А жизнь продолжается. Гл. 40 - 52. Заключение

40.  Была когда-то бабья страна. Мужей себе бабы-поляницы сватали в соседних царствах и замуж выходили на три года. Все эти три года муж исправно служил бабьему царству. Но перед свадьбой непременно устраивался поединок: если побеждал жених, то ребёнок, родившийся потом, оставался с отцом, а если нет – оставался с  матерью. Илье Муромцу такая поляница родила сына Сокольничка. А Илия-то и не знал что это его сынок, в честнОм бою чуть не убил его. Не только у нас в Поочье были такие воительницы. Дочка Микулы Селяниновича Настасья Микулишна полюбила Добрыню Никитича, вышла за него. А её старшая сестра Василиса Микулишна – за гостя Черниговского Ставра Годиновича. Тоже богатыршами были. В былинах-то складно о них сказывается.
В стародавние времена и в нашем Ольговом городке жили-поживали девы-воительницы. Силой удалые, смелостью богатые, умом могучие.
И у каждой такой поляницы был чудодейственный конь и боевой топор. Метали такие топоры друг другу богатырша Верта, сидевшая на вертском городке у села Ирицы, в Рязанском княжестве, и Хонюша, жившая от неё в соседнем селе. Так что издревле поокские бабы умели не только прясть да кашу варить, но и защитить себя и деток от татей. И ты у нас растёшь подобной. Да только где богатыря найти тебе под стать?  – лукаво улыбнулся бортник.
 – Ой, щёчки зарделись. Сама нашла, краса ненаглядная? Вот и славно. Поправляйся быстрее, отец Амвросий с великой радостью обвенчает да благословит. Попей-ка ещё отвару-то, да поспи. Добрый сон и лечит и силы даёт, – погладил старик девицу по русым волосам, перекрестил и тихо вышел из светёлки.
Тут же к старику подошёл суровый Третьяк и с плохо скрываемым волнением в голосе спросил:
– Дедусь, как там она?
– Сейчас поспит голубушка, а уж потом поспешай к ней, да храбр будь, воин: ждёт речи твоей смелой и слов ласковых. С Богом!

41. Как только над высоким берегом Оки, на котором раньше стояла Рязань, появилась розовая полоска восхода, женщины и отроки, окончившие покос и отдохнувшие за короткую летнюю ночку, начали собираться восвояси. Помолились перед дорогой, погрузили на телегу нехитрый скарб, ещё сонных ребятишек, разобрали шалаши и, взяв косы и вилы, потихоньку стали двигаться домой. Жеребая Савраска, отмахиваясь от оводов длинным хвостом, неспешно тащила телегу. Рядом, справа от неё, держа вожжи и подгоняя лошадку, вышагивала Настёна. Тревожно было у жёнки на душе: как-то там мужики справились с татями, не покалечили ли кого из наших? Да и побаивалась женщина: а вдруг Савраска посередь дороги жеребиться начнёт? Что делать тогда? 
Лошадь в хозяйстве – главное богатство, первая помощница, кормилица. Умна, верна, работяща. Большим влажным карим глазом косила она на хозяйку, будто успокаивала: «Ништо, дошагаю, сдюжу». По гладкой её шерсти временами пробегала лёгкая дрожь. Мерно кивая головой в такт шагам, кобыла словно и себя подбадривала: «Дой-ду, дой-ду, дой-ду».   
Поднялись в горку, дорога вдоль берега дала возможность двигаться побыстрее. Жёнки затянули долгую раздольную русскую песню «Ты пошто, пошто, Сокол ясный…». Шли навстречу солнышку, умиротворённые, что завершили важное и нужное для всех дело – сеножати. Свернули к выселкам, но замолчали и остановились в отдалении. Послали Втора разузнать, что и как там. Отрок вернулся скоро, радостно улыбаясь: все живы-здоровы, скорее домой!
42.  – Ну вот, теперь и к князю давайте собираться, повезём татей на суд, жёнки наши возвращаются, – выдохнул с облегчением Скворец, – На долблёнках-то все не поместимся, придётся на плот уложить лихих людишек, да охрану поставить, чтоб плотогонов не отвлекать.
Бабы с ребятишками да отроки вошли в ворота, открытые настежь, а Прокл, Третьяк, Бирюк, Скворец, Белян и Серафим поприветствовав всех, повели связанных супостатов к реке. Петр, старый Илейка, Ждан, Рюма и Втор остались дома, наводить порядок и сторожить.
– Тятя, Тятя, – протягивая ручонки к отцу, закричал Доброслав. Пётр подхватил малыша на руки, крепко прижал к себе свою кровиночку, лишь теперь осознавая, что Господь уберёг и всех жителей выселок и его семью от беды. Раскрасневшаяся Настёна, счастливо улыбаясь, не поддалась первому порыву броситься к мужу. Не подобает жёнке выказывать чувства на людях. Да и остальным бабам, потерявшим на брани мужиков своих, горестно будет видеть её счастье. Молча опустила покрытую русую голову, приложила руку к сердцу, успокаивая его и благодаря за счастье встречи, сдерживая нахлынувшие чувства. Похвалила Савраску, что довезла деток и скарб домой, распрягла её, напоила у колодца и повела в стойло.
– Кормилица ты наша, умница, вот овса тебе отборного, вот сена душистого. Подкрепись. Даст Бог, принесёшь нам жеребёночка резвого. Набирайся силушки на доброе дело. Отдыхай.

43. На плоту да на долблёнках повезли мужики разбойников на суд князя. Как только вышли со старицы в Оку, налетел ветер, погнал волну. Но течение даже помогало плыть, подгоняя речные суда. Обогнали две насады, гружённые белым камнем. Долговязый Дрын постанывал. Страх за свои бесчинства холодил душу (если она была у татя), заставлял вспоминать всех обиженных им и убитых. Другие лежали смирно, злобно сверля взглядами ненавистных победителей.
На причале возле Фатьяновки стража помогла перевести разбойников по сходням на берег, два гридя пошли сопровождать процессию до княжеских хоромов. Не с красного крыльца ввели татей, с бокового. Дворовые люди с любопытством разглядывали идущих.
  – И кого это ведут мужики из Спас-Зарецких выселок? Шатунов, поди, поймали? Много их сейчас бродит по дорогам-то. А охрану сильную к ним приставили. Вон из Коловратовой дружины Третьяк, да инок Серафим с ними. Сурьёзное дело затевается.
