Як-3 - истребитель истребителей Глава четвертая

Боевая задача - военный летчик-инструктор

         Ноябрь 1941 года на Кубани нарушил все климатические нормы, хотя выдался сухим, без осадков и с первыми заморозками, сопровождаемыми ледяным, пронизывающим ветром. Хрупкий иней покрыл пожухлую траву.
     Вести с фронта приходили страшные: немцы рвались к Москве и Ростову-на-Дону, уже два месяца задыхался в блокаде Ленинград, враг занял большую часть Украины и Белоруссии. Лозунг «Всё для фронта! Всё для победы!» в Армавирской военной школе пилотов отозвался экстренным приказом выпустить курсантов досрочно - 11 ноября.
     Этот памятный день был тихим и суровым. Ни оркестров, ни парадных кителей. Почти четыреста человек - курсанты учебных эскадрилий и технический состав - замерли на плацу. Было по-зимнему холодно: минус четырнадцать. Под сапогами хрустел тонкий лед, а поверх теплых вещей на парнях были натянуты пахнущие бензином полетные комбинезоны.
     Полковник Лавров, чеканя слова, зачитал приказ Наркомата обороны об образовании на базе школы двух боевых истребительных полков. Командирами назначались майоры Васильев и Самойлов, бывшие командиры учебных эскадрилий, а больше половины постоянного инструкторского состава зачислялись комэсками. Каждому летчику-выпускнику присваивалось звание старшего сержанта.
     Один за другим бывшие курсанты - среди них Саша Оноприенко и Володя Степанов - делали два шага вперед. Из рук командиров они получали свидетельства об окончании школы и эмалевые треугольники знаков различия. У парней горели глаза: они уходили на фронт бить врага.
     Дмитрий нетерпеливо ждал. День выпуска в боевую часть, ради которого он до седьмого пота «пахал» кубанское небо, должен был стать самым значимым в его жизни. Но его фамилия не звучала. Сначала с недоумением, а затем с откровенной тревогой он смотрел на начальника школы, оглядывался на стоявших рядом друзей. От непонимания сердце в груди неистово колотилось.
     Вот и последний летчик сделал шаг назад, прижимая к груди свидетельство. На плацу повисла секундная тишина, и вдруг полковник Лавров снова развернул приказ,
     - Выпускника Дмитрия Петросяна, - командир на мгновение поднял глаза прямо на Митю, - в целях обеспечения бесперебойного учебного процесса и ввиду проявленных им отличных инструкторских способностей, назначить летчиком-инструктором первой учебной эскадрильи Армавирской авиашколы с присвоением воинского звания лейтенант.
     Взгляд полковника, устремленный на совершенно потерянного Дмитрия, стал суровым, жестким и не допускающим возражений.
     Митю словно обухом по голове ударили. Земля ушла из-под ног, а морозное дыхание застряло в горле. Весь плац, замершие шеренги друзей, тупоносые И-16 на краю поля - всё поплыло перед глазами. Его оставляют? В тылу?! Пока Вовка и Саня, которым он помог укротить «ишачка», уходят на фронт?
     - Товарищ полковник! - не удержавшись, нарушая всякий устав, выдохнул Митя. Его молодой голос отчаянно сорвался на фальцет,
     - Ошибка какая-то! Я как все… Готов рапорт! Моя пара со Степановым…
     - В строй, лейтенант! - ледяным тоном оборвал его Лавров, хотя в глубине его глаз на секунду промелькнуло сочувствие,
     - Приказы командования не обсуждаются. Особенно в военное время.
     Митя на автомате сделал два шага назад, не чувствуя собственного тела. Вокруг него шумно дышал строй. Саня и Вовка растерянно косились на друга, не зная, радоваться за него или сочувствовать. А Мите казалось, что на него прямо сейчас, прилюдно, навесили позорное клеймо тыловой крысы.
    В свои восемнадцать он научился крутить высший пилотаж и освоил тактику группового боя так, как никто другой. И ради чего? Чтобы остаться в глубоком тылу?

