Крабы и Ничто

Я заснул над рукописью. Это случилось в четверг, около трёх часов ночи, когда даже фонари за окном моргали с усталостью. Я писал главу о свободе — о том, что человек обречён быть свободным, что он сам выбирает свои ценности и что никакая внешняя сила не может снять с него ответственность. Текст выходил вязким, я перечитывал предложение в пятый раз и понимал, что сам в него не верю. Как можно быть свободным, если ты привязан к стулу, к кофе, к этой лампе, которая жужжит как осиное гнездо? Я положил голову на стол, закрыл глаза и провалился в темноту.

Мне приснился звук. Сухой, ритмичный, похожий на щелчок клешней. Я открыл глаза — во сне — и увидел, что сижу всё за тем же столом, но комната изменилась. Пол был влажным, пахло водорослями, а по паркету, оставляя мокрые следы, ползли крабы. Их было трое. Маленькие, красные, с глазами на стебельках, которые вращались независимо друг от друга, словно искали что-то на потолке.

Я не удивился. Во сне редко удивляешься. Я сказал вслух, своим лекторским голосом:

— Это всего лишь сновидение. Продукт усталого мозга, перегруженного экзистенциальными категориями. Ничего более.

Крабы остановились. Самый крупный — с правой стороны, с отметиной на панцире, похожей на букву «С» — поднял клешню и пошевелил ею, как будто приветствовал меня.

— Ты думаешь, это сон? — спросил краб. Голос шёл из ниоткуда, но звучал внутри моей головы — бас, с лёгкой хрипотцой, как у старого профессора, который слишком много курил. — Мы — не сон. Мы — свобода.

Я фыркнул. Привычка иронизировать не покидала меня даже в собственных снах.

— Свобода? Вы, ракообразные, которые ползают по полу и, предположительно, питаются гниющими водорослями, — вы претендуете на свободу? Это смешно.

— Не смешнее, — ответил краб, и его вторая клешня щёлкнула в такт словам, — чем человек, который утверждает, что его существование предшествует его сущности, а сам при этом боится сменить марку сигарет. Ты — Сартр. Ты написал, что человек свободен, абсолютно свободен, и обречён на эту свободу. Но где твоя свобода сейчас? Ты лежишь на диване, парализованный страхом перед собственным будущим, и боишься трёх маленьких крабов, которые явились к тебе во сне.

Я встал. Ноги слушались плохо — во сне они часто бывают непослушными, — но я заставил себя подойти к крабу. Я наклонился, рассмотрел его панцирь. Он был покрыт мелкими царапинами, как старая книга, а в глазах-бусинках я увидел своё отражение — но с каким-то прищуром, которого у меня наяву не было.

— Вы — плод моего воображения, — сказал я твёрдо. — Я создал вас. Следовательно, вы не свободны. Вы — моя мысль, моя усталость, моя тошнота, принявшая форму панциря и клешней. Вы — декорация.

— Ты ошибаешься, — вмешался второй краб. Он был чуть меньше и двигался более грациозно, почти по-женски. — Мы не твоя мысль. Мы — условие твоей мысли. Без нас ты бы никогда не осознал, что такое настоящая тошнота. Помнишь, как ты писал: «Тошнота — это не что-то извне, это я сам, я себя насквозь, она у меня внутри». Так вот, мы — это та самая тошнота, только с клешнями. Мы — то, от чего ты отворачиваешься, когда идёшь по набережной и видишь рыбацкие сети.

Я отступил. Крабы двинулись за мной. Теперь они составляли треугольник, я оказался в центре. Третий краб, самый мелкий, молчал, но его клешни дрожали, будто он давился от смеха.

— Чего вы хотите? — спросил я, и в моём голосе впервые за долгие годы проскользнуло что-то похожее на страх. Не экзистенциальный, а вполне бытовой — как будто я обнаружил таракана в супе.

— Мы хотим, чтобы ты признал наше существование, — сказал первый краб. — Настоящее, не метафорическое. Мы — не образы, не символы, не литературные приёмы. Мы — факт. Мы здесь, мы ходим по твоему сну, и нам плевать на твои книги.

— Но вы не можете быть, — возразил я, цепляясь за логику, как утопающий за соломинку. — Крабы не разговаривают. Крабы не философствуют. Крабы просто крабы. Они существуют, но они не имеют сознания. Это аксиома.

— Это твоя аксиома, — ответил второй краб. — Ты всегда мыслил категориями. Ты определил человека как свободный проект, а краба — как простой организм. Но что, если мир не обязан подчиняться твоим определениям? Что, если крабы — это тоже проекты? Проекты самих себя, только в панцирях. Мы тоже заброшены в этот мир, мы тоже испытываем тоску, мы тоже ищем смысл в бессмысленном океане бытия. У нас есть свои ритуалы, свои игры, свои фетиши. Например, мы коллекционируем носки.