Князь был занят, диктовал дьякам письма, разбирал грамоты, присланные из Мурома и Чернигова. Велел обождать гостям в гридне, а к татям приставить ещё стражу. Мужей напоили квасом, поставили перед ними мисы с кашей, чтоб подкрепились с дороги. Но приехавшие сидели напряжённые и хмурые. Волен князь и карать и миловать. Не зазря ли они рисковали и своими жизнями и жизнями отроков, монахов, да и семей? Ожидание длилось до полудня. И только потом князь прислал за ними своего гридя.

44. К полудню ребятишки, игравшие в ямки у ограды, услышали доносившиеся из конюшни ржание и непонятные звуки.
– Что-то с кониками нашими недобро. Побежали на огород, скажем Настёне да бабушке Нениле, – испуганно предложил Ужик.
– Вы бегите, а я деда Илейку поищу, – отозвался самый старший, Первак, – а потом на реку сбегаю за Петром.
Через четверть часа у дверей конюшни собралось почти все жители. Только Настёна и Илейка вошли к лошадкам, остальных попросили остаться во дворе, чтобы не напугать Савраску.
– Да умница ты наша, Саврасушка, да красавица ты наша, потерпи, милая, поднатужся, постарайся. Доброе дело делаешь, ждём мы все твоего малыша, давай, лапушка, давай, труженица, – говорила Настёна, поглаживая шелковистую шёрстку лошади, обнимала голову её, подбадривая и успокаивая жеребую кобылу. Старик помогал Савраске, чем мог, и молился, просил помощи у лошадиного ангела, как он его называл. Старая Ненила велела всем, кто стоял у конюшни, разойтись и заняться своим делом. Лишние взоры – лишние страдания роженице. Люди нехотя отошли, но продолжали прислушиваться. Дети тихо сели на завалинку, с интересом ожидая рождения жеребчика.
Вскорости прибежали Первак и Пётр. Воину Коловрата приходилось помогать лошадкам в таком сложном деле. Савраска сразу почувствовала помощь умелого воина, поднатужилась, широко расставила копыта, сильнее напрягла спину, и на свет появился тонконогий и трогательно-беззащитный мокрый жеребёнок. Дед внимательно осмотрел малыша: ножки, головка на месте, и оставил его Савраске, которая принялась вылизывать детёныша. 
– Коник, мальчик, гнедой, новый наш житель на свет родился, – радостно сообщил всем Илейка, омывая руки у колодца. – Праздник у нас. Прирастают выселки и людьми и конями. Добрый знак от Господа! Ну, Ненила, готовьте нынче праздничный ужин. Вернутся наши мужи от князя, имя будем жеребчику давать. И в монастырь сообщить надобно. Прокл да Втор, снаряжайтесь, ступайте до отца Амвросия с доброй вестью. Да Клещика возьмите. С Богом!

45. Князь Ингварь послал гридя за приехавшими из-за реки гостями. Выслушал подробный рассказ старосты Скворца, велел дьяку записать основные моменты и собирать народ на торжище для княжьего суда над разбойниками.
Бирючи в разных концах Фатьяновки закричали княжий указ. Народ, оставляя домашние и другие дела, потянулся к возвышенному месту, на котором гриди постелили ковёр, поставили большое красное княжье кресло на медных львиных лапах, и встали по бокам его для караула.
– Смотри, Волк, прямо как при князе Юрии обставляют суд. Токмо и торжище не велико, и народу много менее, и пышности былой не видать. Поглядим, как Сам-то порешит дело с татями: по старинной строгости, али что новое покажет.
– Дык, сказывали насельники, что и смертоубийство произошло, и борти их пограбили, и запасы изрядно выкрали. Да два разбойника своих сами порешили, да потом и в бега подались.
Князь вышел к народу одетый в дорогое корзно с опушкой из соболя, и в червлёной шапочке, отороченной тоже собольим мехом, в муравчатых сапожках на золочёных каблуках, с бармами на груди. Чинно уселся на своё почётное место и повелел огласить дело. Рядом с князем встали Скворец, Третьяк и Серафим. Слушали со вниманием, напряжённо вглядываясь в лица пришедших на суд людей: так ли поймут жители суть, одобрят ли.
Татей поставили на колени перед народом, развязав им рты, освободив от пут руки и ноги. Не спешил Ингварь, обстоятельно выспрашивая подробности, уточняя детали. Услышав, что один из грабителей и борть обкрадывал, побелел от гнева, но ничего не сказал. Когда Скворец стал рассказывать, как сбежали Ворон с Казей, в толпе произошло какое-то движение. Чернявый худой мужичок в новой рубахе с толстым кушаком стал расталкивать народ и выбираться из толпы. За ним, озираясь по сторонам, пробиралась женщина в нарядной душегрее со злобным взглядом маленьких острых глаз и тонкими сжатыми губами. Серафим увидел разбойника, который вчера, приставив нож к горлу Ждана, выбегал из подземелья, выход из которого инок сторожил.
– Держите, держите татя, это он сбежал с награбленным добром и зарезал своих же на берегу! Толпа забурлила вокруг убегавших, мужика схватили, а женщина, воспользовавшись суматохой, затерялась среди других жителей.
Суров был приговор князя: грабителю бортей и Ворону без покаяния приговорили к уплате подати и к казни.  А остальных разбойников – покаяться, вернуть добро, что награбили, и отправить в Орду, в полон.
Хмурые, с тяжёлым грузом в сердцах, возвращались домой мужчины выселок Спас-Зарецких. Да, они защитили своих женщин и детей, свои жилища, но горькое чувство, что пролита кровь людская, не вражеская, а русская, православная, не давало им радости, омрачало их победу над татями.

46. – Ты, Вторушка, почто не весел, о чём думу думаешь? – Спросил отрока Прокл, пока они шли по лесу.
– Да вот Красава сильно занемогла. Когда-то она поправится?
– Ну, с ней и дед Илия, и скоро Настёна поднимется в светёлку, проведает. Никто её одну не оставляет, все поддерживают. Так что шагай шибче, быстрее до монастыря дойдём. А ты, Клещик, устал что ли? Давай понесу на плечах. Скоро болото будет, вместе перейдём по кочкам.