     После роспуска строя Митя, не помня себя, бросился к штабу, где в этот момент находился лишь начальник учебной части Чернов.
     - Товарищ майор... Павел Сергеевич, за что? - Митя едва сдерживал слезы, кулаки его были сжаты до белизны суставов.
     - Это из-за фамилии? Из-за прежней приставки «Тер-»? Меня посчитали неблагонадежным?
     Чернов медленно встал из-за стола, подошел к Мите и тяжело положил свои натруженные ладони ему на плечи. Он серьезно, по-отцовски, без капли уставной сухости посмотрел парню прямо в затуманенные слезами глаза.
     - Анкета твоя чиста как голубое небо, Митя, забудь, - тихо и внятно сказал майор,
     - Если бы особый отдел сомневался, тебя бы к боевому «ишачку» на сто метров не подпустили. Дело в другом. Ты летать умеешь так, как иные после года фронта не умеют. И людей учить можешь, проверено, - Чернов сильно встряхнул Митю за плечи,
     - Знаешь ведь, что Васильев и Самойлов уходят командовать полками, костяк которых - наши выпускники. Им нужна замена. Кем их заменить? Вот ты рвешься на фронт. Ну, собьешь в схватке одного немца, ну двух, даже четырех. Но пойми ты своей горячей головой: это война, на ней удача переменчива. А ну как останешься один против пары опытных асов из Люфтваффе? И всё, нет летчика Петросяна. А здесь, в Армавире, ты за год выпестуешь больше двух эскадрилий таких, как Степанов и Оноприенко – почти тридцать зубастых истребителей! Да они, Митя, сотню вражеских самолетов в небе сожгут. Твой фронт теперь здесь - на тяжелейшей, на износ работе военного летчика инструктора. Выполняй приказ, сынок. Родине нужны новые пилоты, и ты должен взрастить их из пополнения, научить бить врага. Так ты защитишь Родину.
     Митя молча стоял, сглатывая горькую слюну. Слова одного из руководителей школы медленно, со скрипом, ложились на душу. Бунт утихал, уступая место тяжелому осознанию: быть летным инструктором во время войны - это теперь его долг. Теперь его фронт здесь.

     Вечером на железнодорожной станции Армавир-I было не протолкнуться. Эшелоны уходили на фронт. Повсюду плакали женщины, хрипло кричали командиры, наблюдающие за погрузкой. В воздухе пахло махоркой и мокрым сукном шинелей. В тусклом свете синих маскировочных фонарей шипел и плевался паром литерный эшелон, увозящий два полка новобранцев Армавирской школы.
     Троица, обнявшись, стояла у деревянной подножки теплушки.
     - Ты не кисни, Митя, брат, - Саша крепко пожал ему руку, в его глазах не было привычного смеха. - Мы за тебя фрицам еще как прикурить дадим! А ты нам пополнение готовь. Таких же орлов, как сам.
     - Митя, дорогой, спасибо тебе, - смущенно продолжил Володя. - Если бы не твои ночные уроки, не быть бы нам с Саней сейчас здесь. Я это всю жизнь помнить буду.
     Митя стоял между ними бледный, положив руки на плечи друзей.
     - Вы там... держитесь в паре, думаю, вас так поставят, - глухо, едва сдерживая подступающие слезы, выдавил из себя Митя. - Вовка, ты за Сашкой следи, должны быть как привязанные, не лезьте в одиночку. Мессеры парами ходят, помните, что Самойлов говорил?
     - Помним, Митя, все помним, - Саня со всей силы, до хруста в ребрах, обнял Петросяна. - Не смей себя грызть, слышишь? Командиры не дураки, не зря тебя оставили. Выучишь новых крылатых пацанов и нам на фронт пришлешь. Твоя передовая здесь, Митя.
     Следом, приобняв его, убежденно сказал и Володя: - Физика процесса простая: фронту будет очень тяжело без твоего боевого тыла. Береги себя, Митя, тебе будет ох как непросто. А мы встретимся. Обязательно встретимся.
