Алёна Малова. Глава 39. Наконец-то дома

Ильнур Баязитов перешёл подземку — ту самую, где ещё пару лет назад мальчишки из их двора продавали у входа жвачку и значки, а теперь стояли хмурые парни в спортивных костюмах, переговариваясь вполголоса. Вынырнув из полумрака перехода, он оказался в своём дворе — том самом, где когда;то гонял мяч до темноты, где зимой лепили снеговиков, а летом прятались от зноя в тени тополей.

Он поднялся на третий этаж, привычно, не глядя, нашарил ключ в кармане, вставил в замок. Дверь открылась с тем самым скрипом, который он помнил с детства.

— Мам? — позвал он, скидывая кеды, и голос прозвучал непривычно громко в тишине квартиры.

Из кухни выбежала мама — невысокая, чуть сгорбленная, в старом цветастом халате. Лицо её на мгновение будто осветилось изнутри, а потом черты дрогнули, и она, не сдерживаясь, бросилась к нему, прижала к себе так крепко, словно боялась, что он снова исчезнет.

— Сыночек… — шептала она, гладя его по спине, по плечам, будто проверяя, настоящий ли он. — Приехал… Наконец-то приехал.

Ильнур обнял её в ответ, уткнулся носом в её волосы, пахнущие хозяйственным мылом и чем то родным, и вдруг почувствовал, как напряжение, копившееся в нём все эти пять суток дороги, понемногу начинает отпускать.

— Прости, что не предупредил, — тихо сказал он. — Времени не было. На вокзале только и успел, что билет схватить. А звонить… Там с телефонами беда.

Мама отстранилась, посмотрела на него внимательно, будто хотела разглядеть каждую чёрточку, каждую новую морщинку, появившуюся за эти два года.

— Да что ты, сынок, — махнула она рукой, но в глазах стояли слёзы. — Главное, что живой. Что целый. А то в соседнем подъезде похоронили на днях Пашу. В цинковом гробу привезли. Помнишь его, наверное? Сын тёти Любы. Всё шутил, что в десантники пойдёт.

Она потянула его на кухню, усадила за стол, тут же поставила перед ним тарелку с горячими пирожками — такими, какие он любил с детства, с картошкой и луком.

— Ешь, ешь, — торопилась она, суетливо подкладывая ему ещё один пирожок. — Ты, наверное, голодный с дороги.

Парень взял пирожок, откусил — горячий, с хрустящей корочкой, и на мгновение ему показалось, что всё вернулось на круги своя: он снова мальчишка, который прибежал со двора, и мама кормит его после школы. Но стоило поднять глаза и увидеть, как постарела она за эти два года — как появились глубокие складки у рта, как поседели волосы, — и иллюзия рассыпалась.

— Как ты, мам? — спросил он, откладывая пирожок. — Тут… Андрей мне кое-что рассказал про город. Говорит, времена теперь другие.

— Какой Андрей? — тут же насторожилась мама, пальцы её замерли над скатертью.

— Глазистов. Мой одноклассник.

— А! Этот! — она резко махнула рукой, будто отгоняя дурную мысль. — Тот ещё был сорванец. Ты только с ним не связывайся! Поговаривают о нём, что он теперь с бандитами якшается. У них там своя контора, свои дела… Не дай бог тебе в это вляпаться.

Ильнур чуть улыбнулся — впервые за весь вечер, но улыбка вышла натянутой.

— Да я просто на аллее его встретил. Он про город рассказывал. Про то, как всё меняется.

Мама вздохнула, села напротив, сложила руки на коленях, будто пыталась удержать их, чтобы не дрожали.

— Другие, сынок, — тихо сказала она. — Но не такие страшные, как пишут в газетах. Работа пока есть: я всё также на заводе, смены тяжёлые, но платят вовремя. Да и город растёт — вон, за нашим районом уже новый микрорайон ставят: краны день и ночь гудят, стены растут прямо на глазах. Горбачев обещал улучшить благосостояние народа. Слышал, наверное, уже. Люди верят, что будет лучше.

Она помолчала, теребя край скатерти, и Ильнур вдруг почувствовал, что за этим простым движением что-то скрывается.

— А Лейсан? — спросил он, будто боясь услышать ответ. — Где сестрёнка? Я думал, она дома будет…

Мама вздрогнула, её пальцы замерли на скатерти. Она посмотрела на Ильнура долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались боль и стыд.

— Ох, сынок… — прошептала она, и голос её дрогнул. — С Лейсан беда.

Ильнур напрягся, почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел.

— Что случилось? — спросил он, стараясь говорить спокойно, хотя в груди уже поднималась холодная волна тревоги.

Мама опустила глаза, сцепила пальцы так, что побелели костяшки.

— Связалась она с плохой компанией, — выдохнула она наконец. — Сначала просто гуляла допоздна, потом стала пропадать на несколько дней. Я ей и говорила, и плакала, и умоляла — всё без толку. А потом… Потом я узнала, что она… — мама запнулась, будто слова застревали у неё в горле, — что она по ночам возле гостиницы стоит. С этими… с бандитами. Проституцией занимается.

Последние слова она произнесла почти шёпотом, будто боялась, что их услышит кто-то ещё, будто сама мысль об этом была настолько постыдной, что её нельзя было произносить вслух.

Ильнур сидел неподвижно, чувствуя, как кровь стучит в висках, а в груди разрастается глухая, тяжёлая ярость, смешанная с невыносимой болью. Он пытался осознать услышанное, но мозг отказывался принимать эту реальность. Его маленькая Лейсан, которая в детстве пряталась у него за спиной, когда пугалась грозы, которая просила его заплести ей косички, потому что мама была на смене… Как она могла оказаться там, на обочине, среди чужих, жестоких людей?

— Где она сейчас? — спросил он глухо, и собственный голос показался ему чужим, жёстким.

Мама пожала плечами, и в этом жесте было столько бессилия, столько отчаяния, что Ильнуру стало больно смотреть на неё.

— Не знаю, сынок, — тихо призналась она. — Вчера не ночевала. Я уже и по подружкам звонила, и у тех, с кем она раньше дружила… Никто ничего не знает. Или делают вид, что не знают.

Ильнур поднялся из-за стола, отодвинув стул. Движения его были резкими, собранными, в них не осталось ничего от той усталости, которая гнула его плечи ещё час назад.

— Я найду её, — сказал он твёрдо, и в голосе его прозвучала та самая сталь, которую он научился прятать глубоко внутри там, в далёком Афганистане. — Я её найду, мам. И заберу оттуда. Обещаю.

Мама подняла на него глаза, в которых блестели слёзы.

— Будь осторожен, сынок, — прошептала она. — Эти люди… Они не такие, как мы. Они не знают, что такое совесть.

Ильнур кивнул, поправил зелёный берет.

— Знаю, — коротко бросил он. — Но она моя сестра. И я не оставлю её там.

Он вышел из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь, и шагнул в сгущающиеся сумерки.