В монастыре встретили Прокла и ребят как дорогих гостей, перед трапезной, на стол под высокой раскидистой липой поставили им конопки со снедью, да квасу налили крыжовенного. Отец Амвросий с улыбкой благословил принёсших радостную весть, потом оставил Прокла для расспроса о том, как поймали татей, а Клещик и Втор подошли к сидевшему за небольшим столиком богомазу Алепе. Перед иноком стояла на  подставке икона Божьей матери с младенцем, лежали кисти, тряпочки для их протирки, масло в малой корчажке, а в конопках – краски. На Втора повеяло чем-то родным, давно позабытым, но знакомым. Он остановился около Алепы, стал внимательно наблюдать за работой богомаза, и вдруг очень ясно представил себе отца: тятя сидит за столом, перед ним лежат нарядные бармы со сломанным затвором, а отец аккуратно щипчиками поправляет затвор, потом припаивает к нему недостающее звено. И так захотелось отроку тоже попробовать написать образ Богородицы, что сильно-сильно застучало его сердечко, а потом замерло.
– Дяденька Алепа, дозвольте попробовать хоть разочек прикоснуться к образу кисточкой. Я не испорчу, я только вот эти две складочки на омофоре белилами дорисую, ну, Бога ради, дозвольте!
Удивлённый живописец внимательно посмотрел на паренька:
– У тебя кто-то в семье иконы писал, или утварь расписывал?
– Тятя был златоделом, учил меня и камень обтачивать, и у колец височных застёжки чинить, и перстни поновлять. Я не испорчу, дозвольте, дозвольте.
– Ну, садись рядом, руки тряпицей оботри, кисть вот так бери, тонким кончиком краску чуть смешай, потом прицелься, мысленно на доске проведи черту, а уж после слегка коснись кистью вот тут, на складочках. Надо же, ведь точно всё повторил. А ну, ещё вот здесь и здесь! Да ты на лету всё схватываешь. Погоди, сейчас принесу тебе досочку, погоди.
Пока Алепа ходил за доской, Клещик подошёл ближе, с интересом стал рассматривать кисти, краски в корчажках, хотел было потрогать их, но с испугом отдёрнул руку от стола, так как
Богомаз вернулся с небольшой доской, покрытой белой грунтовкой, укрепил её на подставке, протянул Втору уголёк и приказал:
– Начерти-ка голову, потом тулово, да пропорции соблюди. Ай, молодец! Ну-ка, теперь начерти весь образ. Не суетись, вернее ставь руку, глазом замеряй, глазом. Так, так, – почесал в затылке, потеребил бороду, потом внезапно предложил:
– Оставайся-ка ты, паря, у нас в монастыре. Подмастерьем тебя возьму, всем премудростям, что сам знаю, обучу. И мне верный помощник нужен, и у тебя дело в руках будет на всю оставшуюся жизнь. Да какое богоугодное дело!
У Втора закружилась голова, словно неведомый огонь загорелся в груди, руки стали лёгкими, словно крылья, а слова замерли в горле.
– Тятя был бы горд, он бы одобрил. Но как же Красава? – Подумал отрок. Смятение охватило Втора. Руки задрожали. Глухим голосом паренёк произнёс:
 – Надо у отца моего приёмного разрешения спросить, да в выселках со старостой обсудить. Дозвольте после ответ дать.
Алепа разочарованно развёл руками: – Что ж, не сам ты пока себе хозяин, понимаю. Да по нраву ли тебе дело-то? С охотой ли пойдёшь ему служить?
– По нраву, по нраву. Тятя был бы жив, точно бы одобрил. Ждать будете?
– Ждать буду. Решайся. Конечно, посоветуйся с домочадцами, собери пожитки и возвращайся ко мне. Всему, что сам знаю, обучу. А там и отец Амвросий направит на путь нужный. Он много вперёд видит.
Прокл вышел из кельи отца Амвросия задумчивый. Молча взял за руку Клещика, кивнул Втору и медленно пошёл по направлению к тропинке. Отрок видел эту задумчивость и не рискнул прервать размышления приёмного отца. Так молча и дошли они до болота, перебрались по кочкам на другую сторону, и только тут мужчина оставил свои мысли, улыбнулся ребятам и сказал:
– А жизнь-то продолжается! Сколько мы перенесли горя и невзгод, а ведь выстояли, и дальше живём. А у вас-то всё впереди, родные мои, всё впереди! Пойдёмте скорее, будем со всеми имя конику искать! Пойдёмте!
 
47. Пока плыли по Оке домой, решали мужи задачу, что задал им в тайном разговоре Ингварь.
– Большое доверие оказал нам князь: предложил отправиться вместе с ним искать новое место для столицы княжества, – сурово произнёс Бирюк, – верно он решил, что на старом месте, на пепелище, негоже это делать, хоть некоторые Рязанцы и пытаются отстроиться. Кром должен стоять и на высоком берегу, и на реке, и защищён быть с других сторон. Что думаешь, Третьяк?
– Когда с дружиной старого князя бывали мы в Переславле-Рязанском, там место подходящее, две речки: Трубеж да Лыбедь, да Ока рядом. И берег высок и обрывист. Туда бы съездить, поглядеть, как да что. Да и проплыть по Оке и вверх и вниз хорошо бы. А что, Серафим, поплывёшь с нами? С твоей мудрой головой и умелыми руками мы сдружились, своим давно стал. Да и пораскинешь, где храм воздвигнуть потребуется. Как ответишь?
– Отпустит отец Амвросий, поеду, почему не поехать. И мир посмотрю, и вам пригожусь. Пока жатва не началась, можно и доброе дело сделать. Князь-то с гридями на третьей заре отправится? И мы с ним. Глядишь, и разбойничков каких по пути изловим, чтоб людям жить не мешали.
–  А я займусь с отроками починкой изб. Работы не много, но ребят надо приучать хозяйство поновлять, да за огородами присматривать. Хотя, тут жёнки и сами управляются неплохо. На том и порешим, – закончил разговор Скворец.

48.  – Ну, Красавушка, давай листики-то сниму с твоей раны, да новые привяжу, ты уж потерпи малость, – ласково проговорил Илейка, – жар спал, знак добрый, попей ещё отвару целебного. Бог даст, завтра и встанешь, и на жеребчика нашего полюбуешься. Уж такой ладненький, такой тонконогий! Вот гадаем, как назвать-то малого.
– Спасибо Бог тебя, дедуля, к жизни меня возвращаешь и лечением своим и весточкой радостной про коника нового. А что, приехали ли наши посланники от князя? Добрые ли вести?