     Паровоз дал протяжный, разрывающий душу гудок, и состав медленно тронулся. Парни запрыгнули на ходу в теплушку, отчаянно махая руками из темноты дверного проема.
     С приподнятой в прощальном приветствии рукой Митя шел по перрону за набирающим ход составом, пока тот не растворился в темноте кубанской ночи.
     Он остался один - восемнадцатилетний инструктор, на плечи которого Родина взвалила тяжелую задачу: учить выживать в воздушном бою и побеждать.
     А ранним утром наступившего дня лейтенант Дмитрий Петросян примет свою первую учебную группу курсантов. Начнется его собственная, изнурительная и великая война на кубанской земле.
    
     На следующий день распогодилось. На Кубани установилась морозная, но удивительно солнечная погода. Все десять курсантов, зачисленных в учебную группу Петросяна - в основном крепкие сибиряки и уральцы из новой волны выпускников аэроклубов, успевшие к тому же покрутить баранки грузовиков или поработать на заводе, были старше своего инструктора на пять-шесть лет. Около семи часов все они стояли на краю летного поля Бароновского аэродрома и ежились от холода, внимательно наблюдая за начальником учебной части школы майором Черновым, неторопливо прохаживающимся перед строем и изредка хитро поглядывающим на хмурых новобранцев.
     Неожиданно морозное небо, едва тронутое утренней зарей, разорвало яростным ревом авиационного мотора. Над полосой мелькнул крошечный тупоносый И-16 и резко рванул вверх, заложив такую крутую, немыслимую петлю, что показалось, будто его крылья вот-вот отвалятся. На мгновение самолёт перевернулся, замер вниз головой, а затем без паузы плавно ушёл в бочку. Завершив маневр, истребитель нырнул в глубокий вираж, чуть ли не слившись с линией земли.
     Курсанты, дружно задрав головы, завороженно и с восхищением следили за невероятным танцем одинокого «ишачка».
     - Видали? – майор Чернов кивнул курсантам в сторону уже снижающегося на посадку истребителя,
     - Вот этот сокол, который сейчас кубанский воздух в клочья рвал - ваш инструктор и командир, лейтенант Петросян. Ему восемнадцать лет. Подчиняться ему беспрекословно. Но моя поддержка ему и не нужна, он сам с вами, если что, разберется: будете у него по струнке ходить. Вопросы есть?
     В строю повисла звенящая тишина. Насмешливые взгляды взрослых мужчин при упоминании возраста инструктора, мгновенно испарились.
     Спустя пару минут И-16 изящно коснулся земли и остановился неподалеку от них у ближайшего капонира. Вскоре к курсантскому строю подошел подтянутый, совсем еще молодой и на вид летчик с уверенным, пронзительным взглядом, в зимнем коричневом шлеме и теплой кожаной летной куртке. Спокойный, не запыхавшийся, как будто и не он только что в полете бешено крутил фигуры высшего пилотажа.
     - Товарищ майор, лейтенант Петросян прибыл после выполнения полетного задания, - отдав честь, он опустил руку.
     - Приступайте к учебной программе, товарищ лейтенант, - майор Чернов еще раз окинул строгим взглядом курсантов и ушел.
     Митя встал в двух шагах напротив середины строя:
     - Товарищи курсанты, вы в составе первой группы первой учебной эскадрильи школы. Со списочным составом ознакомился.
     В этот момент он весело стрельнул глазами на своего одноклассника по Кропоткинской средней школе Юру Никифорова, стоящего последним справа, и продолжил:
     - Предметно с каждым буду знакомиться в учебном классе после обеда. Ко мне обращайтесь так: «товарищ лейтенант» или «товарищ командир». Запомните навсегда аксиому: война не прощает слабости. С настоящего момента в моей группе устанавливаются персональные правила:
    - Первое - внешний вид: короткая стрижка, бритье ежедневное, до синевы. Подворотнички на гимнастерках - свежие каждое утро. За засаленный комбинезон перед началом занятий - сразу наряд вне очереди.