Я опустил взгляд. Действительно, каждый краб держал в клешне по носку. Мой носок. Тот самый, с дыркой на пятке, который я давно хотел выбросить. Они держали их как священные реликвии.

— Носки? — переспросил я. — Вы коллекционируете носки?

— Это наша культура, — пояснил третий краб, наконец подав голос. — Носки — это для нас как иконы. В каждой паре — своя история. Этот носок, например, ты надел в день, когда тебя впервые отвергла женщина. Мы знаем. Мы всё знаем. И мы храним эти реликвии, потому что они — свидетельства твоей свободы. Каждый выбор, каждое сомнение, каждая ошибка — они отпечатываются в ткани. Мы их бережём, чтобы ты не забыл, что ты живой.

Я присел на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне. Что-то во мне сломалось — не враждебное, а защитное. Я перестал спорить.

— Допустим, вы существуете, — сказал я тихо. — Допустим, вы — такие же экзистенциальные субъекты. Но тогда вы должны признать, что ваша свобода ограничена моей. Как я писал: «Моя свобода кончается там, где начинается свобода другого». Вы вторглись в мой сон, вы нарушили мою интимность, вы заставили меня сомневаться в самом себе. Это акт насилия, господа крабы.

— Насилия? — первый краб засмеялся. Его смех походил на шум прибоя, который смешался с дребезжанием консервной банки. — А что ты делал всю свою жизнь? Ты насиловал реальность категориями. Ты превращал живые, пульсирующие вещи в плоские понятия. Ты говорил «тошнота», но боялся подойти к мойке с устрицами. Ты говорил «свобода», но сидел в кафе и писал о ней, не выходя на улицу, чтобы сделать что-то по-настоящему свободное — например, купить краба на рынке, сварить его и съесть. Но ты не мог. Потому что крабы для тебя — не еда, не реальность. Они — символы. Мы для тебя — идея, а не плоть. И это твой главный грех.

Меня передёрнуло. Краб был прав. Я всегда боялся конкретного. Я оперировал абстракциями, но когда дело доходило до прикосновения к чему-то настоящему — к сырому мясу, к запаху метро, к чужой ладони — я отворачивался. Я писал о бытии, но никогда не щупал его. Я был трусом. Крабы только что сказали мне это в лицо — или, точнее, в клешню.

— Что же мне делать? — спросил я, почти прошептав.

— Выбери, — сказал третий краб. Его голос стал глубоким, почти торжественным. — Ты свободен. Всегда. Даже от нас. Мы — твой сон? Хорошо. Уничтожь нас усилием воли. Или прими как реальность. Или игнорируй. Или полюби. Но выбирай. Только не делай вид, что выбора нет.

Я закрыл глаза. Я подумал о свободе — той самой, о которой писал годами. Если я сейчас решу, что крабы — лишь иллюзия, значит, я свободен даже от иллюзий. Если я решу, что они — реальность, значит, я должен принять их как других субъектов, со своей свободой, со своими желаниями, со своими коллекциями носков. И в обоих случаях я остаюсь свободным. Выбор принадлежит мне.

Я открыл глаза.

Комната была пуста. Ни одного краба. Только паркет, влажный и пахнущий солью, и три параллельные мокрые полосы, которые вели от стола к двери. Я встал, подошёл к следам. Провёл пальцем по полу — на них осталась солёная вода.

Я не стал искать объяснений. Я проснулся в тот же миг — рывком, наяву, в своей настоящей комнате, за тем же столом, над той же рукописью. Лампа всё так же жужжала. За окном брезжил серый парижский рассвет.

Я перевёл дыхание. Сон был слишком ярким, слишком реальным, но теперь всё прошло. Я посмотрел на свои руки — они не дрожали. Я посмотрел на пол. На полу не было следов. Сухо, как всегда. Только пыль и случайная соринка.

Но в углу, за ножкой стола, лежал одинокий носок. Мой носок. С дыркой на пятке.

Я усмехнулся. Надел его, заварил кофе, сел дописывать главу. Я больше не думал о крабах. Я знал, что это был сон — усталость, перегрузка, долгая работа без отдыха. Но в глубине души я чувствовал: что-то изменилось. Теперь, когда я писал о свободе, я видел перед глазами три пары чёрных глаз на стебельках и слышал щелчок клешней. Они напоминали мне о главном: свобода — это не концепция, это выбор видеть в мире не только категории, но и живых крабов. Даже если они тебе приснились.

Иногда я захожу в рыбный отдел супермаркета. Смотрю на крабов, которые лежат на льду. Они молчат. Но мне кажется, что они хотят сказать: «Ты всё ещё свободен, Жан-Поль. Но и мы тоже». Я улыбаюсь продавцу, покупаю креветки и иду домой.

Потому что теперь я знаю: даже сон — это бытие. А если в бытие есть место крабам, значит, это бытие не такое уж пустое.

И, возможно, именно в этом — вся суть.