Алёна Малова. Глава 40. Тяжёлое признание

Апрель 1993 года.

В комнате пахло дешёвыми духами, табаком и чем то горько сладким. Окно было приоткрыто, и в щель пробирался сырой апрельский ветер, шевелил край потрёпанной занавески в мелкий цветочек. Занавеска когда то была яркой, а теперь выцвела, и рисунок на ней расплылся.

На подоконнике стояла пустая бутылка из под лимонада, рядом — стакан с мутноватой водой и окурки в жестяной банке, заменявшей пепельницу. У стены темнел шкаф с перекошенной дверцей, а на полу лежал ковёр с вытертым узором: в центре ещё угадывались красные цветы, а по краям ткань совсем истончилась, обнажая грубую основу.

Лейсан Баязитова сидела на краю кровати, упорно избегая взгляда Леонида Смургина. Её пальцы машинально теребили тонкую шёлковую ленту на поясе — привычное, почти бессознательное движение. Поймав себя на этом, она резко опустила руки и едва заметно поправила чёрные ажурные чулки: узор на ткани изящно подчёркивал стройность её ног, делая их более соблазнительными.

Лицо Лейсан отличали высокие скулы — они придавали её чертам резкость, почти скульптурную выразительность. Карие глаза были чуть узковатыми, с тёмной, почти бархатной глубиной, в которой то и дело мелькала тень усталости.

На ней было новое платье — импортное, из тонкой ткани, отливавшей в полумраке приглушённым сине фиолетовым оттенком. Кто то из клиентов подарил, небрежно бросив на кровать с ухмылкой: «Тебе пойдёт». И правда пошло: фасон сидел по фигуре, подчёркивая хрупкость, а ткань казалась почти невесомой.

Леонид стоял у окна, будто боялся подойти ближе. Он сжимал в руках бумажный свёрток — в нём был дешёвый, но старательно выбранный подарок: флакон духов с облупившейся этикеткой и коробка конфет. Сейчас эти вещи казались ему нелепыми, почти оскорбительными. Он пришёл сюда как клиент, как один из многих, кто стучал в эту дверь, бросал на стол смятые купюры и ждал, пока время, отмеренное деньгами, истечёт. Но сегодня всё было иначе.

Одет парень был солидно: на нём было тёмно-серое пальто отличного кроя — не новое, но явно из дорогой ткани. Воротник чуть потёрся, но это только добавляло пальто благородной поношенности. Под пальто — серый свитер грубой вязки, который мама связала ему ещё в прошлом году: простой, но добротный, из толстой пряжи, которую она доставала по знакомству... Брюки были тёмно-синими, шерстяными, аккуратно отутюженными, с чёткой стрелкой, выдававшей привычку к порядку. На ногах — старые ботинки, давно потерявшие блеск, но ещё крепкие; он не менял их, потому что они были удобными.

За окном надрывно взвыла сирена и тут же оборвалась, будто кто-то резко дёрнул за невидимую нитку. Девушка вздрогнула, но тут же заставила себя сидеть неподвижно — она давно приучила себя не показывать страх. Только пальцы, теребившие ленту, выдавали её, да ещё это короткое, почти незаметное движение, когда она снова чуть подтянула чулок — будто хотела убедиться, что хоть эта деталь на своём месте.

— Я больше не хочу приходить сюда так, — наконец выговорил Леонид, и голос его прозвучал хрипло. — Не как… как все остальные.

Лейсан подняла на него глаза — усталые, пустые, но в глубине их на секунду мелькнуло что то, похожее на испуг, а следом — лёгкая тень удивления. Узкие карие глаза словно пытались прочесть в его лице правду, не доверяя словам.

— Не надо, Леня, — тихо сказала она, опуская взгляд. — Не надо ничего усложнять. Ты пришёл, мы посидим, попьём чаю… Или не будем. Как хочешь. А потом ты уйдёшь. Так проще. Для всех.

