Ходасевич и Кузмин

Два полюса Серебряного века

У каждого возраста — свои пристрастия. Когда я начал всерьёз увлекаться поэзией, меня сразу и бесповоротно «зацепил» Ходасевич. Умный, тонкий, нервный, чуть желчный — и эта желчность нисколько не отталкивает от его глубокой, на мой дилетантский взгляд, поэзии. Напротив, она придает ей достоверности.

Однако последние пару лет для меня существует другой открывшийся гений — Михаил Кузмин. В его поэзии можно утонуть, и это не метафора, а почти физическое ощущение.

Ходасевич — это камертон. Он бьёт по нервам кристальной честностью и тем «холодным умом», за которым, как за тонкой стеной, бушует ад. Его стихи — это аутопсия души, произведённая без анестезии.

Кузмин — это лабиринт, вернее, аквариум. Ты входишь туда и перестаёшь дышать, потому что пространство вокруг переливается, дышит и пахнет духами. Там нет воздуха, но есть абсолютная, гипнотическая жизнь.

Даже природа их трагизма — разная.

У Ходасевича («Баллада», «Перед зеркалом») — это боль от несовершенства мироздания. Он всё видит, всё понимает, злится и фиксирует увиденное с хирургической точностью. Его знаменитая «желчность» — не каприз, а броня от сентиментальности, единственный способ сохранить достоинство перед лицом хаоса.

У Кузмина («Александрийские песни», «Форель разбивает лёд») — иная боль: боль от недосягаемости красоты. Он не анализирует, он растворяется. В звуках, запахах, случайных взглядах, в игре света на воде. Здесь нет ходасевичевского скрежета — здесь царит сладостная, чуть тлетворная меланхолия, в которой действительно можно утонуть, как в тёплой солёной волне, забыв, где берег.

Если Ходасевич заставляет тебя думать о жизни, разбирать её на винтики, то Кузмин заставляет её ощущать кожей — целиком, без остатка. Они — два полюса Серебряного века: аполлоническая ясность, выкованная из боли, и дионисийский туман, сотканный из снов. И счастье читателя в том, что между этими полюсами можно бродить бесконечно, каждый раз выбирая, чем дышать сегодня — холодом или фиалками.