Люди чужие молитвы читают

     Курорт - это хорошо. Особенно на морском берегу. Уставшим за год гражданам, проводящим свой отпуск где-нибудь на лазурном берегу, безусловно, очень повезло.
     По рассказам очевидцев, там всё культурно, вкусно и красиво.
     Я видела фотографии. В основном такой счастливчик курортник обычно запечатлевает билет, торчащий из паспорта, иллюминатор самолёта с куском крыла, руки с пластиковыми стаканчиками, тарелку с каким-нибудь микроскопическим блюдом и голые ноги. векторно направленные в морскую даль.
     Интересно, какие фотографии привезла бы я.
     Раньше мы жили в городе Николаеве, а на лето меня отправляли в лагерь в город Одессу.
     Территория лагеря была огорожена высоким железным забором, а у широких ворот, по старинке украшенных вычурной художественной ковкой, обычно запертых, стояли охранники.
     Помню, приехала мама, я и мои соотрядники вышли к ней навстречу.
     Она спросила воспитателя: “Они что, голодные?”
     Та с досадой ответила, что у детей такая дурацкая привычка, ничего невозможно поделать.
     Мы хмуро прятали ломтики тёмного ржаного хлеба, кто в карман, кто в кулак.
     Приезд кого-нибудь из родителей - проверка на прочность. Некоторые жаловались, или, ещё хуже, упрашивали их забрать и уезжали домой, после чего вычёркивались из мысленного списка друзей навсегда, как предатели.
     Привезённое родителями - печенье, зубная паста или мыло - было автоматически общим.
     Зубную пасту “Клубничная” съедали практически сразу.
     Печенье грызли в тихий час. (Прятать под подушку “на чёрный день строго запрещено ребячьим законом”).
     Три раза в неделю нас водили на море. Мы шли строем, потом лежали в ряд на песке, потом поотрядно заходили в кусок воды, огороженный верёвкой с пенопластом.
     Кто нырнёт - получает дисквалификацию и больше не допускается к воде.
     Выходили по команде, и так два-три раза.
     Потом - строем в лагерь на обед. В строю менять место было вроде предательства. Шли парами, даже поссорившись, напарника старались не менять.    Поэтому, наверное, и не ссорились.
     Порой мы успевали собрать тающих на берегу после прибоя медуз и при обыске воспитатели их изымали. Объясняли нам, что некоторые медузы могут жалить, причинять ожоги. Тем самым только подогревая наш интерес. Всем хотелось похвастаться, что его ужалила медуза и продемонстрировать обещанный ожог.
     У нас чуть не каждый день были концерты самодеятельности и пионерские песни перемежались слезливыми дворовыми, непонятным образом допущенными цензурой.
     Один мальчик безотказно и проникновенно пел под гитару про “воскОвые свечи”.
     Это был не просто наш любимчик, это была родственная душа, близкий человек и кумир.
     Моя подруга тоже была местной звездой. Звонким голосом она пела про Карлсона и танцевала. Я никогда после не слышала эту песню. Подозреваю, что она же её и сочинила.
     У неё было цветастое платье. Ей позволялось завязывать волосы в хвост. И у неё была тряпичная сумочка с косметикой!
     Из косметики, ясное дело, пара обгрызанных цветных карандашей. И всё. Когда она разукрашивала вокруг глаз синим или зелёным цветом, становилась похожа на какую-то тётеньку.
     Она предложила мне выступать вместе. Хоть у меня и не было платья. Из нарядного была только пионерская форма - белая блузка и чёрная юбка.
     Но, если не повязать галстук, а блузку надеть навыпуск, то это уже совсем другое дело.
     Этой девочке какая-то родственница тайно передала губную помаду, завёрнутую в платочек. Мы договорились сбежать с похода на море и потренироваться в нанесении макияжа, хотя этого слова тогда ещё не знали.
     Я совсем не хотела стать похожей на дурацкую тётеньку. К тому же боялась, что меня кто-нибудь увидит разукрашенной. Между прочим, за такое могли и на линейке выставить перед строем.
    Но подружка светилась от счастья и я её поддержала.
    Утром после завтрака, когда все строились, мы спрятались за овощехранилищем.    Нас не нашли. Воспитатели пересчитали личный состав и вместе с отрядами покинули лагерь.
    Практически на пару часов мы стали свободными людьми. Набили карманы хлебом, взяли драгоценную косметичку и уединились на заднем дворе под вишнями.
    Мы накрасили веки и брови, намазали губы красной помадой, выковыривая её из цилиндрика, пригладили волосы. Зеркала не было, я даже не могу представить, как я выглядела. Могу только догадываться.
    Прорепетировали песню вполголоса, получилось здорово!
    Потом просто сидели на траве и смотрели с возвышения на мирные домики, украшенные ракушечником, на огородики, садочки, на отдалённый берег бескрайнего синего моря, на лазурное небо и на птиц, и казались сами себе взрослыми и счастливыми. Впереди была целая жизнь, полная планов, надежд и радостных событий.
    Этот наш побег я помню очень ощутимо, хотя сам концерт - как рядовое событие.   Когда мы стояли на сцене, нам хлопали и подпевали зрители, хвалили вожатые и воспитатели, а нас согревал именно тот маленький глоток свободы - когда мы вырвались из общего строя и сидели под вишнями с неумело накрашенными губами, когда светило солнце, над нами раскинулось голубое небо, а в карманах у каждой был ломтик ржаного хлеба.
   Наверное, если бы у меня была возможность, именно эту фотографию я бы вставила в свой альбом.


* Главным центром детского отдыха в Одессе был всесоюзный пионерский лагерь «Молодая гвардия». На берегу Черного моря в Лузановке, ребята жили в стационарных корпусах, купались в море, носили красные галстуки, участвовали в пионерских кострах и военно-спортивной игре «Зарница». Легендарный лагерь включал три дружины — «Прибрежную», «Звездную» и «Солнечную». Отдых строился вокруг строгой дисциплины и насыщенной программы: утренняя зарядка, линейки с поднятием флага, морские купания под присмотром вожатых, походы в знаменитые одесские катакомбы, смотры строя и песни, а также традиционные вечера у костра.