– Приехали, приехали. Вести-то добрые: татей наказали, даже Ворон попался. В кушаке у него много добра было зашито. А вот Казя, злобная баба, сумела скрыться. Показал супруг-то её, что это она двух татей порешила, сама ножичком-то прирезала. Вот тебе и баба. Да Господь всё видит, накажет жестокосердую. Да тут просится к тебе воин один, да сумлевается, прикажешь ли впустить его? Ну, зарделись щёчки-то, не смущайся, позову, позову. Дожидайся.
 49.  Несмелый стук раздался в дверь горницы. Красава присела на ложе своём и звонким от волнения голосом крикнула: «Жду тебя!».
На пороге, пригнувшись, остановился Третьяк. На лице его застыли и удивление, и радость, и сомнение: так ли он понял возглас девушки?
– Пошто остановился? Проходи, гостем будешь. Садись, лавка длинная, места хватит, – лукаво произнесла Красава.
Большие и сильные руки воина мяли шапку. Ох, как много нужно было сказать ему девушке, да куда подевалась смелость бывалого  дружинника воеводы Коловрата, не ведавшего сомнений в бою? Переминаясь с ноги на ногу, опустив ясны очи долу, словно девица, спросил Третьяк:
– Выслушаешь ли меня, постараешься ли понять и дать откровенный ответ на вопрос мой?
– Да почему ж не выслушать? Конечно, выслушаю. Да прежде чем ответ давать на любой вопрос, подумать надобно, ежели вопрос особо сложен. Ну, не хочешь присесть, говори стоя, внимаю тебе, сокол ясный.
Такое неожиданное обращение ещё больше озадачило парня, но, собрав всё своё мужество, Третьяк начал речь.
– Не мастак я говорить-то, проще мне на коне в бою рубиться, да работу какую руками творить, но и молчать далее нет мочи. Понимаю, стар я да увечен после битв, не такого тебе мужа надобно и по красоте твоей, и по характеру, да запала ты в душу мою. Что бы ни делал, куда бы ни шёл, а всё стоишь у меня перед глазами, всё слышу голос твой переливчатый, всё думу только о тебе думаю, – выдохнул, набрал полную грудь воздуха, и резко произнёс –  пойдёшь ли за меня? Станешь ли супружницей моею, чтоб в одной упряжке всю жизнь ходить? Обет даю, беречь и жалеть. Ждать ответа, али нет?
Не поднимая головы, зажав накрепко шапку в руке, до хруста пальцев в деснице, замер в ожидании ответа девушки. А она встала с ложа, где победила огневицу, медленно подошла к  Третьяку, положила руки ему на плечи, заглянула в глаза парня, и произнесла тихо, но словно жаром обдала:
– Жаля мой, лучше тебя никого нету. Буду тебе и женой верной, и Берегиней. Согласна я. Ступай к батюшке, да проси руки моей смело. И дедушку Илейку с собой для порядку возьми. Иди с Богом!
Развернула воина к двери и слегка подтолкнула к выходу. Ошеломлённый таким ответом, ещё не верящий своему счастью, вышел Третьяк из горницы, постоял, снова вздохнул полной грудью и, словно обретя крылья за спиной, помчался искать Прокла, чтобы просить отца отдать за него единственную дочку.
50.  – Стой, витязь, почто спешишь, как на пожар? Красаву-то в добром здравии оставил? – окликнул Третьяка Илия.
– Прости, старик, тебя и спешу найти. Велела сама мне вместе с тобой идти к Проклу, просить руки её, ответ дала, не отказала. Голова от счастья кр;гом пошла. Стань сватом нашим, дедушка Илия.
– Сватом стать – честь великая, да и Красава на глазах моих выросла, умница, хозяюшка, хоть и бедовая. Да и как ей не быть такой, матушку-то в пожаре рязанском потеряла, всё сама, да сама путь свой прокладывала. Да и ты воин хоть куда, с воеводой Коловратом в дружине Рязань оборонял. Идём, молодец, идём.
Прокл и Втор починяли дверь в сени, которую тати, когда выламывали, повредили. Клещик рядом из щепок выкладывал колодец. Увидев подходивших, они удивлённо приостановились в ожидании разговора.
 – Ну, отец, заводи гостей в избу, важный разговор к тебе есть, не у порога же стоять, дела решать, – проговорил, улыбаясь, Илия.
У хозяина в груди пробежал лёгкий холодок, беспричинно вспотели руки, державшие топор. Всадил его резко в чурбак, приоткрыл дверь, пропустил вперёд гостей, обтёр руки о подол льняной рубахи и молча прошёл вслед за остальными. Со страхом и волнением тихонько прошмыгнул Втор, а Клещик с улыбкой притворил дверь и тоже встал у порога в ожидании интересного разговора.
Не впервой было Илейке участвовать в сватовстве, знал и чин, и присказки с прибаутками, и порядок обряда. Правда, без народа всё свершалось, но все насельники были при делах. А предстояло  узнать, как отец отнесётся к выбору дочери, к решению жениха. Это было только начало сговора.
Пока шёл этот сговор, пока соблюдались обычаи, Втор замер у порога и словно окаменел. Он не слышал ни вопросов, ни ответов, не видел ничего, что происходило в избе. Только в голове гулко стучало: Красава! Красава! Красава! Горло сжали тиски боли, руки повисли безжизненными плетьми, ноги налились тяжестью, словно были вытесаны из камня. Жизнь на мгновение улетела из отрока, оставив его стоять соляным столпом. Не слыша ничего, он только каким-то внутренним чутьём понял, что жить в этом доме  больше не сможет. Когда гости вышли, и Прокл обратился к приёмному сыну с вопросом, только тогда очнулся Втор.
– Батюшка названный, Христом Богом молю, отпусти в монастырь к богомазу Алепе. Там я нужен, там моё место, хочу идти тятиной дорожкой, красоту творить.
– Да пошто ты, Вторушка, так стремглав собрался? Монастырь – это уход от жизни, от радостей её. Жизнь там трудная, суровая. Нам они сильно помогли, когда Рязань порушили, выжили и мы, и другие прибившиеся к ним люди, но теперь-то облегчение пришло, подрастёшь чуток, найдём тебе невесту, детки пойдут, мне внучата дорогие. Род свой продолжишь, память о матушке и батюшке сохранишь. Куда заспешил-то?