     Второе - физподготовка. Отныне подъем на полчаса раньше общего. Утренний кросс вместе со мной - два километра вокруг аэродрома до завтрака: в мороз, дождь, в любую погоду. Обязательный турник - норма подтягиваний пятнадцать раз. А для тех, кто хочет выжить под перегрузкой, а также беспроблемно крутить коловорот убирания и выпуска шасси истребителя - норма другая. Кругом, смотреть на меня!
     Петросян подошел к расположенному неподалеку снаряду, сбросил на лавочку куртку. Легко подпрыгнув, он ухватился за перекладину одной правой рукой, а левую завел за спину. Мощным, слитным движением, без единого рывка Митя подтянул свое тело вверх пять раз. По плацу пролетел вздох изумления. Даже для этих крепких мужиков трюк был запредельным.
     Спрыгнув на хрустящую морозную траву, лейтенант спокойно надел куртку и продолжил: - Завтра утром проверю физические возможности каждого. Теперь к стратегии учебного процесса с учетом сокращенной программы: минимум времени на зачеты по У-2, месяц на обучение пилотированию И-16. Все оставшееся время - на освоение практики боевого применения. Предупреждаю: малейшие сбои графика боевой подготовки со стороны кого-либо из вас повлекут немедленное отчисление из школы. 
     Вопросы есть? - Никак нет, товарищ командир! - с суровым уважением гаркнул строй.
     - И последнее: до обеда выделяю вам время на обустройство. Вся группа размещается в палатке лагеря, первой к аэродрому. В 14 часов жду вас в учебном классе на проверку теоретических знаний. Разойдись.
     Юра Никифоров, после команды, нарушив уставные требования, радостно бросился к Петросяну, не обращая внимания на еще стоящих рядом курсантов. Митя крепко сгреб его в охапку, на душе у него впервые за эти дни стало тепло.
     - Юрка! Черт, послушался меня, летчиком решился стать! - он с силой хлопнул школьного друга по спине, - Как наши в Кропоткине?
     - Да нормально. Повезло, встретил твою маму. Так - то она круглыми сутками пропадает в больнице, много раненых. Прочитала мне письмо от Оганеса, на фронте он под Ростовом с сентября – командир стрелкового взвода.
     Вдруг, улыбнувшись, он полез в нагрудный карман гимнастерки,
     - Тут тебе еще оказия от Татьяны Николаевны Резцовой. Перед моим отъездом просила тебе лично в руки передать. Она ведь на фронт к Расковой уходит, женские авиаполки формируются.
     Юра бережно достал плотный конверт, и Митя аккуратно вытянул из него глянцевый прямоугольник. Со снимка на него смотрела Татьяна, стоящая вплотную к У-2 на летном поле Кропоткинского аэроклуба: в летном комбинезоне, озорно улыбающаяся, уверенная, сильная, красивая, с растрепанными, видимо, от сильного ветра светлыми волосами. 
     Митя перевернул карточку. На обороте знакомым, размашистым почерком синими чернилами было выведено:
     «Дмитрию Петросяну - моему лучшему "учлету" на добрую память. Беспощадно бей фашистов, Митя. Татьяна Резцова.   
01 ноября 1941 года».
     - Спасибо, Юр, - тихо сказал Митя, пряча снимок в карман у самого сердца, - этот снимок теперь мой талисман, сберегу. И фашистов бить будем, куда мы денемся!

    Потянулись долгие, изнурительные четыре учебных месяца. Будни лейтенанта Петросяна превратились в бесконечный круговорот из предрассветных кроссов, гимнастических рекордов, теоретических занятий в ледяных классах и сотен часов, проведенных в небе на вывозных полетах. Юра Никифоров и его товарищи про себя проклинали жесткие требования своего юного командира, но брились до синевы, отдавали все силы на перекладине и до темноты пропадали на аэродроме. Стоило лейтенанту подойти к капониру И-16, как взгляды парней становились уважительными и сосредоточенными: они осознавали, что этот мальчишка - их единственный спаситель, который научит их выжить в грядущей мясорубке.