— Проще для кого? — резко спросил он, и в голосе его прорвалась та самая боль, которую он столько времени прятал. — Для тебя? Для меня? Или для них, кто привык, что ты всегда здесь, всегда готова, всегда улыбаешься, даже когда хочется кричать? Я не хочу быть «проще», Лейсан. Я хочу быть настоящим.

Она чуть нахмурилась, будто пыталась понять, не издевается ли он.

— Ты не знаешь, о чём говоришь, — прошептала она. — Тут не бывает «настоящего». Тут бывает только «сколько минут» и «сколько денег». Остальное — это сказки.

— А если я скажу, что мне не нужны минуты? — упрямо возразил он. — Что мне нужна ты.

Он резко шагнул вперёд, и на этот раз не остановился. Стул скрипнул, когда Смургин тяжело опустился на него, будто ноги больше не держали.

— Я… я люблю тебя, Лейсан, — выдохнул он.

Она замерла, пальцы перестали теребить ленту. В комнате повисла тишина, тяжёлая и густая, как сырой туман. Где то за стеной кто то громко хлопнул дверью, и этот звук резанул по нервам, но ни Лейсан, ни Леонид не повернули головы.

— Ты не можешь, — прошептала она, будто эти слова были заклинанием, которое могло оттолкнуть его слова, не дать им проникнуть внутрь. — Ты не можешь меня любить. Ты даже не знаешь меня. Ты же знаешь кто я.  В таких как я не влюбляются. Таких, как я, презирают.

Последнее слово она произнесла с каким то криком, и в нём прорвалось всё, что она столько лет держала в себе.

— Знаю, — упрямо кивнул Леонид, наклоняясь чуть вперёд, будто хотел сократить эту пропасть между ними. — И я люблю тебя. Мне всё равно кто ты и что о тебе говорят. Мне с тобой всегда хорошо. А это для меня главное.

На её глазах блеснули слёзы, но она быстро сморгнула их, словно стыдясь этой слабости.

— Зачем ты это говоришь? — голос её дрогнул, и в нём послышалась боль, острая и старая. — Чтобы я почувствовала себя лучше? Чтобы я подумала, что я не просто… товар? Это не любовь, Леня. Это жалость.

— Это не жалость, — твёрдо сказал он, подходя ближе и наконец садясь на стул рядом с кроватью. Он не пытался дотронуться до неё — знал, что сейчас любое прикосновение будет лишним. — Это страх. Страх, что однажды я приду, а тебя здесь не будет. Что ты просто исчезнешь, как дым, и я даже не узнаю, где ты.

Она закрыла лицо руками, плечи её мелко задрожали.

— Мне страшно, — вдруг призналась она, и голос её прозвучал совсем по детски, беспомощно. — Мне каждый день страшно. Я не знаю, как из этого выбраться. Мама плачет по ночам, когда думает, что я сплю. Брат… Ильнур… хочет вырвать меня отсюда. Но ему не дают. И тебе не дадут.

Леонид медленно протянул руку и осторожно накрыл её пальцы своими. Она не отдёрнула руку — просто сидела, позволяя этому теплу проникать сквозь холод, который, казалось, въелся в неё навсегда.

— Ты же знаешь, кто мой отец, — тихо сказал он. — У него большие связи в городе. Он сможет помочь. И я умею держать слово. Если ты скажешь «уходи» — я уйду. Если скажешь «помоги» — я останусь. Что ты выбираешь?

Лейсан посмотрела на него — долго, внимательно, будто пыталась разглядеть в его лице правду, которую нельзя спрятать за красивыми словами. Потом она медленно, неуверенно, но всё же кивнула.

— Помоги, — прошептала она. — Просто будь рядом. Не как клиент. Как человек, который видит меня. Настоящую.

Он кивнул, будто принимая на себя самую тяжёлую клятву в своей жизни.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Я здесь. И я никуда не уйду.

Где то на улице снова завыла сирена, потом стихнула, растворившись в шуме города. Но в комнате вдруг стало чуть легче дышать. Лейсан тихо вздохнула, будто впервые за долгое время позволила себе поверить, что не всё потеряно.