Упрямо мотая головой, ни на какие уговоры не соглашался отрок, только пообещал Проклу, что без благословения приёмного отца не станет постригаться в монахи. Задумался опекун над желанием Втора, да новость о замужестве дочери тоже обеспокоила его. Пошёл на беседу к старосте Скворцу решать сразу два вопроса: и про свадьбу и про уход отрока в монастырь.
А Втор, почему-то выхватив из чурбака топор, побежал с ним за ограду в лес. Сколь долго длился его побег, он не знал. Когда кончились силы, сдавило жёстко грудь, упал паренёк возле покляпой берёзы на зелену траву и зашёлся в горьком плаче, не стесняясь ни крика своего, ни слёз, ни бессилия что-то изменить. Выплакивал он и сиротство своё, и несбывшееся счастье любви, и нерождённых в будущем деток, и холод одиночества. Но вместе с этими слезами вырастало в душе его чудо чудное, диво дивное –
умение видеть мир внутренним взором добра, любви и красоты, и острое желание поделиться с другими людьми божественным этим светом. Выплакав своё горе, Вторушка прижал к груди топор, словно единственного друга, не оставившего его в беде; погладил висевшего у него на шее рядом с крестиком православным вырезанного из зелёного камня коника, сработанного его батюшкой-златоделом, и неожиданно увидел, как переливается всеми красками лета зелень листвы, лазоревая чистота неба, мягкий бархат мха у его ног. Услышал лёгкий разговор птах в кронах деревьев, мягкий всплеск волн реки, тихое потрескивание старой берёзы. А где-то высоко с неба глядели на него то ясный лик отца, то доброе лицо матушки, то грустное – Красавы. Он пытался запомнить каждое.
Но всю свою оставшуюся жизнь будет богомаз Втор переносить эти лица на грунтованную доску и искать Лик Господа, лик Богоматери, лики Святых Угодников. А люди, молясь перед иконами его письма, станут благодарить Бога за дарованное им счастье жить.
51. Раздобрел папский легат от спокойной да сытой жизни. Читает привезённые с собою книги о травах да ядах, ведёт беседы с местными знахарями, выпытывает у них всё о снадобьях, об особенностях их действия на местных жителей и на пленных русичей. Особо его интересуют яды, работающие не сразу, а через определённое время, чтобы человек, побывавший в Орде, умер бы после отъезда из владений хана. Внимательно прислушивается к разговорам на базаре. Из тайных посланий Папы знает о том, что творится в холодной и непонятной Руси. Ждёт своего часа и, конечно, дождётся. И приезд сюда того, кого ждёт Франческа, осуществится. И руки легата сотворят своё недоброе дело. Но это будет ещё не скоро. И никто не свяжет гибель князя русичей с посещением Орды. Легат умеет ждать. Папа умеет убирать неугодных ему правителей, не захотевших подчиниться Престолу.
52. В этот тёплый тихий летний вечер за длинным столом во дворе собрал Скворец жителей монастырских выселок на совет, обсудить да обрядить важные дела. Рядом со старостой расположились воины: Бирюк, Пётр и Третьяк. С другой стороны – старый бортник Илия и Прокл. Настёна привела слабую ещё после огневицы Красаву. Рядом нянька Ненила и пришедшие с ней из Уродова три женщины, а уж потом отроки Ждан, Рюма, Белян и Втор,  задумчиво и отрешённо глядевший перед собою. Мирославу, Клещика и других ребятишек поменьше послали поиграть к дому Скворца, недалеко от схода.
– Поклон всему честному люду и доброго здравия, – начал староста, – настала пора обсудить дела наши житейские и порешать, как жить дальше будем. Спасибо всем мужам, и жёнкам, и отрокам за труд на сеножатях: корм и коням и скотине обеспечили. Спасибо и за храбрость. Отстояли выселки от татей-грабителей, и людей и добро защитили. Тут и отроки наши и Красава показали и ум свой, и отвагу. Да и монастырские помогли. Спасибо всем. Обратился к воинам нашим князь Ингварь. Задумал искать новое место для стольного града, хочет перенести Рязань в более удобное место. Отпустим ли Петра, Третьяка и Бирюка на седьмицу поездить с князем и его дружиной по Оке, пока работ в поле нет?
Поговорили потихоньку меж собой, покивали головами: пущай поищут. Должен город возродиться, жить Рязани!
– Теперь ещё дело: просится отрок наш Втор отпустить его на обучение к богомазу Алепе в монастырь. Сам иконописец приглашал, увидал в пареньке дар. Не у каждого есть такой. Да и отец его был искусным златоделом. Хочет Втор продолжать это  семейное мастерство. Думаю, надо уважить просьбу. Ну, а передумаешь, парень, всегда к нам вернёшься. Родным стал всем. Согласны?
С сомненьем и раздумьем обсудили просьбу отрока, но уважили её, дали добро.
 – Ну, дальше пойдём. Радостью поделились Третьяк и Красава: сговор первый был у них. Будем готовиться к сватовству и свадьбе на Покров, как и положено по русскому обычаю.
С улыбками встретили насельники выселок это известие.
– Доброе дело, семья родится, – закивал головою Бирюк.
– Давно пора, – радуясь за друга, похлопал его по плечу Пётр.
– Дай-то, Господи, добрая весть, – зашумели жёнки.
Только Втор сидел молча, с застывшим лицом. Но на него никто внимания не обратил.
– А теперь пришла пора нашему жеребчику, нашему первенцу имя подыскать. Помните, от имени и направление жизни зависит, и удача в ней. Давайте и ребяток кликнем, пусть предлагают тоже.
Заспорил по-доброму народ, зашумел: Дубыня, Мечислав, Нагломорд, Боримир, Гоготал. К Скворцу подошла Мирослава, потянула его за рукав, и тихонько произнесла:
– Тятенька, жеребчик такой славный, такой милый, пусть будет Милован!
– А что, девочка дело говорит! Милован! Может, на этом и порешим?
– Точно, пусть будет Милованом! Поддержали и мужчины и женщины.
– Ну, вот и добре! А теперь, жёнки, накрывайте стол, вечерять будем!  ЖИЗНЬ-ТО ПРОДОЛЖАЕТСЯ!


