо. 
Отец стоял на верху крыльца, опершись на старые деревянные перила. В сгущающейся зимней тьме его фигура казалась монументальной, патриархальной. На его лице, освещённом далёким фонарём, блуждала тихая, светлая и бесконечно милосердная улыбка. Он молчал, но в молчании этом отражалась высшая радость: он видел, как под величественным воздействием простого, любовного и мудрого слова рушились, рассыпались в прах невидимые, казавшиеся гранитными стены злобы в этих юных, неокрепших детских сердцах, уступая святому месту созидания и братства. 
Через неделю наша крепость была не просто полностью восстановлена – она была расширена почти вдвое, превратившись в какой-то сказочный, неземной оплот мира. Появились новые, дополнительные переходы, укрепились могучие башни, став ещё краше прежнего, а над главными ледяными воротами Васька сам, затаив дыхание и аккуратно, с благоговейным тщанием действуя кончиком своего складного ножа, вырезал красивый, ровный православный крест. Эта белоснежная цитадель сияла в наступивших рождественских сумерках, точно мифический Град Китеж, чудесно вышедший из тёмных озёрных вод на радость и спасение всем чистым сердцем. То был уже не просто снег, скреплённый водой; то был величественный памятник победы духа над подпольной тьмой человеческой души.