6. Трапеза мира

Рождественское небо над нашим городком к вечеру окончательно очистилось от серой хмари, выровнялось и налилось глубокой, плотной чернильной синевой. По этому бездонному, бархатному холсту, словно невидимая рука рассыпала пригоршню драгоценного бисера, высыпали первые, на удивление крупные и колючие рождественские звёзды. Мороз крепчал, воздух становился до того звонким и хрустальным, что каждый далёкий стук калитки или скрип полозьев за углом отзывался в ушах чистым колокольным отзвуком.
Наша великая снежная цитадель, притихшая и величественная, высилась посреди улицы, словно древний монастырский форпост, высеченный из единой глыбы чистейшего мрамора. В сиреневых сумерках её башни казались нерукотворными, а вырезанный Васькой православный крест над ледяными воротами слабо мерцал, ловя лазурные отсветы угасающей зари. Дух примирения, тихий и благодатный, опустился на это место, где ещё недавно кипели нешуточные каиновы страсти.
В ту самую минуту, когда морозные иглы начали ощутимо покалывать наши раскрасневшиеся щёки, тяжёлая, обитая войлоком дверь нашего дома с глухим гулом отворилась. Из тёплых, клубящихся белым паром сеней на просторное деревянное крыльцо неторопливо вышел мой папа. Он, сияющий, как солнышко, нёс в руках большой дубовый стол, за которым обычно в праздники собиралась вся наша родня.
Отец поставил стол у самых перил, под прикрытием резного навеса, и шумно, с удовольствием выдохнул облако сизого пара. Его крупная фигура в распахнутом полушубке и меховой шапке дышала таким надёжным, вековым спокойствием, что всякая суета и остатки девчоночьих или мальчишеских опасений мгновенно улетучились. Следом за отцом, семеня в тёплых нарядных пимах, вышла мама, бережно неся в руках огромную, накрытую расшитым льняным полотенцем глиняную чашу, из-под которой струился такой умопомрачительный, вкусный дух свежей выпечки, что у всех мальчишек сладко заныло под ложечкой.
– Ну что, труженики? – весело, с раскатистой отцовской хрипотцой позвал отец, и голос его, наполненный неподдельной сердечной радостью, разнёсся по всему притихшему, заснеженному двору, отражаясь от ледяных стен цитадели. – Будет воевать-то, отвоевались, слава Богу! Пора и честь знать. Подходи к столу, подкрепляйтесь, мирные люди!
Мы, дошколята, Сашка, Серёжа и я, сорвались первыми с места и шумно встали у самого крыльца, переминаясь в подшитых валенках с ноги на ногу. За нами, сдержанно улыбаясь и придерживая рукой свою шапку, радостно шагнул рыжий Колька, чей затылок уже почти не болел, а в глазах светилось гордое удовлетворение старшего брата. Нюрка, ещё минуту назад собиравшаяся прошмыгнуть восвояси, застыла у ворот, заворожённая этим ласковым призывом, и только её растрёпанные космы смешно топорщились из-под вязаной шапочки.
Васька же, недавний грозный гроза переулков, подошёл самым последним. Вся его былая спесь, наглость и напускная жестокость окончательно растаяли, уступив место какому-то детскому, робкому смущению. Он шёл медленно, останавливаясь через каждые два шага, смущённо тёр свои огромные, огрубевшие пальцы о полы старого пальто и постоянно поправлял свою ушанку из чёрной кожи, которая теперь казалась ему не щитом, а свидетельством его недавнего позора. Он остановился у самого края нижней ступени, не смея поднять глаз на хозяина дома и робко топчась на месте, словно блудный сын, вернувшийся к родному порогу, но ещё не верящий в своё прощение.
Мама, заметив это смятенье молодой души, отложила полотенце и шагнула к самому краю крыльца. Её лицо, окружённое мягкими складками пухового платка, светилось той тихой, всепрощающей материнской любовью, которая способна растопить самый ожесточённый, самый вековой лёд человеческой злобы. Она ласково, как на родного, посмотрела на Ваську и протянула ему тёплое, дышащее жаром глиняное блюдо, на котором золотились, обсыпанные крупным сахаром и маком, пышные домашние кренделя.– Василий, подходи ближе, сынок, – тихо и напевно, без тени укоризны позвала мама, и в её голосе послышалась та же кротость, с какой в нашем переднем углу смотрела на мир Владимирская Божия Матерь.