                Заключение 
Да, жизнь продолжалась. За столетия выселки Спас-Зарецкого монастыря превратились в большое многолюдное село Спасское на берегу старого русла полноводной красавицы Оки, со своими церквями, торговлей, со своим укладом жизни. Преобразуя карту России, Екатерина Великая в 1778 году повелела дать селу статус города Спасска и перестроить его строго по плану. Параллельные улицы тянутся с востока на запад, вдоль старицы Оки,  перпендикулярные – с юга на север. До 21 века город был, в основном, одноэтажным. Многие его дома украшали резные наличники, почти у каждого находилось либо крылечко-фонарь, тоже с замысловатой резьбой, либо лавочка у ворот. Все фасады выходили строго на улицу, а за каждым домом посажены сады и огороды. Вдоль  улиц, отделяя дорогу от тротуара, росли деревья и кусты. В советское время на картах он обозначался как Спасск-Рязанский. До десяти тысяч жителей проживало в шестидесятые – восьмидесятые годы двадцатого века в городе. От старых времён не осталось письменных источников, мало сохранилось артефактов, только народные предания да язык донесли до нашего времени топонимы. От старицы Оки, там, где раньше стояла пристань, идёт переулок, который называется Семикинский проезд, хотя Семикино болото к семидесятым годам двадцатого века высохло и на его месте построены жилые дома. Менее полноводными стали разливы Оки, но старожилы по-прежнему называют порожек, что шумит по весне – Бычок. А длинное и глубокое озеро на заливных Окских лугах носит странное имя Ошково (в переводе с финно-угорского языка – Бычье).
После известных оптимизаций здравоохранения и образования количество жителей резко сократилось, особенно уменьшилось количество тех, кто работал в этих отраслях. Сейчас в Спасске насчитывается около шести тысяч жителей. И название «город» заменено на «городское поселение». Но спассчане не теряют надежду, что после временного периода угасания, как и много веков назад,  город снова расцветёт.  Ведь жизнь-то продолжается.

                Историческая справка
 На высоком правом берегу Оки, примерно напротив города Спасска, лежит городище Старая Рязань. Оно занимает колоссальную площадь почти в 70 гектаров и приподнято над рекой на 45 метров. Ограниченное крутыми склонами оврагов и обнесённое земляными валами, городище создаёт ощущение полной неприступности.
Старая Рязань упоминается впервые в летописи в 1096 году. Город был почти полностью деревянным, существовало только три каменные постройки (Борисоглебский, Спасский и Успенский соборы).
Старая Рязань строилась не сразу и состояла аж из трёх городов: Северного мыса (КРОМ), Среднего города, обнесённого валом и рвом, и бескрайнего Южного городища. Город общей численностью населения в 8 – 12 тысяч человек имел все шансы стать столицей древней Руси, в эпоху расцвета он был сопоставим по размерам с крупнейшими городами Европы.
21 декабря 1237 года город Старая Рязань, продержавшись пять суток, пал, был разграблен и сожжен дотла войском Батыя, а его жители зверски убиты.
По официальной версии (как утверждают археологи) Старая Рязань после разрушения ханом Батыем в 1237 году больше не восстанавливалась. Никаких построек с тех пор не сохранилось.
Существует версия, что русские люди в XIV-XVII веках банально путали Переславль-Рязанский и Старую Рязань, которой уже не существовало.
В настоящее время Старая Рязань — некогда столица древнего Рязанского княжества — выглядит как бескрайнее поле, обрамлённое рукотворными насыпями оборонительных валов. Здесь не осталось никаких построек. Только при раскопках археологам удалось найти сокрытые в земле фундаменты древних храмов. Кстати, на сегодняшний день археологами изучено лишь 10% площади городища.
Археологами найдено большое количество застёжек от книг. Что может быть доказательством грамотности жителей Рязани. Два фрагмента берестяных грамот найдено на подоле, где протекает небольшой ручей. Сухая песчаная почва не сохранила других фрагментов.
 Если вскарабкаться на южные валы, можно увидеть село Шатрище, лежащее по ту сторону от оврагов Чёрной речки у южной окраины города. Именно там, в декабре 1237 года, всё пространство до горизонта было усеяно шатрами войска Батыя. А ночью у каждого горел костёр, наводя ужас на жителей города, видимо, представлявших свою незавидную участь.
В наши дни у подножия городища Старая Рязань вдоль реки Оки раскинулась одноимённая деревушка с несколькими постоянными жителями. Главный письменный источник — «Повесть о разорении Рязани Батыем». Этот текст — главный документ, донёсший до нас историю обороны города и весть о подвиге Евпатия Коловрата и его дружины. Непонятно, кто и когда написал «Повесть о разорении Рязани Батыем». Но известно, что автор записал устное предание далёкой старины через триста лет после события. Это самый старый из дошедших до нас документов. Кстати, до сих пор неизвестно ничего о том, где произошла великая битва дружины Коловрата с войском Батыя, и где лежит тело богатыря. ( Уточняю: есть упоминания в трёх летописях о нашествии войск Батыя и разорении Рязани).
Старожилы близлежащих сёл рассказывают истории о том, что недалеко от Старой Рязани в лесном массиве (в народе место называется «Ласки») в годы войны видели немецкий специальный отряд, заброшенный мистической организацией Аненербе на территорию Рязанской области в декабре 1941 года и искавший здесь легендарный меч-кладенец, который, по преданию, подарила дева Февронья князю, своему мужу. А чёрными археологами при раскопках фундамента древнего Борисоглебского собора, говорят, был обнаружен череп с нацистской каской (якобы останки одного из этих диверсантов).
  –  Могу смело утверждать, что по воспоминаниям моей мамы, Судницыной В. И. и моей первой учительницы Левковой З. Д., проживавших  в декабре 1941года в г. Спасске, что в это время над городищем Старая Рязань, в сторону села Ласково Рязанской области, с самолёта был выброшен фашистский десант парашютистов. Нескольких расстреляли в воздухе, несколько человек приземлились. Что с ними стало – официально не сообщалось. Спасский район не бомбили, хотя фашистские самолёты пролетали над ним, т. к. враг дошёл до Михайловского района. Моя мама дежурила с другими жителями по ночам (работала в РайФО), чтобы уничтожать, если станут бомбить,  зажигалки и пожары. Многие старожилы удивлялись: что было нужно немцам в чистом поле, да ещё у нас в тылу? Но «Сказание о Петре и Февронье» говорит, что жили его герои как раз в этих местах (Февронья из села Ласково, она передала легендарный меч мужу).
