Цитадель 4. Слепой часовщик

Глава 4.

Слепой часовщик


Утро в Затонске не наступило. Оно просочилось — медленно, нехотя, как гной сквозь бинт. Солнце, этот редкий гость здешних широт, даже не пыталось пробить пелену туч, висевшую над городом, словно крышка гроба.

Антон проснулся в кресле, куда провалился под утро, обессиленный и опустошённый. Тело затекло, во рту стоял привкус ржавчины, а в голове звенела та самая колыбельная, которую напевала Надя. Мелодия червём въелась в мозг.

Двойник сидел на подоконнике, спиной к окну,

— Как спалось? — спросил он не поднимая глаз. — Видел сны? В Затонске сны — это не просто работа подсознания. Это репетиция.  Превью того, что ждёт тебя впереди.

— Я не спал, — соврал Антон.

— Значит, ты просто закрывал глаза, — отрезал двойник, вставая. — Но сегодня закрывать глаза не получится. Сегодня мы идём на второй этаж. Я же обещал.

Он щёлкнул пальцами, и в комнате вдруг потемнело, хотя утро только начиналось. Лампочка под потолком замигала, загудела, как рассерженный шмель, и погасла. Единственным источником света оставалось окно, но и оно теперь казалось не окном, а аквариумом, заполненным  зеленоватой мутью.

— Что за чертовщина? — Антон вскочил, но двойник уже стоял у двери, держа в руках старый керосиновый фонарь.

— Это не чертовщина, Антон. Это Затонск. Он живёт по своим законам. Электричество здесь — не право, а привилегия. Лампочки горят только тогда, когда городу есть что освещать. А освещать твои грехи он не хочет. Он предпочитает, чтобы ты шёл на ощупь.

Они вышли на лестничную клетку. Здесь было темно и холодно, как в склепе. Стены покрывала испарина, и с них свисали лохмотья старой краски, похожие на сброшенную змеиную кожу. 
Антон ступал осторожно, боясь поскользнуться на ступенях, которые, казалось, были вырезаны не из бетона, а из спрессованной тьмы.

Второй этаж встретил их тишиной — той особенной тишиной, которая бывает в квартирах, где живут глухие старики или где уже никто не живёт.

Дверь квартиры 67 была обклеенв старыми газетами, пожелтевшими и ломкими, как осенние листья. Заголовки кричали о событиях тридцатилетней давности: «Урожай бьёт рекорды», «Спортсмены Затонска — гордость области», «Мирное небо над головой».
Мирное небо?  Над Затонском небо никогда не было мирным. Мрачное не может быть мирным.

Дверь подалась без скрипа, Они вошли в полумрак комнаты, заставленной часами. Настенные, напольные, настольные — всех мастей, форм и эпох, они заполняли пространство так плотно, что оставались лишь узкие проходы между ними. Циферблаты смотрели на Антона, как сотня круглых, безумных глаз. Стрелки замерли на разных делениях, и ни одни часы не показывали одинаковое время.

Казалось, здесь остановилось не время, а множество времён, каждое из которых умерло своей смертью.

В центре комнаты, за верстаком, заваленным пружинами, шестерёнками и стёклами, сидел старик. Его лицо было обращено к потолку, а в глазницах, прикрытых полупрозрачными веками, угадывалась пустота. Он был слеп. Но руки его жили отдельной осмысленной жизнью. Они перебирали детали, ощупывали их, поглаживали, словно читали пальцами историю каждой сломанной вещи, которая попала к нему в починку.

— Здравствуй, Семён Ильич, — произнёс двойник. Голос его прозвучал неожиданно мягко, почти ласково.

— Здравствуй, — ответил старик. Его голос оказался сух и ломок, как музейный пергамент. — Ты не один. С тобой тот, кого я ждал. Тот, кто украл моё время.

Антон хотел возразить, но слова застряли в глотке, как рыбья кость. Он вспомнил. Вспомнил часы своего отца — старинный «Павел Буре», доставшийся тому от деда.

Когда отец умер, Антон, молодой и глупый, решил продать их. Но часы не шли, они остановились в момент смерти отца, и ни один мастер в городе не брался их починить.

Только Семён Ильич, подслеповатый часовщик, о котором говорили, что он видит пальцами,  смог запустить ход брегета.

— Вы починили их, — прошептал Антон. — Вы починили их, хотя все отказались.

