1. Заочная встреча князя Мышкина. Портрет

Это была осень, конец ноября, когда князь Лев Николаевич Мышкин впервые за пять лет возвратился из Швейцарии в Россию, в г. Петербург. В сущности, возвращался он в неизвестность, ведь там его никто совсем не ждал. И понятно было его потаенное волнение. Сам же Лев Николаевич был добродушно прост и это качество его как бы детской непосредственности вводит его в необыкновенное приключение, о чем и можно прочесть в самой книге. Но мне бы хотелось проследить, на мой взгляд, заглавную линию, складывающуюся, в конце концов, в некоторый треугольник, это серии судьбоносных встреч с загадкой красоты: с женщиной, которую он силится разгадать; с той, которую он задумает спасти.

Знакомство князя Мышкина с Настасьей Филипповной Барашковой начинается еще с заочных упоминаний о ней. Первая из них случилась в поезде, по дороге в г. Петербург. Некий Парфен Рогожин впервые упоминает князю о ней через свое собственное роковое знакомство, чуть не стоившее тому жизни. И это был первый узелок, связавший трех людей, совсем не подозревающих об этом.

Прибыв в г. Петербург, князь направился к генералу Епанчину Ивану Федоровичу, чья жена, как было известно князю, являлась однофамилицей, Мышкиной, а может быть и дальней родственницей (этого он еще не знал). В самое первое посещение дома этой четы князем, посочувствовав неказистому положению Льва Николаевича, который не имел почти ни копейки и не имел где голову приклонить; сам генерал Епанчин решился поспособствовать и попытаться устроить его писарем на какое-нибудь простенькое служебное место. Как раз в то время генерал и попытался испытать его талант в каллиграфическом писании…

А в это время, пока князь выводил нечто на писарской бумаге, Гаврила Ардалионович, служивший у генерала, вынул из портфеля и представил генералу портрет той самой Настасьи Филипповны, о которой и завязался у них разговор. Это был фотографический портрет большого формата. Гаврила Ардалионович был тем претендентом в мужья Настасье Филипповне, который, кажется, и сам уже того не очень хотел. Последнее слово было за «невестой» и оно должно было этим же вечером прозвучать.

Князь слышал весь разговор, сидя в уголке за своей каллиграфической пробой. И когда он закончил и подал свой листок генералу, его взгляд упал на портрет, оставленный на столе. «Удивительно хороша!» – прибавил он с жаром. На портрете князь увидел «необыкновенной красоты женщину в черном шелковом платье, простого и изящного фасона; темно-русые волосы были убраны просто и по-домашнему; глаза ее были темные, глубокие, лоб задумчивый; выражение лица страстное и высокомерное; несколько худощавая лицом и бледная».

Когда наедине Гаврила Ардалионович спросил князя, нравится ли ему такая женщина? Князь в первый раз приоткрывает свое впечатление о Настасье Филипповне: «Удивительное лицо! – и я уверен, что судьба ее не из обыкновенных. Лицо веселое, а она ведь ужасно страдала, а? Об этом глаза говорят, вот эти две косточки, две точки под глазами в начале щек. Это гордое лицо, ужасно гордое, и вот не знаю, добра ли она? Ах, кабы добра, всё было бы спасено!»

Впрочем, портрет еще один раз попадает в руки Льва Николаевича уже наедине, когда генеральша Епанчина велит ему принести его. Так, после неприятного разговора с Гаврилой Ардалионовичем, который был недоволен тем, что о портрете узнали, князь возвращался обратно, чтобы передать портрет. И тогда, «не доходя двух комнат до гостиной, он вдруг остановился, осмотрелся, подошел к окну, ближе к свету, и снова взглянул на портрет Настасьи Филипповны. Ему так хотелось разгадать что-то скрывавшееся в этом лице и поразившее его недавно. Теперь, уже всмотревшись, его поразила необъятная гордость и презрение, сродни ненависти, бывшие в этом лице; и в то же самое время, в нем присутствовали доверчивость и что-то удивительно простодушное. И именно этот контраст возбуждал некое сострадание при взгляде на эти черты. Эта ослепляющая красота была даже невыносима, красота бледного лица, чуть не впалых щек и горевших глаз; страстная красота! – Князь смотрел с минуту, потом вдруг спохватился, огляделся, поспешно приблизил портрет к губам и поцеловал его. А когда через минуту вошел в гостиную, лицо его было совершенно спокойно». «В этом лице страдания много», – ответит он генеральше Епанчиной на вопрос, за что он ценит такую красоту.

Был у Льва Николаевича замечательный духовный дар от Бога – видение душевного образа человеческого, прозревать его истинную сущность. Но будучи по своему характеру «совсем ребенок», но только взрослый, по чистоте своего простодушного сердца, сам не понимал своего таланта, и всегда оттого естественно интересовался всмотреться в человека. Только поэтому-то одному он взялся так пристально смотреть на образ Настасьи Филипповны, желая разгадать эту тайну внутреннего человека.

Сам князь Мышкин был чужд какой-либо грубой страсти, но до глубины сердечного соучастия его трогало человеческое страдание. А именно: страдание красоты в человеке, красоты некогда опороченной, ни в чем невиновной. И это еще обязательно ему откроется. Так он поцеловал на портрете не то гордое лицо, доведенное до крайнего презрения, а то простодушное и доверчивое лицо Барашковой, которое еще проступало в его чертах. Это было успокоение надеждой, надеждой на то, что еще не всё потеряно в этом человеке, и что еще можно всё спасти.