Зорька

Рассказ основан на воспоминаниях Анатолия Ивановича Масолова. Я постаралась сохранить его голос — простой, без пафоса, с детской непосредственностью и взрослой горечью, которая проступает между строк.
Зорька
  Меня зовут Анатолий Иванович. Я родился в апреле 1932 году, в Курской области, в деревне, названия которой уже нет на картах. Моя память — это осколки, которые ранят больно, но я их не выбрасываю. Потому что это всё, что у меня осталось.
Когда началась война, мне исполнилось девять лет. Отец ушёл на фронт в первые же дни, мы с матерью и младшим братом остались втроём. Деревня наша была на пути наступления. Немец отступал — наши наступали, потом немцы возвращались — наши отходили. Деревня переходила из рук в руки несколько раз.
И вот однажды, когда немцы ещё не вошли в деревню, а наши отошли, мать попросила:
— Толя, корова на выгуле, привязана сразу за огородом. Приведи её, пока не поздно.
Я уже понимал — без коровы пропадём, но её не было ни за сараями, ни в конце огородов. Нашёл только вбитую в землю нижнюю часть колышка с застрявшей пулей. За посадками уже начали рваться снаряды. Нашёл я нашу Зорьку у оврага. Она уже привыкла к обстрелам, не поднимая головы, спокойно щипала траву, будто ничего не происходило, и двигалась в сторону передовой. За ней волочился конец верёвки с привязанным обрубком от колышка.
Я подбежал к ней, схватил за деревяшку и мы побежали домой. Когда свистело над головой — я падал, прижимался к земле, корова стояла надо мной и продолжала хладнокровно жевать. Затихало — я вскакивал и мы бежали  дальше. Тогда мы оказались в центре перестрелки, пули с двух сторон свистели над головой. Мы, дети, уже хорошо усвоили страшную науку выживания: свистнуло — падай, затихло — беги.  От паники  помогало  знание — если слышишь пронзительный свист, значит, пуля летит где-то рядом. Свою пулю ты никогда не услышишь. Физика.
 Так мы  короткими перебежками выбрались из под абстрела. Когда мы добрались до двора, мать выбежала, обняла меня, прижала к груди и заплакала. В ушах еще звенело от взрывов, когда я уткнулся лицом в ее теплое плечо и  слышал, как часто и сбивчиво бьется ее сердце. Она гладила меня по голове и приговаривала:
— Живой, сынок, живой. Боже, какой же ты счастливый.
Я тогда не понял этих слов. Понял много позже.