  «В 1822 году при опахивании крестьянами дороги на Южном городище Старая Рязань, рядом со Спасским собором, был найден клад. Он получил название «Рязанские бармы». В состав клада входили высокохудожественные украшения из золота. Теперь всё это добро хранится в Оружейной палате Московского Кремля.
Всего на территории Старой Рязани было найдено 17 кладов, может быть и больше. К сожалению, ни один из кладов, найденных на Старой Рязани до XIX столетия, до нас не дошел.
Глядя на крест, возвышающийся над братской могилой защитников Старой Рязани, где было захоронено более 300 жителей города, вспоминается легенда про Авдотью Рязаночку, которая не побоялась отправиться за своими близкими в Золотую Орду. Упоминание об Авдотье Рязаночке встречается в исторической песне, сложенной, по - видимому, в середине XIII века, и сохраненной с некоторыми изменениями севернорусскими сказителями вплоть до XX столетия.

Из материалов археологических раскопок на Старой Рязани
 Братские могилы впервые отмечены при раскопках В.А. Городцова 1926 г. в траншеях восточной части Северного городища (вскрыто 47 погребений), но правильной интерпретации не получили. Раскопки этого кладбища продолжены А.Л. Монгайтом: юго-западная (зимняя) ориентация, повреждения костей рубящим оружием, стрела, вонзившаяся в позвонок одного из погибших, позволили прийти к заключению, что большая группа из 90 погребений связана с событиями 1237 г.
Раскоп 21 расположен на Подоле, на самом краю первой надпойменной террасы – мысу, который образован устьем оврага, выходящим к низкому берегу Оки. Работы проведены в 1977-1978 гг. На раскопе открыта братская могила жертв монгольского нашествия, занимающая всю его территорию (76 сохранившихся погребений). Вся площадь, занятая коллективным захоронением, намного больше и распространяется к востоку и югу, где раскопки не проводились. Погибшие похоронены, как правило, без гробов, в общем котловане гл. до 1 м. Они положены рядами, вплотную друг к другу, в три яруса. Включения угля в засыпке, а также подстилающий захоронения слой угля и обожженной глины, прослеженный в сев.- зап. части раскопа, позволяют предположить, что перед рытьем братской могилы смерзшуюся землю разогревали кострами.
Ввиду неудовлетворительной сохранности костей, из 76 погребений удалось установить пол и возраст у 34 + 6 детских – итого 40. Среди них преобладают молодые мужчины – главные защитники Рязани (11) и женщины от 35 лет и старше, по тем временам считавшиеся пожилыми, которых монголы не брали в плен (10). Мало девушек (1) и молодых женщин (3), а также юношей (5), которые становились невольниками завоевателей. Незначительное число пожилых мужчин (4) объясняется тем, что в те времена немногие доживали до 40 лет. Хрупкость костей не способствует сохранности скелетов очень маленьких детей (6). Следовательно, изученные Т.И. Алексеевой краниологические серии из старорязанских братских могил отражают не столько половозрастной состав городского населения, сколько пунктуально разработанную репрессивную систему монголов. Мужчин, взятых в плен, за исключением квалифицированных ремесленников, зверски убивали, женщин, отроков и детей обращали в рабство.
Пленникам рубили головы (обилие отдельных черепов на р. 21, их скопления у Спасского собора, в саркофагах и гробах Борисоглебского), отрубали кисти рук: в женском п. 6, например, правая рука резко согнута к плечу, а кости ее кисти лежат на поясе. Открыто захоронение мужчины с маленьким ребенком на груди (п. 19): голова ребенка лежала на правой руке мужчины, а левой он прижимал его к себе. В некоторых случаях возможны захоронения расчлененных на части тел (п. 38); в п. 48 отсутствует череп, в п. 55 рубящим оружием снесена его верхняя часть, а в п. 16 рассечена верхняя челюсть, а нижняя отсутствует. В п. 18 рубящим оружием повреждена тазовая кость справа и бедро у тазобедренного сустава. Обнаружено погребение беременной женщины: в области тазовых костей мелкие обломки черепа младенца, кусочки ребер и другие косточки (п. 62).
Погребения в братской могиле совершены по христианскому обряду. Ориентировка западная, покойники лежат в вытянутом положении, на спине. Разнообразное положение рук, особенно когда одна, обычно правая (в 16 случаях), или обе (один раз) резко согнуты к плечам, объясняется не отходом от христианских канонов (старались скрещивать руки на груди или животе), а тем, что трупы долгое время пролежали «на земле пусте, на траве ковыле, снегом и льдом померзнувшие». Их хоронили в закоченевшем виде.
Раскоп у Фатьяновки расположен на правобережье Серебрянки, на самой вершине Соколиной горы, где в XIX – нач. ХХ в. располагалась усадьба помещиков Стерлиговых. Раскоп пл. 100 м2 находился в 20 м к вост. от главного фасада двухэтажного барского дома, в настоящее время разрушенного. Работы проведены в 1979 г.
Здесь открыта та же картина, что на р. 21: часть обширной братской могилы жертв монгольского нашествия. Был вырыт общий котлован гл. до 1,3 м, убитых клали рядами, без гробов (в пределах раскопа – 4 ряда) и в 3 яруса друг над другом; каждый ярус слегка присыпали землей.
Всего вскрыто 67 погребений. На основе изучения костных материалов половозрастные определения выполнены А. А. Петруцким. Половозрастной состав убитых показателен и в целом совпадает с братской могилой на р. 21. Преобладают мужчины (20) в возрасте от 30 до 40 лет, самому старшему 45-50; среди женщин (22) почти нет моложе 25 лет, большинству от 30 до 40, в трех случаях 55-60 лет. Детских погребений 10. Полностью отсутствуют захоронения юношей и девушек: эти категории пленников не подлежали уничтожению и были угнаны монголами.
Драматическая картина тотального разгрома Рязани, открытая раскопками, полностью соответствует рассказам восточных и древнерусских источников о завоеваниях Чингисхана и его преемников, проводивших планомерную политику выжженной земли и массового террора.
(Свидетельства письменных источников о разрушении Рязани полностью подтверждаются археологическими материалам).
Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси.
Даркевич В. П., Борисевич Г. В. Древняя столица Рязанской земли.


