Сказка о кисти, что родила парус

Было жаркое лето. Художник открыл форточку, и внутрь его мастерской влетела ласточка. Сделав круг под потолком, она легко села на край форточки, подставив спинку и крылышки мягкому ветерку.

Ласточка огляделась, повела клювом и, не найдя ничего съестного, уже хотела было улететь, как вдруг услышала тоненький голосок.

— Здра-а-авствуйте, — донеслось со стола. — Я кисть, бабушка Кисть. Только говорите потише. У Мастера сегодня плохое настроение. Муза опять не пришла, а когда она не приходит, он ломает кисти.

— А я надеялась застать здесь раскаявшихся мух, которые бьются о стекло, — пропела Ласточка. — В небе такая духота, что все попрятались.

— Расскажите лучше, что творится снаружи. Я так давно не видела мира.

Ласточка взъерошила перышки.

— В небе тревожно. Все спешат, суетятся. Мне кажется, что здесь спокойнее.

Кисть тихо покачала головкой.

— Не всегда. Позвольте рассказать о себе.

Ласточка подняла одну лапку.

— С удовольствием. Заодно и передохну.

— Время похоже на каплю краски, сорвавшуюся с кисти. Хочется успеть положить её на холст, а она уже разбилась о пол. Когда-то я тоже была молодой.

Я — дитя берёзовой ветки и гривы вороного коня. Мою маму вырезали из берёзы, покрыли лаком. Мой отец же жил в гриве коня, пока его не выстригли и не посадили на деревянную ручку. Так появилась я.

Некоторое время я лежала на полке, а потом попала к этому художнику. Он любил природу. Лишь сердился на музу.

Каждый день он окунал меня в краски. А я рожала детей.

Белила, ультрамарин, умбра... Каждый был другим. Художник — врач, но я — мать. Иногда роды были тяжелыми, но всякая боль исчезала, когда на холсте являлась красота.

Некоторых моих детей унесли далеко отсюда. Другие же до сих пор висят на стенах. Я вижу их, но они уже не принадлежат мне. Живут собственной жизнью.

Ласточка тихонько чирикнула:

— А кто ваш любимый ребёнок?

Кисть ненадолго замолчала.

— Алый парус. Когда я писала его, мне казалось, что где-то существует берег, где люди не боятся говорить друг другу: «Я люблю тебя». Где море разговаривает с песком, а молчание никого не наказывает. Наверное, поэтому он получился таким настоящим.

Ласточка вдруг оживилась.

— Мне кажется, я видела вашего сына. Не так давно, недели с две тому назад, я летела над морем и видела алый парус. Он был не на картине, нет, живой — на ладонях настоящего океана. Ветер играл с ним, а волны что-то нежно шептали ему.

Кисть вздрогнула.

— Значит... он жив.

Она замолчала, молчала и ласточка.

— Знаете... Я родила столько детей, десятки, если не сотню...Я думала... Почему они сейчас не заботятся обо мне одной? Теперь я понимаю... Они не забыли меня. Просто у каждого своя жизнь.

В комнату вошёл художник. Что-то недовольно пробормотал, поднял старую кисть, повертел её в испачканных краской пальцах, тяжело вздохнул.

Хруст.

Он переломил кисть и бросил её в корзину.

Ласточка выпорхнула в открытое окно. А кисть, переломленная жизнью, но воскресшая духом, едва слышно шептала:

— Я всё поняла...