     Понимая, что на фронте строгость спасет парням жизнь, Петросян требовал от них невозможного. Он учил жестко, до хрипоты объясняя просчеты и добиваясь их немедленного устранения. Не прощал малейшей небрежности, вбивал теорию боевого применения и до автоматизма отрабатывал элементы пилотирования. Ведь секунда, сэкономленная на уборке шасси здесь, в тылу — это чья-то спасенная жизнь там, под Ростовом или Вязьмой.
     Голос молодого инструктора огрубел от постоянного крика в раструб переговорной трубы под рев мотора, а ладони - от въевшегося пушечного сала. Когда измотанные курсанты падали в палатке на койки, он шел проверять матчасть. Знал: «ишачок» ошибок не прощает, его техническое состояние решает всё.
     Самолетные техники изнывали от дотошности лейтенанта. Митя требовал ежедневного, до мельчайших деталей, осмотра учебных машин, немедленного ремонта и идеального порядка в капонирах.
    
     Весточки с передовой поступали редкими треугольниками. В холодном феврале 1942 года пришел первый привет от Сани Оноприенко и Вовки Степанова. Друзья писали из-под Ростова: воюют в паре, бьют фрицев, летают «как привязанные». Вовсю используют тактику, которую отрабатывали с Митей еще в учебных полетах и на двоих записали на счет уже пять сбитых фашистских стервятников.
    
     В середине марта курсанты учебной группы Петросяна в полном составе успешно сдали выпускные экзамены по боевому применению истребителя и убыли на фронт.
    
     А в июне 1942 года от Юрки Никифорова пришло письмо, перевернувшее Митину душу: «Митька, дорогой мой брат... Наша Татьяна Николаевна погибла, случайно узнал. Она воевала на Як-1 под Саратовом, была комэском в женском полку Расковой. В ночном бою она сбила тяжелый бомбер «Хейнкель», но ее подожгли, и из боя она не вернулась»...
     Читать дальше Митя не смог. Со слезами на глазах он достал из нагрудного кармана фотографию Тани Резцовой и долго смотрел на такое родное лицо, мысленно прощаясь с ней.
     - «Беспощадно бей фашистов, Митя», - этот ее боевой приказ, оставшийся на обороте глянцевого снимка, стал для него теперь священной клятвой мести.
    
     На следующий день, ясным июньским утром, по установленному распорядку Петросян привел свою уже вторую учебную группу курсантов к бревенчатому бараку санчасти на очередной медицинский фильтр. Оставив их за дверью, он привычно вошел в процедурный кабинет, намереваясь первым пройти осмотр. Митя ожидал увидеть здесь Марию Павловну — пожилую грузную медсестру, у которой последние несколько месяцев, будучи еще курсантом, ежедневно измерял давление.
     Но за дощатым столом сидела незнакомая девушка — одна из тех гражданских девчонок, которых недавно призвали из Армавирского медучилища. На ней были белый халат и белоснежная косынка, из-под которой выбивались светло-русые волосы. Она оглянулась на заскрипевшую дверь и внимательно посмотрела на вошедшего лейтенанта.
     Митя замер на пороге, как громом пораженный. Он смотрел на молоденькую медсестру и не верил своим глазам: тот же упрямый разлет бровей, те же светлые пряди, та же спокойная, уверенная красота. Сходство было невероятным - девушка как две капли воды походила на Таню Резцову. Словно сама судьба сыграла с ним в странную игру, возвращая из небытия образ его далекой мечты.
     - Лейтенант Петросян, первая учебная эскадрилья, - не отрывая от нее восхищенного взгляда и слегка запнувшись, произнес Митя. - На предполетный осмотр прибыли одиннадцать человек, включая меня.