На чём основано моё убеждение, что в 1237 году Рязань сожгли войска хана Батыя (Почему я не согласна с утверждениями авторов альтернативных теорий)

1.«Нет захоронений воинов Батыя». – Да, и не должно быть. Другое мировоззрение, другая религия (не ислам в то время). Это христиане обозначают могилы холмиком, ставят крест или памятник, чтобы приходить и поминать усопшего. Не так и у Чингиза, и у Батыя: могила Чингизхана до сих пор не обнаружена, т. к. по месту захоронения пропустили табун коней, а похоронную команду всю перебили: никто не должен нарушить покой ушедшего в вечность. Почему в Рязани должно быть по-другому?
2.«Потери ордынцев были значительно меньше потерь горожан». – Да, т.к. на штурм вперёд посылали пленных под страхом быть убитыми в спину стрелами. Это они гибли перед крепостями, заполняя телами рвы, а уже потом вступали в бой войска.
5.«Не было возможности прокормить огромную конницу». – Это умозаключение тех, кто никогда не бывал на берегах Оки, ни в Старой Рязани, ни в Спасске-Рязанском. Зимой долгие годы с высокого берега города открывался вид на Приокские заливные луга: они напоминали огромную детскую песочницу со множеством игрушечных пирожков: до горизонта все луга были покрыты стогами первоклассного сена. Луга и в советские времена кормили красную кавалерию. Сейчас весенний разлив бывает не каждый год. Укосы травы стали беднее, сено спрессовывают, в стога не ставят.
6.«Лошади ордынцев не могли преодолеть такие большие расстояния, не могли добыть себе корм из-под снега, т. к. не были подкованными». – Ну, не за один месяц они продвинулись к Рязани. Были битвы и с Волжскими Булгарами, и с народностями, встретившимися на пути войска. А вот про особенных невысоких, необычайно выносливых, покрытых тёплой, длинной шерстью ордынских лошадок упоминали путешественники, встречавшиеся на пути войска. Также они говорили об устройстве копыт коней, похожих на оленьи. Их и подковывать не надо было. И наступать ордынцам было удобнее зимой, лошадки за лето откормились, дали приплод. А это и жеребята, и кобылье молоко, которое всегда с собой.
7.«В эти годы на Руси стояли жуткие морозы и лежали глубочайшие снега». – А вот и нет! И по вычислениям современных метеорологов, и по воспоминаниям путешественников в 1237 году снежный покров составлял примерно 25 см., а температура декабря и января – минус  11 градусов.
8.«Нет письменных источников того времени, подтверждающих факт сожжения Рязани Батыем». – А их и не может быть: огонь  уничтожил. Но есть упоминания в более поздних летописях. Археологами в раскопах обнаружено большое количество книжных застёжек из кости и металла, что подтверждает грамотность жителей и то, что книги в городе не являлись редкостью.
 И почему не берётся в расчёт устное народное творчество? –          Скандинавским сагам мы верим во многом, эпосу «Манас», – верим, а «Повести о разорении Рязани Батыем», «Авдотье-Рязаночке» – нет? В устном народном творчестве много указаний на его правдивость, в нём собрана народная мудрость и гордость за героев родной земли. В более поздней летописи упоминается имя народного героя Евпатия (Ипатия) Коловрата, даже имя его отца – воеводы Льва – указывается, а некоторые сомневающиеся отрицают дошедшие до нас через века сведения. Так же отрицалось и существование Ильи Муромца, пока в Киево-Печерской Лавре, в «катакомбах», не обнаружили его останки, с чётким указанием на болезнь позвоночника и исцеление от той болезни. «Тридцать лет и три года «сиднем сидел», пока калики перехожие его не подняли на ноги. А «калики перехожие» это не нищие, а странствующие лекари, учёные в те времена.
Рязанцы гордятся своим богатырём – воеводой Евпатием Коловратом. Три памятника поставлены ему на родной земле. Да, безусловно, есть героизация в народных сказаниях, есть украшения, но народной памяти надо доверять. Я доверяю.
9.Археологические раскопки последних лет подтверждают тактику ведения войны войском Батыя. Она идентична тактике войска Чингисхана: отрубленные головы и руки, рассеченные животы и другие особенность останков убитых. Нанесены удары с высоты двух метров, т. е. ордынским всадниками, которые все были на конях. Планомерная политика выжженной земли и массового террора. (См. результаты раскопок).
10.И, главное: В городище Старая Рязань раскопано только 10 процентов его территории. Новые открытия ещё впереди. Об одном жалею, что уже не смогу там больше побывать и увидеть всё своими глазами.


Словарь устаревших слов
Аграф – большая брошь (пряжка) для застёгивания плаща на плече
Бортничество – собирательство мёда диких пчёл, затем – пчеловодство
Бармы – парадные нашейные княжеские украшения
Бирючи – глашатаи
Вёдро – ясная погода
Гриди – воины, дружинники
Городни – мощное  фортификационное сооружен с трёхстенными срубами – осадными клетями с тыльной стороны, заборолами наверху для защитников,  двумя рядами частоколов и с глубоким рвом с напольной стороны
Зернь – много мелких шариков, напаянных на изделие (на колтах – до 5000 штук)
Златодел – ювелир
Заборолы – щиты из брёвен наверху стен для защиты обороняющих стену людей
Итиль – Волга
Калита – кошелёк
Кика – высокий женский головной убор
Корзно – парадный плащ князя
Корчага – горшок
Конопки – крУжки
Кошачий корень – валерьяна
   Кресало – камень для высекания искры, огня
Латка – глиняная посуда с низким бортиком для пряжения (жарения)
Лукоморье – Черноморье
Мягкая рухлядь – шкурки убитых зверей
Муравчатый цвет – зелёный, цвет травы-муравы
Насад (насада) речное судно с поднятыми бортами
Негораздок – недалёкий человек
Онучи – обмотки для ног при ношении лаптей
Оборы – верёвки из лыка или шерсти для подвязывания онучей
Подорожники – здесь: не черствеющие лепёшки
Понёва – женская одежда
Повясла – головное украшение девушки, ободок
Полевик – крынка с ручкой
Порешили – глагол в значении убили
Праща – подобие рогатки, стреляющая камнями
Продыхи – вентиляционные колодца в подвалах и погребах
Попряжить – потушить, пожарить
Сеножати – покосы
Седьмица – неделя по христианской вере
Скань – от «скати», свивать. Свитая проволока, напаянная на изделие
Скорода – луговой лук
Студенец – колодец
Тавлеи – шахматы
Фрески – росписи по сырой штукатурке в храмах
Хозяин – Медведь
Червлёный – золотой