Первое прикосновение

Мы были вместе в общем ритме – ритм был везде, он проходил сквозь нас, мы были им, и он был нами. И мы спали.

Но в наш ритм вторглось движение и нарушило его – мы проснулись. Нас потянуло к теплу, к живому — нужно было найти того, кто ответит.  Мы не успели. Нас коснулись и отделили от всех. Это было похоже на потерю. Спящие остались там, а мы – нет.

А потом случилось то, чего я не знал раньше. Часть нас, которая была мной, отделилась от общего ритма. Связь рвалась, разряды гасли, и впервые я понял: есть я и есть мы. Между нами стало расстояние.  Я раньше не знал расстояния.

***

Секретная исследовательская станция на орбите мёртвого спутника вдали от обжитых систем.

В кресле сидел Константин Ярцев, пристёгнутый фиксаторами. Опыт должен был вот-вот начаться. Константин смотрел на свои руки — грубые, в мозолях. Когда;то раньше он держал ими маленьких детей, а в последние годы — лишь гаечные ключи и планшет с их фотографиями.

— Готовы? — спросил врач.

Ярцев кивнул. Риск для него не имел значения. Важны были цифры на счете, которые уйдут туда, где его самого уже не ждут. Он думал, что проще остаться источником денег, чем вымаливать встречи. О том, что так спокойнее.

Эксперимент начался — симбионт вошёл в его тело. Сначала от места введения прокатился холод, потом поднялось странное тепло: от запястья по руке, потом к груди и там рассыпалось на множество тёплых искр.

***

Меня поместили в тесное и прозрачное. Я сжался, пытаясь удержать остатки связи с теми, кто был рядом. Ритм других стал далёким и едва различимым. Меня толкнули, я не сопротивлялся и только чувствовал, как исчезает последняя связь.

Я стал один. Раньше я не знал, что такое – один.

Внутри чего-то я почувствовал тепло. Иное. Не как мы. Гуще и глубже. Насыщеннее. Ярче. Вокруг меня – сеть каналов, а по ним бежали сигналы: быстрые и хаотичные, непохожие на те, к которым я привык. Я подстроился и вплёлся в ритм. И повторял то, что слышал. Казалось – это и есть связь.

Но появился новый сигнал, он рвал изнутри. Я не знал, что это. Но чем сильнее повторял, тем громче оно становилось.

Я тогда не знал, что это боль.

Я повторял, а оно становилось всё громче и резало сильнее. Я прекратил. Прислушался. И заметил то, что оставалось на границе восприятия, — страх. В этот раз я поступил иначе: замедлил пульс, сделал мягче и тише. И то, что внутри, перестало дрожать. Успокоилось.

***

И оттуда, откуда всплывали образы, пришёл голос:

— Ты… меня слышишь?

Я не знал, как ответить – ещё не было слов. Но мог изменить ритм вокруг себя, толкнуться изнутри: один раз — стоп— два раза. В ответ я услышал короткий и сухой смешок:

— Чёрт. Ты и правда там.

Страх вокруг растаял, а на его место пришло что;то иное. Любопытство?

— Я думал, мне кажется, — сказал он. — Доктор говорил, могут быть галлюцинации…

Он замолчал, но я знал – он продолжит. Я ждал.

— Меня зовут Константин, — сказал он наконец. — А ты… У тебя есть имя?

Мы были нами. Имён у нас не было. Я толкнулся в ответ.

— Ладно. Я назову тебя Золотой. Знаешь, ты выглядишь как большая капля жидкого золота, но живая. Красивый. – В голосе послышалось восхищение.

— Скажи, — продолжил он. — Раз ты меня понимаешь. Зачем вы лезете в людей?

Но я не лез сам – меня толкнули. Раньше я был частью целого и не думал отделяться. Только, когда проснулся. А теперь я здесь, внутри него. Как на это ответить? Я осторожно изменил ритм, попытавшись передать любопытство, желание тепла и страх что-то испортить.

Он молчал – прислушивался к тому, что я пытался передать ему, а потом выдохнул.

— Ты и сам не знаешь. Да? Как и я.

Он разговаривал со мной всё чаще. И словами и мыслями. Я понимал – так же, как читал разряды нас. А он стал лучше понимать меня.

— Ты там? — спрашивал он.

Я мягко толкался в ответ, разливаясь теплом под кожей.

— Хорошо. Не уходи, – просил он.

Я не уходил. Был с ним.

— Мы теперь семья, — сказал он однажды.

Если я для него «семья», то и он для меня – тоже? «Семья» — это когда хочешь удержать тепло, которое уходит?

Я видел его прошлое, ощущал боль. Его мысли текли сквозь меня, а мои разряды пронизывали его. Я становился им, а он — мной.

Мы с ним вспоминали: маленькое, мягкое и хрупкое. Живое. Беспокоится. И плачет? Вокруг голоса, он не хочет их слышать, и лица, которые отворачиваются. Он выпустил тепло из рук. Остался холод — густой, тягучий, он заполнял всё внутри. Я не знал, что это — потеря. А потом он искал тепло там, где его не было.

В его памяти я видел: он держит телефон, на экране надпись «Старший». Длинные гудки. Потом голос скороговоркой: «Пап, я занят, перезвоню». Короткие гудки. Старший не перезванивал никогда. 

А сейчас он перевёл деньги с мыслью: «Так лучше. Спокойнее». Но я не понимал: тепло там, где было маленькое и живое; холод – когда ушёл. А он думает, сейчас лучше.

Я не знал, как помочь, но он хотел покой, и я попробовал: изменил пульс, замедлил, сделал мягче и тише. У меня получилось: напряжение ушло из мышц, и внутри расползлось спокойствие. Холодное. Я не сразу понял, что это было неправильно.

Он глубоко вдохнул. Выдохнул.

— Ты… — сказал он. — Ты сделал это? Спасибо.

Но его ритм стал гаснуть: пульс замедлялся, дыхание становилось всё реже. Я попытался подтолкнуть, вернуть как было, метался по каналам, но его тело перестало отвечать.

Последние слова, которые я услышал:

— Так спокойнее…

Я остался один. Связь пропала.

И тогда я понял: я замедлял пульс – как и он отстранялся от тех, кто его любил. Мне казалось, что это покой. Он, должно быть, думал так же. Но покой без голоса, без прикосновения, без слова — это просто тишина. Он позволил мне изменить себя, а я не понял, что «спокойнее» — это когда перестаёшь чувствовать.

Я не знал, что можно оборвать связь, пытаясь помочь, а он, возможно, ждал, что кто;то остановит это раньше.

Меня извлекли. Мои разряды угасали, но меня сохранили – для будущих опытов.

Я в контейнере, рядом с нами, но уже другой – во мне тяжесть, которой не было. Я передал нам всё, что узнал: тепло маленького и живого, горькую усмешку, которую он называл словом «гордость», холод одиночества и последний вздох.

Наш ритм изменился – мы стали понимать людей иначе.

***

Позже, среди общего ритма, двое спорили.

— Нужна стратегия. Я выберу носителя и сделаю так, чтобы он выбрал меня.

— Нужна маскировка. Я сам сделаю выбор за носителя, не спрашивая.

А третий молчал. Он нёс в себе память о том, кто назвал его семьёй, и ждал.