     Семнадцатилетняя Надя Дашкова всего две недели назад получила свидетельство об окончании училища с отличием и теперь привыкала к суровой обстановке авиашколы. Разумеется, она уже много слышала о Дмитрии Петросяне. Восемнадцатилетний лейтенант-инструктор вызывал жгучий интерес у всей женской половины аэродромного обслуживания: от официанток летной столовой и укладчиц парашютов до лаборанток ГСМ и зенитчиц, прикрывавших небо над Бароновским.
     Стоило молодому командиру переступить порог, как сердце Нади совершило болезненный кувырок. В ней мгновенно, с первого взгляда вспыхнуло то самое чистое девичье чувство, от которого перехватывает дыхание. Отчаянно заволновавшись и пряча глаза, она тихо сказала: - Давайте ваши полетные листы, товарищ командир. Садитесь, пульс буду мерить.
      Митя послушно сел рядом с ней на шаткий табурет и его обдало тончайшим ароматом сухой полыни и полевых цветов - точно так же пахло от Тани Резцовой. Надя мягко взяла его руку, прижала прохладные пальцы к запястью, а другой рукой достала старые отцовские часы - луковицу. В комнате повисла тишина. От близости к ней сердце Мити пустилось вскачь, словно мотор «ишачка» на форсаже. Прошло десять секунд. Надя удивленно вскинула брови и внимательно вгляделась в его лицо.
     - Сто сорок, получается - тихо, чтобы не слышали курсанты за дверью, произнесла она с искренним беспокойством,
     - Товарищ лейтенант, у вас пульс зашкаливает. Вы здоровы? В чем причина?
     - Здоров, - выдавил Митя, - разволновался, увидев Вас. Очень вы похожи на моего летного инструктора в аэроклубе. Вчера получил известие, что она погибла в воздушном бою, - и тяжело вздохнув, спросил,
     - А Вас как зовут?
     Девушка, пытаясь скрыть свой неожиданный к нему личный интерес, немного застенчиво произнесла:
     - Меня зовут Надя. Давайте вновь вернемся к вашему пульсу после того, как проверю состояние курсантов.
     Так начались и продолжились весь июнь их ежедневные мимолетные утренние минуты в санчасти. Надя молча мерила Мите пульс, который неизменно зашкаливал, а он молча робел под ее взглядом. Оба прятали свои чувства за сухими уставными фразами, почему – то мучаясь от уверенности, что их любовь безответна.
    
     В один из душных июльских вечеров, когда аэродром затих после полетов, Митя встретил Надю у старой развесистой вербы рядом с пожарным водоемом на краю летного поля. Она возвращалась со смены - бледная, с темными кругами под глазами. Митя и сам валился с ног после изнурительных вывозных полетов. Эта усталость, незатихающая боль от потери Тани и отчаянная жажда тепла прорвали плотину его молчания. Он заглянул в ее глубокие зеленые глаза, взял за руку и, неожиданно для самого себя, тихо, но горячо произнес:
     - Надя... Не могу больше молчать. Я люблю тебя. С самого первого дня, как увидел в санчасти. Думал, летчику не место для нежностей на войне, но без тебя мне и небо не мило.
     Надя замерла, выронив медицинскую сумку на примятую траву. Губы её задрожали, а на глаза навернулись слезы облегчения и безумного счастья - конец её тайным страданиям.
     — Митя... - прошептала она, прильнув к его жесткой гимнастерке. - Я ведь тоже люблю тебя, Митенька. С той самой первой секунды, как пальцы к твоему запястью прижала. Молюсь каждый день, чтобы с тобой всё было хорошо, чтобы ты всегда возвращался с неба.
     В этот вечер под кубанскими звездами, укрытые от посторонних глаз ветвями вербы, они впервые в жизни поцеловались - неистово и нежно, скрепляя свою чистую фронтовую любовь. Теперь Надя каждый день мечтала, как заберет своего Митю со службы, отогреет домашним уютом и обязательно познакомит с родителями.