– Подходи, не стыдись. Ты, Вася, больше всех потрудился, своими руками разоренное восстановил, крепость вон какую соорудил – загляденье! Угощайся, сынок. Кренделя ещё горячие, с пылу с жару, сама только что из печи вынула.
Эти простые слова – «ты больше всех потрудился» и это тёплое «сынок» – подействовали на Ваську сильнее любого самого строгого наказания. Под его густыми, опалёнными морозом бровями блеснули крупные, чистые слёзы, которые он тут же торопливо размазал грязным рукавом варежки, судорожно шмыгнув распухшим носом. Он сделал шаг вперёд, поднялся на ступеньку и его большая, мозолистая рука, ещё хранившая следы ледяной крошки и дорожной жижи, робко потянулась к блюду. Он взял крендель бережно, как величайшую ценность, и тихо, едва слышно, пробормотал:
– Спасибо вам, тёть Маш... Простите меня, дурака...
– Бог простит, Василий, и мы прощаем, – ответил отец, сгребая его за плечо своей огромной, тёплой ладонью и увлекая к столу. – Главное – человеком остаться, когда тьма подступает. А сила твоя – она для добра Богом дана, помни это.
В этот миг Нюрка, стоявшая позади, шмыгнула носом и, осмелев, подошла ближе к Аньке. Моя сестра, не помня зла, тут же протянула ей кусок пирога с брусникой, и две девчонки, обменявшись быстрыми, смущёнными взглядами, вдруг дружно улыбнулись друг другу. Остальные мальчишки – Петька, Толян, Мишка – тоже придвинулись к столу, позабыв про недавние обиды и тумаки. Разделение, так страшно назревавшее посреди рождественского снега, исчезло, испарилось, словно дурной сон под лучами утреннего солнца.
Пока мы разбирали дышащие жаром кренделя и сдобные сушки, отец принялся разливать по жестяным и фаянсовым кружкам горячий, наваристый чай. Наш старый, пузатый медный самовар, вынесенный отцом вслед за столом, утробно и сыто гудел, выпуская из-под крышки струйки ароматного пара. Это был не обычный покупной чай, коим баловались городские обыватели, а мамин, особый, целебный настой на лесных и луговых травах.
Каждое лето мама уходила далеко за реку, на бескрайние заливные луга, и собирала там потаённые дары земли. В этом чае, густом и янтарном, как капля лесного мёда, соединилось всё богатство ушедшего лета: там были и сушёная лесная земляника, испускавшая тонкий ягодный аромат, и золотистые цветы липы, дарившие напитку мягкую сладость, и душица, и пушистые мятные листочки, собранные аккурат на праздник Святой Троицы.
Когда этот кипяток проливался в кружки, над крыльцом и двором поднималось такое благоуханное облако, что казалось, будто сама зима на мгновение отступила, испугавшись этого живого, солнечного тепла. Этот чай пах полуденным зноем, стрекотом кузнечиков в высокой траве, прохладной речной влагой и тем бездонным покоем, который бывает только в тихой деревенской глуши, не тронутой мирской суетой.
Мы пили этот удивительный, благодатный напиток все вместе, стоя тесным, неразрывным кругом у подножия нашей великой снежной крепости. Здесь, у её белых стен, перед лицом мерцающих звёзд, стёрлись все грани и возраста. Дошколята тянули чай из маленьких кружек, смешно дуя на огненную воду; старшие школьники пили степенно, по-мужски придерживая посуду обледеневшими рукавицами; а вчерашний наш грозный враг Васька со своими приятелями стоял в самой гуще, бережно прижимая к груди жестяную кружку. Горячий чай обжигал губы, с непривычки заставляя зажмуривать глаза, мгновенно согревал окоченевшие за долгие часы работы пальцы и проникал в самую глубину души, разливаясь там удивительным, ни с чем не сравнимым блаженством и тихой христианской радостью.