— Я починил их, — согласился старик, и его незрячие глаза обратились к Антону, словно смотрели сквозь тьму и плоть, в самую душу. — Я вложил в них своё зрение. Своё время. Свою жизнь. Я знал, что часы, которые остановились в момент смерти, можно завести только ценой чужой смерти. Или чужой жизни. Я отдал им свой свет. Свой последний свет. А ты…

— Я продал их, — закончил Антон, и слова эти упали в тишину, как камни в колодец. — Продал на следующий же день. Они стоили целое состояние. Я был молод, мне нужны были деньги, чтобы уехать из этого проклятого города. Я думал…

— Ты думал, что время — это товар, — перебил его старик. — Что его можно продать, купить, обменять. Ты не знал главного: время — это единственное, что нельзя украсть безнаказанно. Оно возвращается. Всегда возвращается. За каждой украденной минутой приходит расплата. И теперь ты здесь, а мои глаза там, в часах, которые кто-то носит в кармашке жилетки.

В этот момент все часы в комнате одновременно, словно повинуясь неслышной команде, начали бить. Кукушки выскакивали из своих домиков, колокольчики звенели, молоточки ударяли по металлическим струнам, и весь этот хаос звуков слился в одну какофонию, оглушительную, сводящую с ума. Антон зажал уши руками, но бой проникал сквозь пальцы, через кости черепа, прямо в мозг, выбивая из него остатки рассудка.

— Что мне делать? — закричал он, перекрывая шум. — Как мне вернуть ваш свет?

— Никак, — ответил старик, и его губы раздвинулись в улыбке, обнажив дёсны, на которых не осталось ни одного зуба. — Свет не возвращают. Свет либо есть, либо его нет. Ты не можешь вернуть мне зрение, но ты можешь вернуть городу время. Остановленные часы. Их здесь сотня. Каждые из них принадлежали кому-то, кто умер, не дождавшись. Почини их. Заведи. Дай им идти. Может быть, тогда мои глаза перестанут сниться тебе по ночам.

Двойник взял с верстака одни из часов — маленький, серебряный луковичный хронометр на цепочке — и вложил их в ладонь Антона. Металл был ледяным, и от него по руке побежали мурашки, колючие, как иглы.

— Это часы Нади, — сказал двойник. — Они остановились в тот момент, когда она вошла в воду. Лиза подарила их дочери на день рождения за неделю до… сам понимаешь. Почини их, Антон. С этого начнётся твой путь назад. Или вперёд. Это уж как посмотреть.

Антон сжал часы в кулаке так сильно, что цепочка впилась в ладонь, оставляя красный след. Он посмотрел на старика, снова склонившимся над верстаком, потом на двойника, который освещал комнату фонарём, и на сотни мёртвых циферблатов, застывших в вечном «сейчас».

— Я никогда не чинил часы, — сказал он. — Я даже гвоздь забить толком не умею.

— Время не чинят руками, — отозвался старик, не поднимая головы. — Его чинят сердцем. У тебя есть сердце, Антон? Или ты его тоже продал, вместе с отцовскими часами?

Ответа не последовало. Всё и так было ясно, как ясен бывает приговор трибунала, где нет ни адвокатов, ни присяжных, а есть только судья, который знает о тебе всё.

Когда они вышли обратно на лестничную клетку, Антон заметил, что тьма стала ещё гуще. Она клубилась по углам, словно живая, и тянула к нему свои щупальца, пытаясь ухватить за одежду, за волосы, за душу. Двойник поднял фонарь выше, и тени шарахнулись в стороны, как стая крыс.

— Второй этаж пройден, — констатировал он. — Ты держишься неплохо, Антон. Но не обольщайся. Дальше будет хуже. Гораздо хуже. На третьем этаже живёт человек, у которого ты украл не время и не надежду. Ты украл у него имя. А это, поверь мне, преступление похлеще убийства. Потому безымянный обречён на вечные скитания.

Они остановились у лестницы, ведущей наверх. Ступени терялись во мраке, и не было видно, кончаются ли они чем-то или уходят в бесконечность, в те тёмные области мироздания, где обитают только страхи и потерянные возможности. Оттуда, сверху, доносился звук — мерный, скрипучий, ритмичный, похожий на работу старого ткацкого станка.

— Что это? — спросил Антон, вглядываясь во тьму.

— Это третий этаж, — ответил двойник, и в его голосе впервые послышалось что-то похожее на страх. — Там ткут судьбы. Перепутанные, с узелками и разрывами. И одна из этих судеб — твоя. Вернее, та, которую ты украл. Идём. Ткачиха не любит ждать. У неё острые ножницы, и она умеет перерезать не только нитки.

Они ступили во мрак, и ступени под ногами заскрипели — каждая на свой лад. А сзади, из квартиры 67, всё ещё доносился бой часов — сотня ударов, слившихся в один, бесконечный звон.


Продолжение следует.