   
     Судьбоносный день для Петросяна наступил в середине июля 1942 года. Небо затянуло жидкой, сизой хмарью. В учебной программе возникла пауза в преддверии нелетной погоды. Митя был дежурным по аэродрому и его «ишачок» с бортовым номером «05» стоял у капонира, заправленный и готовый к бою. Он сидел на грубой деревянной лавке рядом с пожилым техником Иванычем. Старик неторопливо ворчал о том, что на «ноль пятом» давно пора менять свечи и магнето, да и тормозные ленты на колесах шасси износились подчистую. Митя слушал его краем уха: все мысли занимала Надя и предстоящая встреча с ее родителями. Любившая его нежно и преданно, она по-прежнему мечтала хоть на пару часов вырвать Митю из изнурительного аэродромного ада и погрузить его в домашний уют кубанского гостеприимства.
     Вдруг в десять часов над полем взвилась огненная змейка красной ракеты. Из штабного блиндажа выскочил майор Чернов, на ходу застегивая планшет.
     - Петросян! Воздух! - зычно крикнул он,
     - Со стороны Ростова идет одиночный «Юнкерс». На четырех тысячах, наглец, без прикрытия! Фотографирует железнодорожные узлы, только что над Кавказской прошел. Дежурное звено соседей его упустило. Взлетай, Митя! Срежь гада, сынок!
     Митя не бежал - он долетел до кабины за секунды. Техник уже крутил ручку стартера. Девятицилиндровый мотор резко отрывисто рыкнул, выплевывая сизый дым. Петросян прыгнул в кресло, устраиваясь на парашюте, рванул привязные ремни, захлопнул створку кабины, отрешившись от всего земного.
     - От винта! - крикнул он в пустоту.
     И-16 сорвался с места без прогрева, прямо из капонира. Самолет оторвался от полосы и Митя, бешено раскрутив «мясорубку» шасси за рекордные пять секунд, свечой ушел в серую погодную хмарь. Скорость - 450. Высота - две тысячи, три, три с половиной. Воздух стал ледяным, но парень не чувствовал холода. В его глазах горел тот самый уличный кропоткинский азарт.
     - Эта гадина фотографировала станцию Кавказская, а ведь это и есть город Кропоткин - всего в шестидесяти километрах. И теперь его цель - железнодорожный узел Армавира. Я просто обязан уничтожить немца, - рассуждал про себя Митя, оглядываясь по сторонам, высматривая противника.
     На четырех тысячах, чуть левее курса летчик, наконец, увидел огромный, хищный, грязно-зеленый силуэт «Юнкерса-88» с черными крестами на плоскостях.
     - Фашистская мразь, попалась! - прошептал он.
     Митя резко пристроился в хвост немцу, прикручивая газ, чтобы не проскочить мимо. На «Юнкерсе» заметили угрозу, и из хвостовой турели брызнули огненные пулеметные трассы. Но поздно: легким скольжением вправо Петросян вывел «ишачка» из-под немецких очередей и вошел в мертвую, недоступную для врага зону. Сдержав эмоции, он спокойно поймал цель в перекрестие прицела и нажал на гашетку пушек:
     - За Таню, убийцы проклятые, за Таню!
     И-16 вздрогнул от мощной отдачи. Огненный ливень снарядов полоснул по правому мотору «Юнкерса». Немецкий двигатель мгновенно захлебнулся, выплюнув густой шлейф черного дыма. Митя, не отпуская гашетку, довернул машину и дал длинную пушечную очередь прямо по кабине пилотов, превращая её в кровавое месиво. Немецкий экипаж нашел свою смерть прямо в воздухе.
     Двухмоторный гигант тяжело свалился на крыло и, оставляя за собой жирный черно-огненный шлейф копоти, устремился вниз. Митя заложил крутой вираж, провожая взглядом поверженного врага. Спустя несколько мгновений на горизонте, у самой излучины Кубани, грохнул мощный взрыв.
     По прошествии нескольких минут Петросян лихо крутанул над аэродромом победную «бочку» и пошел на посадку. Когда колеса коснулись земли, Митя почувствовал, как от пережитого напряжения его руки слегка подрагивают. Но на бледном лице сияла торжествующая улыбка. Это был его первый настоящий бой. Первая кровь. Первое сбитое чудовище.
     На следующий день перед общим строем школы полковник Лавров зачитал экстренный приказ командующего Северо-Кавказским военным округом,
     - За проявленное мужество и героизм при уничтожении фашистского воздушного разведчика в небе над Армавиром...,- начальник школы сделал паузу и посмотрел на смущенного девятнадцатилетнего парня,
     - Лейтенанта Петросяна Дмитрия Карповича наградить орденом Красного Знамени и выдать денежную премию в размере двух тысяч рублей.
     Полковник прикрутил к его командирской гимнастерке тяжелый серебряный орден с развернутым Красным Знаменем и рубиновой пятиконечной звездой.
     - Служу Советскому Союзу, - отрапортовал вытянувшийся в струнку Митя. Он выстоял, доказал самому себе, что фронт, на котором ему нужно побеждать - здесь.
     Курсанты первой эскадрильи смотрели на своего юного командира с нескрываемой восторженной гордостью.
     Всю сумму денежной премии по собственной инициативе Петросян передал в фонд школы.

     Через несколько дней вечером с замиранием сердца Митя подошел к небольшому дому, утопающему в густой зелени фруктовых деревьев в уютном переулке всего в трех улицах от привокзальной площади Армавира. Война здесь словно отступила. Он поправил ремень портупеи и одернул безупречно отглаженную, подшитую свежим подворотничком гимнастерку, на которой ярко выделялись голубые петлицы с двумя красными эмалевыми лейтенантскими кубарями и золотистым пропеллером. На груди тяжело поблескивал серебром и рубиновой эмалью новенький орден. В руках он сжимал два букета только что распустившихся садовых астр, купленных у старушки рядом с вокзалом, а в кармане лежали две плитки дефицитного шоколада «Гвардейский» из лётного пайка.
     Дверь веранды дома отворилась, и на порог выбежала Надя в легком ситцевом платье в мелкий цветочек. Она показалась Мите такой хрупкой и родной, что у парня перехватило дыхание. Ее зеленые глаза засияли гордостью, когда она посмотрела на орден. Они обнялись и поцеловались.
     Следом вышли родители: отец Нади, Алексей Иванович - подтянутый, с суровым лицом инженер-путеец, и мать, Лидия Михайловна - спокойная, мягкая женщина с усталыми глазами, работавшая врачом-терапевтом в городской поликлинике.
     - Добрый вечер. Лейтенант Дмитрий Петросян, - слегка смутившись под пристальными взглядами, представился Митя и протянул цветы улыбающимся женщинам.    
     - Вот еще… к чаю, - и бережно положил на стол шоколад.
     Он явно понравился родителям: Лидия Михайловна по-матерински приобняла его за плечи, а Алексей Иванович крепко и уважительно пожал парню руку.
     Оглядев его поджарую, сильную фигуру, отец Нади улыбнулся:- Ну, здравствуй, Дмитрий. Весь Армавир вчера на твою победную «бочку» любовался. Проходи к столу, рады тебе.
     Митю ожидал настоящий, щедрый кубанский обед: в центре стола исходила паром большущая кастрюля наваристого борща, лежали нарезанное сало с чесноком, вареная картошка с укропом, домашние лепешки и пирожки с капустой, стояла глубокая чаша свежего овощного салата.
     Алексей Иванович разлил по стопкам домашнюю настойку и поднял свою: - За победу, родные мои!
     Митя сидел рядом с прижавшейся к нему Надей, чувствуя хрупкое тепло её плеча, и был в этот момент по-настоящему, абсолютно счастлив.
     Они еще не знали, что к Армавиру, ломая редкие заслоны, уже рвутся железные клинья танковой армии Клейста. Судьба отмерила влюбленным всего десять дней - до экстренного приказа советского командования об эвакуации Армавирской военной авиационной школы пилотов далеко на восток, за Каспийское море...
   
 
Продолжение следует